Мои восемнадцать

МОИ ВОСЕМНАДЦАТЬ День рождения Чимина обещал быть идеальным. Не из-за подарков или торта, а потому что Чонгук был рядом. Они дружили с тех пор, как Чимин перевёлся в их школу — вечно лохматый, застенчивый мальчик с глазами оленёнка и самой заразительной улыбкой на районе. Чонгук тогда показался ему слишком дерзким, татуированным, с пирсингом в брови и вечным телефоном в руках. Но именно Чонгук подошёл первым, именно он закинул руку на плечо Чимина и сказал: — «У нас пополнение, парни, смотрите, какой хорошенький». С того дня они были не разлей вода. И вот сейчас, спустя четыре года, они сидели в тесной квартире Чимина, развалившись на продавленном диване. Родители уехали к бабушке, оставив сына одного праздновать совершеннолетие. Бутылка дешёвого виски, купленного Чонгуком на последние деньги, почти опустела. На столе догорали свечи, давно растекшиеся лужицами воска. — С днюхой, малыш — хрипло произнес Чонгук, прижимаясь плечом к плечу Чимина. От него пахло парфюмом, виски и чем-то мускусным, тёплым, мужским. — Теперь ты официально взрослый. — Я и так был взрослым — мотнул головой Чимин, чувствуя, как алкоголь разливается по венам приятным огнём. — Просто цифры. Чонгук засмеялся — низко, раскатисто, запрокидывая голову. Чимин залип взглядом на его кадыке, на тонкой золотой цепочке, блестевшей на смуглой шее. Внутри что-то дрогнуло, привычно и болезненно. Он любил Чонгука. Давно, глухо, без всякой надежды. С тех самых пор, как тот впервые прижал его к стене школьной раздевалки, защищая от старшеклассников. Чимин тогда чуть не задохнулся от запаха его кожи и от того, как сильно забилось сердце. Он думал, что умеет это скрывать. Думал, что четыре года дружбы притупили остроту. Но сейчас, пьяный и расслабленный, он позволил себе смотреть чуть дольше, чем следовало. Чонгук перехватил его взгляд. В его тёмных глазах плескалось что-то странное, нечитаемое. — Ты чего так смотришь? — спросил он тихо. Обычная фраза, но интонация… Интонация была другой. Мягкой. Почти нежной. — Ничего — быстро отвернулся Чимин, делая глоток обжигающей жидкости. — Просто пьяный. — Я тоже, пьян — Чонгук отобрал у него стакан, поставил на пол. И вдруг развернул Чимина к себе, схватив за подбородок. Движение было резким, собственническим. — Знаешь, Минни, есть кое-что, что я никогда тебе не говорил. — Что? — выдохнул Чимин, чувствуя, как сердце уходит в пятки. От прикосновения горячих пальцев кожа горела. Чонгук молчал секунду, просто глядя в его глаза. А потом наклонился и прижался губами к его шее. Нежно, едва ощутимо, но Чимина прошибло током. Он дёрнулся, но Чонгук удержал его, притянув за талию ближе. — Не двигайся — прошептал ему в кожу, и от этого голоса, низкого, с хрипотцой, у Чимина подкосились ноги. А потом Чонгук начал целовать. Откровенно, жадно, вжимая Чимина в диван. Он проводил языком по линии челюсти, покусывал мочку уха, спускался к ключицам. Оставлял засосы — тёмные, влажные, словно ставил метки. Чимин всхлипывал, выгибаясь ему навстречу, цепляясь за широкие плечи. — Чонгук, что ты… — пытался спросить, но тот запечатал его рот поцелуем. Грубым, почти злым, кусая нижнюю губу до крови. — Пожалуйста, заткнись — рыкнул Чонгук, вжимая его в диван бедрами. — Я знаю, ты тоже хочешь. Я всегда знал. Я видел. Чимин перестал сопротивляться. Вместо этого он провёл ладонями по спине Чонгука, скользнул под край его футболки. Кожа под пальцами была горячей, напряжённой, покрытой тонкой дорожкой тёмных волос. Чимин потянул ткань вверх, и Чонгук помог, стягивая одежду через голову. Теперь, Чимин мог смотреть. На широкие плечи, на татуировки, на кубики пресса, перетянутые тонкой нитью пота. На тёмные соски, уже затвердевшие от возбуждения. Он протянул руку и коснулся их, сжимая, потирая подушечками пальцев. Чонгук застонал — глухо, сдерживаясь, закусывая губу. И Чимин вдруг понял, что власть перешла к нему. Он толкнул Чонгука на спину, нависая сверху. Теперь его очередь. Он целовал каждый дюйм этой невероятной смуглой кожи, лизал татуировки, покусывал рёбра. Чонгук извивался под ним, хватая воздух ртом, вцепившись в волосы Чимина. — Ты сведёшь меня с ума — выдохнул он, запрокидывая голову. Чимин улыбнулся — пьяно, дерзко, впервые за много лет чувствуя себя желанным. Он расстегнул джинсы Чонгука, стянул их вместе с боксерами, не сводя глаз с его лица. Член Чонгука стоял прижимаясь к животу он был большим, напряженным, с блестящей каплей предэкуляра на головке. — Хочешь? — спросил Чимин, проводя пальцем по всей длине. — Больше чем дышать — прохрипел Чонгук. Смазка нашлась в тумбочке — старая, почти пустая, но сейчас она была важнее всего на свете. Чимин готовил себя дрожащими руками, закусывая губу от боли и удовольствия, а Чонгук смотрел на него полубезумным взглядом, не зная куда деть свои руки. Когда Чимин опустился на него, мир взорвался. Чимин двигался сначала медленно, привыкая к ощущению наполненности, к тому, как Чонгук смотрит на него снизу вверх — с обожанием, с голодом, с чем-то таким первобытным, что у Чимина перехватывало дыхание. А потом темп набрал Чонгук, вбиваясь в него снизу, придерживая за бёдра. — Громче — приказал он, и Чимин застонал, уже не сдерживаясь, громко, отчаянно, выкрикивая его имя. Они кончили почти одновременно — Чонгук глубоко внутри, с рыком запрокидывая голову, Чимин — себе на живот, дрожа и плача от переизбытка ощущений. А потом Чонгук перевернул их, укладывая Чимина на грудь, и поцеловал в висок. — С днём рождения — прошептал он. Они уснули так, сплетенные воедино, даже не сходив в душ. Чимин проснулся от того, что его выворачивало наизнанку. Тело ломило так, будто его переехал грузовик. Каждая мышца, каждая косточка ныла. Особенно между ног — саднило, жгло, напоминая о каждой секунде прошедшей ночи. Он с трудом приоткрыл глаза. Утро ворвалось в комнату серым, промозглым светом. На столе стояли пустые бутылки, огарки свечей, рассыпанные чипсы. А на кровати, раскинувшись спал Чонгук. Полуголый. В одних боксерах, низко сидящих на бедрах. Чимин смотрел на него и не мог дышать. На теле Чонгука не было живого места — засосы, укусы, царапины от ногтей. Тёмные, синюшные пятна на шее, на плечах, на груди, на внутренней стороне бедер. Один особенно глубокий след — на тазовой косточке, там, где Чимин вжимался в него в последний раз, кончая. «Это я — с ужасом понял Чимин — Я сделал это с ним» Воспоминания хлынули ураганом. Как он залезал на Чонгука сверху. Как целовал его везде, куда мог дотянуться. Как шептал ему на ухо грязные вещи. Как умолял трахнуть его жёстче, глубже, сильнее. Как кричал его имя на весь дом. — О, боже — прошептал Чимин, закрывая лицо руками. И тут же всхлипнул. Слёзы нахлынули сами собой — горькие, обжигающие, полные стыда и паники. Что они наделали? Они же друзья. Просто друзья. Чонгук не такой. Чонгук любит девчонок, у него была Сонхва, он всегда говорил о девушках. А Чимин… Чимин просто испортил, всё. И теперь Чонгук возненавидит его. — М-м? — Чонгук заворочался, потянулся, разлепляя глаза. И замер, увидев плачущего Чимина. — Минни? Ты чего? Что случилось? Он сел, и простыня сползла, открывая засосы на груди. Чимин снова всхлипнул, отворачиваясь. Чонгук осторожно коснулся его плеча, но Чимин дёрнулся, как от удара. — Не трогай меня — голос дрожал, ломался. — Пожалуйста, не трогай. — Чимин… — Чонгук выглядел растерянным, испуганным. Он провёл рукой по своим волосам, взъерошил их. — Послушай меня, давай просто… давай поговорим. — О чём тут говорить? — Чимин развернулся к нему, и по его щекам текли слёзы. — Мы переспали, Чонгук! Ты и я. Мы друзья! Мы же не должны были! Никогда... Чонгук молчал долгую минуту. Просто смотрел на него — на опухшие от слёз глаза, на припухшие, искусанные губы, на засосы, уже проступающие на его собственной шее. На то, как Чимин кутается в одеяло, пытаясь прикрыть своё тело, своё унижение. — Я знаю, что мы друзья — наконец сказал Чонгук. Голос был тихим, севшим. — Но я… я не жалею. — Что? — Чимин уставился на него в шоке. — Я не жалею — повторил Чонгук твёрже. — Я хотел этого. Давно хотел. Просто… не знал, как сказать. Чимин помотал головой, не веря. Это было слишком. Слишком много за одно утро. — Это была ошибка — прошептал он. — Мы были пьяны. Мы не понимали, что делали. Чонгук сжал челюсти. В его глазах мелькнула боль, но он кивнул. — Хорошо. Пусть будет ошибка. Но, Чимин… я не могу делать вид, что ничего не было. — А придётся — Чимин вытер слезы тыльной стороной ладони. — Потому, что другого выхода нет. Мы просто… забудем это. Хорошо? Просто забудем. Чонгук долго смотрел на него, а потом медленно кивнул. — Забудем — эхом отозвался он, его глаза помутнели от обиды. — Как скажешь. Он встал, подобрав с пола свою одежду, он оделся. У двери задержался на секунду, обернулся. Чимин сидел на кровати, поджав колени к груди, маленький, раздавленный. — С днём рождения, Чимин — тихо сказал Чонгук. — Прости, что всё так вышло. Дверь закрылась. И Чимин разрыдался в подушку, чувствуя, как внутри что-то необратимо сломалось. Следующие четыре недели были адом. Чимин старался избегать Чонгука. Перестал отвечать на сообщения, отменял встречи, ссылаясь на учебу. В университете делал вид, что не замечает его на другом конце коридора. Сердце каждый раз разрывалось, когда он видел темную макушку или слышал знакомый смех. Он пытался забыть. В прямом смысле — вытравить из памяти каждое прикосновение, каждый стон, каждое слово, сказанное шепотом во тьме. Но, тело помнило. По ночам Чимин просыпался от того, что ему снились горячие ладони на талии. Он просыпался мокрым, возбужденным, сжимая простыни и закусывая губу, чтобы не закричать. Он кончал под собственными пальцами, плача от бессилия, потому что никто не мог заменить Чонгука. А Чонгук… Чонгук молчал. Не писал, не звонил. И это было хуже всего. Потому что в этой тишине Чимин начал сходить с ума. Ему казалось, что Чонгук его ненавидит. Что он рад, что они больше не общаются. Что та ночь была для него просто ошибкой, которую легко вычеркнуть. И Чимин почти поверил в это. Почти. Всё случилось через месяц, почти день в день. У Чимина был жуткий завал в универе. Дветкурсовых, три теста и презентация, которую он должен был сдать еще вчера. Он сидел в своей комнате заваленный бумагами, с красными от недосыпа глазами и трясущимися руками. И ему отчаянно, до боли в груди, захотелось увидеть Чонгука. Не для того, чтобы поговорить. Не для того, чтобы извиниться. Просто чтобы почувствовать его рядом. Его запах, его тепло, его присутствие. Чимин взял телефон, нашел контакт «Чонгук 💔» и написал одно единственное слово: — «Приезжай» Ответ пришел через минуту: — «Еду» Чонгук был у двери через двадцать минут, хотя обычно дорога занимала сорок. Он стоял на пороге — растрепанный, запыхавшийся, в растянутой толстовке и спортивных штанах. Глаза лихорадочно блестели. — Что случилось? — спросил он резко. — Ты в порядке? Ты никогда не пишешь первым, я думал… Чимин не дал ему договорить. Он вцепился в толстовку Чонгука, притянул его внутрь и захлопнул дверь. А потом прижался к его губам. Поцелуй был не нежным. Он был голодным, отчаянным, полным месячной тоски и невысказанных слов. Чимин кусал его губы, вжимался всем телом, терся бёдрами о бёдра, чувствуя, как Чонгук мгновенно твердеет под тканью штанов. — Чимин, что ты… — попытался отстраниться Чонгук, но Чимин не позволил. — Молчи — выдохнул он в его губы. — Просто молчи, и делай то, что хочешь. — Я хочу тебя — глухо сказал Чонгук, упираясь лбом в его лоб. — Все эти четыре недели я только и думал о том, как ты кричал моё имя. Я кончал по ночам, представляя, как ты выглядишь на мне сверху. — Тогда почему ты молчал? — прошептал Чимин, и в его голосе была боль. — Почему ты не пришёл? — Ты сказал забыть — напомнил Чонгук, и его глаза потемнели. — Я пытался. Но не могу. Ты везде, Чимин. В моей голове, в моих снах, под кожей. Чимин всхлипнул, прижимаясь к нему крепче. А потом потянул его за руку в комнату. На этот раз всё было иначе. Не было пьяной спешки и грубости. Была тоска. Бесконечная, выматывающая тоска двух людей, которые слишком долго притворялись, что ничего не чувствуют. Чимин раздевал Чонгука медленно, благоговейно. Стянул толстовку, провёл губами по татуировкам на груди. Спустился к животу, целуя каждый кубик пресса. Чонгук стоял, опершись руками о стену, и тяжело дышал, запрокинув голову. — Минни — простонал он, когда Чимин провел языком по дорожке тёмных волос ниже пупка. — Если ты продолжишь, я кончу прямо сейчас. — А я хочу, чтобы ты кончил — Чимин поднял на него глаза — влажные, блестящие, полные желания. — Хочу почувствовать твой вкус. Он стянул с Чонгука штаны и боксеры, обхватил губами головку, медленно опускаясь вниз. Чонгук застонал так громко, что, наверное, соседи слышали. Его пальцы вцепились в волосы Чимина, не направляя, просто… удерживая. Чимин брал его в рот глубоко, почти до рвотного рефлекса, насаживаясь на член. Он любил этот запах, этот вкус, эту тяжесть на языке. Он сосал, постанывая, водя языком по вене, сжимая губы у головки. — Хватит, пожалуйста — выдохнул Чонгук, отстраняя его. — Я хочу быть внутри тебя. Смазка на этот раз была новой, купленной накануне. Чимин приготовил всё заранее, словно знал, что это случится. Он лег на кровать, широко раздвинув ноги, и смотрел, как Чонгук начинает растягивать его, как тот осторожно вводит два пальца, затем три, как Чимин стонет и выгибается. — Готов? — хрипло спросил Чонгук. — Давно — ответил Чимин. Чонгук вошёл медленно. Дюйм за дюймом, давая Чимину время привыкнуть. Тот плакал — от удовольствия, от полноты ощущений, от того, что наконец-то они снова вместе. Когда Чонгук вошёл до конца, они замерли, глядя друг на друга. — Я люблю тебя — вдруг сказал Чонгук. Тихо, почти испуганно. — Я люблю тебя, Чимин. С первого дня, как тебя увидел. Чимин всхлипнул, притягивая его за шею. — Я тоже. Идиот. Я тоже тебя люблю. Чонгук начал двигаться. Медленно сначала, глубоко, чувственно, заставляя Чимина извиваться под ним. А потом темп нарастал, становился жёстче, грубее. Чонгук вбивался в него, придерживая за бёдра, целуя шею, покусывая плечи. — Так хорошо — бормотал Чимин, царапая его спину. — Ещё, Чонгук, пожалуйста, не останавливайся! Они кончили вместе — Чонгук изливаясь глубоко внутрь, Чимин — между их животами, выкрикивая его имя до хрипоты. А потом Чонгук упал на него сверху, тяжёлый, горячий, и поцеловал в висок. — Никогда больше не говори, что это ошибка — прошептал он. — Никогда. Не буду — выдохнул Чимин, обнимая его в ответ. — Обещаю. Они лежали так долго, переплетенные, грязные, счастливые. За окном темнело, и в комнате становилось прохладно, но им было тепло. Потому что теперь они знали — не важно, сколько ошибок в прошлом. Важно только то, что они наконец-то перестали притворяться. Чонгук первым нарушил молчание: — Хочешь, останусь на ночь? Чимин улыбнулся — впервые за долгий месяц. Улыбнулся так широко и светло, как не улыбался никогда. — Хочу. Останься навсегда. Чонгук поцеловал его в ответ — нежно, обещая всё, о чём Чимин мог только мечтать. И в ту ночь они не спали. Они говорили — о чувствах, о страхах, о том, как боялись признаться. А потом снова занимались любовью. И снова. И снова. Пока не обессилели окончательно. Утром Чимин проснулся в руках Чонгука, и его тело снова ныло, но теперь эта боль была сладкой. Она говорила ему: «Ты любим. Ты нужен. Ты не один». Он повернулся, поцеловал спящего Чонгука в кончик носа, и тот улыбнулся во сне. — Люблю тебя — прошептал Чимин. Через неделю Чимин сдал все свои долги по учёбе, естественно с помощью Чонгука, ведь он не спал с ним ночами делая все эти тесты и конспекты. Но в замен Чонгук получал всего Чимина, его поцелуи, руки и стоны.