Rearview Mirror

────୨ৎ────

Emo — The Only Medicine

Окна в машине запотели снаружи — ночь была влажной, с той особенной тяжестью, которая опускается на город перед рассветом, когда все клубы уже закрылись, а последние компании разбрелись по домам. Мартин сидел на водительском сиденье, откинувшись назад, и смотрел в тёмное небо через люк. Карамельные волосы рассыпались по подголовнику — он давно перестал их укладывать, зная, что через час всё равно будет мокрый от пота и дождя. Джухун возился на пассажирском сиденье, переставляя ноги с места на место. Брюнет, миловидный до зубовного скрежета, с лицом, которое хотелось то ли ударить, то ли зацеловать. Мартин не мог выбрать — и это бесило больше всего. — Долго мы будем сидеть? — спросил Джухун. Голос у него был ровный, будничный, будто они обсуждали погоду. — А ты торопишься? — Домой хочу. — Врёшь. Джухун повернул голову, посмотрел на него. В свете приборной панели глаза блестели — тёмные, глубокие, без единого проблеска тепла. — С чего ты взял? — Потому что если бы ты хотел домой, ты бы вышел и ушёл. А ты сидишь. Джухун усмехнулся — уголком губ, холодно, привычно. — Может, мне нравится твоя машина. — Может, тебе нравится бесить меня. — Это разные вещи? Мартин медленно повернул голову, встретился с ним взглядом. Тишина в салоне стала плотной — почти осязаемой, как та влажность за окном. Где-то далеко играла музыка — из другого автомобиля, припаркованного ряда через три. Басы уходили в землю, глухие, пульсирующие, как второй пульс. — Ты специально провоцируешь, — сказал Мартин. Не вопрос. Констатация. — А ты поддаёшься. — В этот раз — нет. Джухун хмыкнул и отвернулся к окну. В стекле отражалось его лицо — бледное, точеное, с линией скул, которая сводила Мартина с ума чистой геометрией. Он ненавидел это лицо. И не мог перестать смотреть. — Помнишь прошлую пятницу? — спросил Джухун вдруг. — Какую именно? — Ту, когда ты запер меня в подсобке на полчаса. Мартин помнил. Душно, тесно, Джухун под ним — злой, сбитый, с покрасневшими глазами, но ни разу не попросивший остановиться. Это было лучшее, что случалось с Мартином за последние месяцы. И худшее тоже. — Ты сам туда зашёл. — Я пошёл за сигаретами. — В подсобке нет сигарет. — Я понял это слишком поздно. Мартин усмехнулся — одними уголками губ, без тепла. Повернул ключ зажигания — мотор заурчал ровно, по-звериному. Включил печку — тёплый воздух потянул по ногам, по лицам, выедая влажность. — Зачем ты меня позвал? — спросил Джухун. Не глядя. — Не звал. Ты сам сел. — Ты открыл дверь со стороны пассажира. — Это не приглашение. — Это всегда приглашение. Повисла пауза. Длинная, тягучая, как патока. Мартин смотрел на профиль Джухуна — на изгиб ресниц, на линию губ, на родинку за ухом, которую он знал на ощупь лучше, чем собственные шрамы. — Ты поэтому соглашаешься? — спросил он тихо. — Потому что я всегда открываю дверь? Джухун медленно повернулся. В глазах — ничего. Пустота. Только в самой глубине — искра, которую Мартин выучился замечать. — Я соглашаюсь, потому что ты трахаешься так, будто это в последний раз. Мне это нравится. — А я тебе? — Ты мне — нет. И это тоже нравится. Мартин выдохнул — длинно, сквозь зубы. Рука сама потянулась к затылку Джухуна, пальцы зарылись в тёмные волосы — жёсткие, чуть влажные от вечернего тумана. — Иди сюда, — сказал он хрипло. Джухун не сопротивлялся. Позволил притянуть себя — медленно, почти лениво, — и когда их губы встретились, Мартин почувствовал тот самый вкус. Горечь табака, соль, что-то острое, как лезвие. Поцелуй вышел жёстким — не нежным, нет, между ними никогда не было нежности, — но в нём была честность. Голая, неприкрытая, почти неприличная. — Ненавижу тебя, — выдохнул Джухун в его губы. — Знаю, — Мартин прикусил его нижнюю губу — коротко, до крови. — Ненавижу тебя тоже. Он отстранился, оглядел салон. Тесно, душно, сзади — куча ненужного барахла: куртки, бутылки с водой, старая карта, которой никто не пользовался. Но для того, что он задумал, места хватало. — Перелазь назад, — кивнул он на заднее сиденье. Джухун поднял бровь. — Приказы? — Просьба. Выполненная с точностью до наоборот. Джухун усмехнулся — в этот раз почти живо — и перебрался через центральный подлокотник, изящно, по-кошачьи. Мартин последовал за ним, закрыл дверь. В тесноте заднего сиденья они оказались лицом к лицу — колени соприкасались, дыхание смешивалось. За окном всё так же играла чужая музыка — теперь отчётливее, басы вибрировали в стекле, отдавались в грудной клетке. Где-то за их машиной, через ряд, в тёмном внедорожнике горел слабый свет — кто-то сидел и смотрел в экран телефона, не поднимая головы. Или смотрел на них. Мартину было всё равно. — Раздевайся, — сказал он. — Ты первый. — Я не торгуюсь. — А я не подчиняюсь. Они смотрели друг на друга — злые, возбуждённые, запертые в железной коробке, где воздух становился всё тяжелее. Мартин дернул ворот своей футболки — стянул через голову, бросил на переднее сиденье. Кожа на коже. Джухун скользнул взглядом по его груди, по животу, задержался на ремне джинсов. — Медленно, — сказал Джухун. — Что? — Не спеши. Я хочу смотреть. Мартин замер. В груди кольнуло — странно, остро, как осколок. Джухун никогда не просил медленно. Джухун всегда торопился — будто хотел закончить быстрее, будто сам процесс был наказанием. — С каких пор? — Сейчас. С этой секунды. Джухун подался вперёд, расстегнул джинсы Мартина — медленно, пуговицу за пуговицей, молнию зубами. Мартин выдохнул сквозь сжатые зубы. Пальцы Джухуна скользнули под ткань, огладили бедро, сжали — коротко, сильно. — Ты дрожишь, — заметил Джухун. — Холодно. Мартин схватил его за подбородок, заставляя поднять лицо. — Заткнись и делай. Джухун усмехнулся — снова той самой усмешкой, от которой хотелось свернуть ему шею, — и стянул джинсы с Мартина вместе с бельём. Одним движением, ловко, будто делал это сотни раз. Хотя он и делал. Мартин откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как холодок кожи касается нагретого за день велюра. Джухун возился с собственной одеждой — стянул футболку, расстегнул джинсы, остался в одних боксерах. В полумраке его тело казалось вылепленным из света — бледное, тонкое, с выступающими ключицами и линией позвоночника, которую Мартин хотел пройти языком от шеи до копчика. — Сядь сверху, — сказал Мартин. — С чего вдруг? — С того, что я так хочу. — А если я не хочу? — Хочешь. Джухун посмотрел на него долгим взглядом — тёмным, читающим, сканирующим. Потом перекинул ногу через его бёдра, сел сверху — тяжело, плотно, обхватывая коленями. Бёдра Мартина оказались зажатыми между его ног, и это положение — контролируемое, уязвимое, неправильное — заставило сердце биться быстрее. — Смазка есть? — спросил Джухун. — В бардачке. Слева. Джухун потянулся, достал тюбик, выдавил на пальцы. Мартин смотрел, как он готовит себя — голову откинул назад, глаза прикрыл, губы приоткрыл. Зрелище было неправильным. Слишком интимным для них. Слишком откровенным. — Хватит, — Мартин перехватил его запястье. — Давай сюда. Он уложил Джухуна на спину — резко, не спрашивая. Тот ударился лопатками о дверцу, выдохнул, но не сопротивлялся. Мартин навис сверху, втиснулся коленом между его ног, разводя шире. — Торопишься? — Джухун приподнял бровь. — Устал ждать. — Ты ждал? — Всю ночь. С того момента, как ты сел в машину. Мартин вошёл резко — не спрашивая, не готовя, не давая привыкнуть. Джухун застонал — коротко, сквозь зубы, вцепился ногтями в его плечи. — Ненавижу, — выдохнул он. — Знаю. Мартин двинулся — жёстко, глубоко, сбивая дыхание. Джухун под ним извивался, кусал губы, смотрел в потолок — и ни разу не попросил остановиться. Снаружи всё так же играла музыка — теперь уже другая, более быстрая, с резкими переходами. В соседней машине, кажется, зажёгся свет — кто-то вышел покурить, прислонился к капоту, затянулся. Или смотрел в их сторону. Мартину было всё равно. — Смотри на меня, — приказал он, беря Джухуна за подбородок. — Не хочу. — Я сказал — смотри. Джухун посмотрел. В глазах — злость, боль, что-то ещё, чему Мартин боялся дать имя. Поцелуй вышел скомканным — скорее укусом, чем лаской, — но в нём было столько всего, что они оба прикусили языки до крови. — Быстрее, — выдохнул Джухун. — Проси. — Не буду. — Тогда терпи. Мартин замедлился — почти до полной остановки, чувствуя, как Джухун под ним дрожит от нетерпения. В салоне было тихо — только их дыхание и глухие удары сердца, которые казались слишком громкими в этой тесноте. — Пожалуйста, — выдохнул Джухун. Так тихо, что Мартин почти не расслышал. — Чего? — Не останавливайся. Мартин смотрел на него — на раскрасневшееся лицо, на прикушенные губы, на влажные глаза — и чувствовал, как внутри что-то рушится. Как та стена, которую он строил между ними с первой встречи, даёт трещину. — Хорошо, — сказал он хрипло. — Хорошо. Он ускорился — не сильно, чуть-чуть, так, чтобы Джухун под ним выдохнул с облегчением. Поймал ритм — ровный, глубокий, почти нежный — и не сбивался, даже когда Джухун вцепился в его плечи до крови. — Ещё, — прошептал Джухун. — Не жадничай. — Ещё. Мартин двинулся быстрее — резче, глубже, сбивая дыхание себе и ему. Джухун застонал — громко, в голос, — и Мартин зажал ему рот ладонью, чувствуя, как горячее дыхание обжигает кожу. — Тихо, — выдохнул он. — Нас услышат. — А мне плевать. — Мне — нет. Джухун поймал его взгляд — и в этом взгляде было что-то новое, то, чего Мартин не видел раньше. Не ненависть. Не злость. Что-то острое, живое, пугающее. — Кончай уже, — сказал Джухун. — Не торопи. — Я не тороплю. Я хочу, чтобы ты кончил. В меня. Сейчас. Мартин выдохнул — и послушался. Волна накрыла внезапно, выжигая всё внутри, оставляя только пульсирующую пустоту. Джухун под ним выгнулся, замер — и кончил следом, молча, только губы закусил до крови. Потом они лежали — спутанные, мокрые, дышащие в унисон. За окном всё так же горел свет в чужой машине. Кто-то курил, прислонившись к капоту, и смотрел в их сторону. Или не смотрел. — Знаешь, — сказал Джухун в тишину. — Я, кажется, начинаю привыкать. — К чему? — К этому. К тебе. К тому, как ты смотришь на меня после. Мартин повернул голову, посмотрел на него. Профиль в полумраке — точеный, красивый, ненавистный. — Не привыкай, — сказал он тихо. — Завтра я снова буду тебя ненавидеть. Джухун усмехнулся — в этот раз почти тепло. — Я знаю. И я — тебя. Он сел, потянулся за одеждой — футболка натянулась на голое тело, джинсы застегнулись с тихим щелчком. Мартин смотрел, не помогая. — Подвезти тебя? — спросил он. — Нет. Я пройдусь. — До утра? — А какая разница? Джухун открыл дверь — влажный ночной воздух ворвался в салон, пахнущий дымом и прелой листвой. Он шагнул наружу, обернулся на секунду. В свете уличного фонаря его лицо казалось чужим — и одновременно слишком знакомым. — До завтра, Мартин, — сказал он. — До завтра. Дверь захлопнулась. Шаги затихли через несколько секунд. Мартин остался один в машине, в темноте, с запахом их двоих на заднем сиденье. Он включил зажигание, включил фары — свет разрезал темноту, выхватывая пустую дорогу. Джухун шёл по обочине, не оборачиваясь. Маленький, прямой, как струна. Исчез за поворотом через минуту. Мартин выключил фары. Сел обратно. И долго сидел в темноте, не заводя мотор, глядя в одну точку на лобовом стекле, где отражался свет от чужой машины — всё такой же ровный, бессмысленный, чужой. Он не знал, зачем позвал Джухуна сегодня. И не знал, зачем отпустил. Но знал, что завтра всё повторится. И послезавтра. И через неделю. Потому что между ними была не любовь. Не дружба. Даже не ненависть. Было что-то другое. То, для чего ещё не придумали названия.

────୨ৎ────