На мягких лапах

— Проваливай!       Человек делает резкое движение кистью, будто рубит наотмашь, прогоняет прочь от себя подступающую к порогу темноту с еë запахами, тревожными шорохами и тяжёлыми агональными стонами.       У человека, конечно, не получается.       Тьма всё равно плещется возле самого порога беспредельным чернильным морем, жадно обгладывает щербатую ступень, и единственное, что её способно остановить — тусклое ровное сияние одетой в пыльную патину лампы. Прямо над головой человека. Как нимб.       Это ест его хуже голода, хуже перебитой, искусанной битым стеклом лапы: человек, коронованный бледно-золотым гало рассеянного света, абсолютно чёрен. Он — сам себе антипод, а тень его, что мостом перекинулась от островка светового пятна сюда, — во тьму, кажется даже чернее, чем ночь вокруг. — Давай, вали!       Он тихо, на грани сипа, скулит. Ему страшно — страшно быть выдворенным обратно во мрак, страшно остаться совсем одному … и это чувство на вкус так ново, — одновременно пусто и кисло. Как оседающий на корне языка шлейф зомана. С такими же последствиями. Это чувство теперь доминирует во всём спектре. Оно. А ещё голод. И боль. — Да ëбаный ты ж в доску, … — Человека странно передёргивает. Будто от удара током.       Он трёт белыми ладонями чёрное, спрятанное ночью лицо, словно облитую огнём голову, и садится на ступень. Раздавленный. Понурый. Как бездомный пёс. Как он. — Я не могу… Не могу тебя взять. Прости…       Как знакомо… Он где-то слышал это… или сам когда-то говорил… Импульс бьёт в мозг острым разрядом: пасть высушивает, резко кидает в жар, у основания позвоночника нестерпимо зудит.       Его тянет, будто за невидимый поводок, тащит к чёрно-золотому идолу. Подойти, поджав под тощее, давно пустое брюхо обрубок хвоста, подволакивая лапу и прижав уши. Заискивающе низко опустив лобастую башку. И скуля. Тихонечко и тонко. Непременно на грани слышимости. Чтобы растравить и без того гипертрофированное (отчего-то он знает, что именно такое) чувство жалости. Чтобы идол поднял глаза и посмотрел. Заглянул в его, — собачьи, затянутые тусклой, лунной плёнкой старческой катаракты. — Знаешь, я вообще-то кошек… Кошек больше люблю, — говорит Человек, чуть касаясь его затылка влажными пальцами, ведёт несмело вверх, к лопатке. — Только у порога, ладно? Если хозяйка узнает — нам обоим кранты.       Если бы он мог говорить, то сказал бы, что тоже предпочитает кошек. Собаки казались ему слишком назойливыми, зависимыми, требующими подтверждения своего бытия в отражении чужих эмоций, и это выглядело как слабость. Как порок. А теперь это стало его проклятием. Его Девятым кругом, только вместо ледяной пустыни Коцита он будет вмерзать в бетонный пол крошечной прихожей, уткнув нос в старые, потрепанные кеды. И смотреть. Смотреть, как человек делает свои человеческие дела. Как живет. Как дышит. Почему-то без него… — Атмосферное давление понижено. Влажность — семьдесят один процент. Ближе к вечеру ожидается резкое похолодание. Высока вероятность осадков. Будьте… — Снег… Человек почему-то любит говорить очевидности как откровение.       Подглядывает в узкую щель между ставнями за плавным хороводом медленно кружащих белых хлопьев. Зябко ёжится, потирая ступню о лодыжку — прямо как муха, что вчера сонно чистила свой убогий фрак у самого его носа. Теперь она, кажется, зимует за обувницей.       Он думает, что снег — это плохо. Ведь Человек, постоянно терзаемый безотчетным чувством вины перед всем миром, ни за что не выпустит его на улицу, оставив дожидаться себя возле порога. Он заботливо оставит отвратительный, пахнущий рвотой паштет и миску с водой и попросит не портить палас и дождаться, когда он придёт после смены. И этим напрочь лишит его возможности быть рядом.       Он не мог вспомнить, почему именно этому Человеку и какая именно Опасность угрожает, но знал об этом с той самой секунды, когда чудовищным ударом взрывной волны его сознание выкинуло сперва из разрываемого на молекулы тела, а потом из лопнувшего прямо по сварочным швам авто. Его «я», распылённое вместе с плотью и железом ещё боролось какое-то время за свою целостность, пронизываемое ярящимся, пожираемым самое себя пламенем, пока не выгорело дотла. Осталась только мысль. Одна. Единственная.       Мысль эта тлела, парила, царапая острыми гранями зимний воздух, пока не упала талой, горькой от пепла снежинкой прямо в собачьи глаза. Да там и осталась, прижилась, заставляя непослушные, беспокойные лапы нестись в направлении чего-то важного — более важного, чем жизнь. Чем смерть.       Мысль привела его сюда — в место, где свет переплетается с тенью, ведя смертельную дуэль. Где деланная «кошачья» самодостаточность прорастает «собачьей» нуждой и страхом одиночества, а взгляд — печалью. Где губы сжимаются в бледную полосу в ответ на немую тишину смартфона, но всё тело замирает, обращаясь в слух, когда рядом, — совсем близко к щербатой ступени у крыльца, — тормозит чьё-то авто… Не то. Не он.       Когда стаёт совсем плохо, он подходит, укладывает свою расписанную изморозью седины башку поверх покрывала и воет. Почти не смыкая связок. На ультразвуке. Вторя прорывающимся сквозь прижатые ладони всхлипам. Словно оба они отпевают, как покойника, своё так никогда и не наступившее общее будущее. Иногда его тянут на кровать, сгребают в горсти шерсть, опутывают ногами и руками, нашептывая сквозь стиснутые зубы: — Я знал… Я знал…       Что так будет… Что не важен… Что не нужен. Если бы он мог. Если бы только мог…       …явиться на свидание, как даже в посмертии верный своей клятве мертвец из старого кайдана. Если бы мог перебежать по волшебному мостику из сорок, как влюблённая Ткачиха бегала к своему Пастуху. Но всё, что он может, это топтаться у порога в ожидании своего Человека, либо тихонечко плестись рядом, провожая Его до круглосуточного магазинчика, изредка пытаясь лизнуть выпростанные из-под джинсовки ледяные пальцы.       Или в редкий выходной посидеть рядом, положив башку на острое колено. И послушать, как Человек рассказывает свои новости: про Тао, неудачно упавшего в смотровую яму, про коварно затаившегося в холодильнике таракана, про хозяйку кафе, где Человек подрабатывает, — та умеет виртуозно материться. Когда-то Он так же рассказывал ему всё это, лёжа на узкой, тесной койке. Прямо на нём. И потом почти моментально вырубался, сонно посапывая и смешно выпятив нижнюю губу. На переломе ночи и утра он оставлял Человека: коротко касался губами пахнущей сном и мылом взъерошенной макушки, иногда набрасывал несколько строк на скомканной салфетке из Мака (тогда это казалось нетривиальным), а реже — просто смотрел.       Все когда-то исписанные им салфетки сейчас лежали в ящике под несколькими томиками маньхуа. Время от времени Человек доставал их и перечитывал: улыбался, кусал губы, а потом долго лежал, отвернувшись к стене. Ему было тяжело принять, что всё вот так закончилось. Ему было невозможно принять, что тот, кого он так ждёт, находится сейчас рядом с ним в подобном облике.       Забавно, но весть, что время его на исходе, принесла именно сорока: выхватила прямо из-под носа паровую лепешку с гусятиной, что вручил ему Человек, обтрещала неизысканными в своей похабности идиомами и «настоятельно» посоветовала не тратить время на «всякую ерунду».       То, что лепёшка вытеснила из собачьей черепной коробки даже мысль о Человеке, и правда могло быть сигналом, что ему нужно поторапливаться. — Не расстраивайся, — Человек смеётся, глядя на то, как длиннохвостая плутовка балансирует на ветке, пытаясь умять всю булку разом. И протягивает ему ещё кусочек.       Глядя на эту улыбку, он забывает пожелать пернатой хамке облезть от обжорства. Да чего уж там, он отдал бы все лепёшки на свете, чтобы видеть, как Человек улыбается. Но что может старая, вот-вот собравшаяся уходить на радугу псина? Отчаянно вилять хвостом и лизаться? «Бить поклоны» хозяйке, что разрешила на время приютить блохастую тварь, пока не получиться найти место в приюте (или в супе)? Пытаться изо всех сил оттащить своего Человека от опалённой взрывной волной стены, что внезапно встаёт перед полуслепым собачьим взглядом? Далековато их сегодня занесло... — Что здесь произошло?       Человек спрашивает у чёрной от копоти стены. У танцующих на ветру обрывков сигнальной ленты. У выгнутой взрывом кованной парковой решётки и опалённых жаром, почерневших деревьев.       Отвечает ему другой человек, — вяло метущий тротуар, одетый в яркую оранжевую спецовку. — Да шишку какую-то рвануло… Хорошо рвануло: что собрали — влезло в спичечный коробок. Или в гондон. Наверное, в нём и похоронили… Неделю от потрохов брусчатку мыл, а без толку. Всё спеклось…       Человек идёт прямо, едва переставляя заплетающиеся друг о друга ступни, — точно контуженный далёким эхом взрывной волны. Увести его прочь не составляет труда. Точно это Он пристёгнут к длинному пёстрому поводку, а не старый хромой пёс, что тащит его прочь от жуткого места.       Вечером Он, до крови кусая ногти и хмуря светлые брови, ищет новости: сперва очень долго собирается с силами, копит по капле мужество, потом наконец забивает несколько слов в поисковик… Снова. Снова. И снова. Пока, наконец, не находит. А потом орёт. Словно умирает. Будто это его делит на атомы исполинский заряд гексогена.       Наблюдая, как Человек мечется обезумевшим, ослепшим от боли щенком по крохотной комнатушке, как Его сгибает пополам, как Он падает на колени, готовый вытошнить из себя реальность, которая ест кишки, как цианистый калий, он думает. Думает, что зря не умер тогда окончательно. Что когда-то, словно бы в прошлой жизни, решил дать себе шанс. Что возможно вообще не стоило бы рождаться.       Когда внутри больше не остаётся ничего, что могло бы гореть, Человек умолкает. Он ложится на ледяной пол, бездумно глазея в потолок, не замечая, как ночь поглощает день, а день переламывает через колено ночь. Кажется, Он мог бы лежать так вечность. Никто и ничто не способно затормозить эти неумолимо вращающиеся жернова маленькой трагедии. Даже он… — Уйди…       Его отпихивают, и это движение забирает у Человека последние силы. — Пошёл… прочь…       Он подпирает Его тощим боком, укладывается головой на ноги в тщетной попытке согреть, а когда его жесты истолковывают по-своему, открывая дверь халупы и выпуская его на улицу, то он бежит. Не жалея отказывающих лап и хрипящих лёгких.       Рёбра готовы лопнуть от напора давящего изнутри воздуха. Распухший язык не влезает в пасть. В бесконечном цветном полотне ночного города так сложно не пропустить нужную подворотню, лаз через тугие плети разросшегося хмеля, сверкающие неоном вывески главной улицы и дальше, в ухоженные, полные мягкого света аллеи, в маленький парк при новеньком жилом комплексе.       Шпиц, что жил по соседству с его апартаментами, узнал его сразу. Подождал, пока хозяйка отвернётся, занятая разговором, подошёл, приветственно подставив модно стриженный зад. Да, сообщил он, неделю назад приходили дурно пахнущие железом и порохом чужаки вместе с огромными, молчаливыми собаками, от которых шерсть вставала дыбом, и лапы тряслись. Но ушли несолоно хлебавши. И нет, тот чёрный прямоугольник, что спрятан за пластиковой панелью под раковиной, никто не забирал. Он всё ещё чует короткие, раздражающие ухо волны прямо за стенкой.       Его милостиво сопроводили до пожарного выхода, который никогда не закрывала умирающая от жары охрана, постояли на стрёме, пока он с трудом протиснулся в прачечный лифт, и даже поотвлекали усталую прислугу, замывающую следы давнего визита опергруппы в его квартире. Отогнуть панель, под которой он прятал телефон, было делом трудным. Очень трудным. Сломанный клык, два вырванных когтя и литры слюны и пота и вот, маленький чёрный прямоугольник уже в его пасти.       Человек его ждёт. Сидит прямо на пороге, в отвоёванном у тьмы пятне света, уперев белый лоб в сведённые вместе колени, и ждёт. И больше не прогоняет. Только плачет горько, хватаясь за шерсть трясущимися, холодными пальцами… — Не уходи больше… Ладно? Только не уходи…       Такого обещания он дать не может. Поэтому кладёт перед Человеком когда-то принадлежавший ему телефон. Как обещание, которое он сумеет произнести только после своей смерти.       Пока Человек, всё ещё не до конца осознавая происходящее, включает смартфон, пока слушает записанное, но так и не отправленное Ему голосовое, а потом ещё раз, … и ещё… тьма вокруг редеет. На чёрном полотне неба вдруг прорастают бесчисленные рои светлячков — ярких и не очень. Это души собак, думает он, подслеповато щурясь, — собак, которых мы не заслуживаем. — Тебя он послал, да…       Звучит не как вопрос. А как утверждение. Он ложится рядом с кроватью, на которой когда-то давно, будто в прошлой жизни, засыпал сам, устало прикрывает глаза, всё ещё чувствуя касание пальцев на холке, а утром уже не просыпается.       Его похоронили под разбитым каштаном, прямо во дворе, рядом с щербатой ступенью, что была когда-то границей света и тьмы. И очень долго горевали.       Откуда он знает? Сороки растрещали…