Beetlejuice

***

      Быть омегой и офицером полиции — архисложная задача.       Быть омегой, офицером полиции и начальником отдела — совсем уж под звёздочкой. Как в тех математически-логических, где надо посадить отца Чана за один стол с матерью Чанбина так, чтобы они не накидались в щи ещё до первого тоста.       Из рубрики «что-то невозможное», короче.       В рубрику «невозможное» также со свистом входят регулярный сон и секс, видеться с мужем чаще, чем пару раз в неделю и сводить СунДунДо к ветеринару на плановые ежегодные прививки.       Также на горизонте маячит проебать спор насчёт того, когда наконец-то сойдутся Феликс и Хёнджин.       Феликс и Хёнджин — две его маленькие золотые лейтенантские звёздочки, его внеземные околотупящие друг о друга радости — так явно и прозрачно взаимно влюблены, что наблюдать за этими вечно красными (и нихуя не делающими) мордами уже откровенно больно.       И стыдно.       И заёбывает страшно.       Надо что-то решать. Да поживее.       Но это как будто задача для Минхо понедельничного, а не пятничного.       У пятничного Минхо сейчас и так мозгоёбли на два вагона. И чует его накачанная жопа, что где-то близится прибытие третьего.       С утра сдох электрический чайник, голубь насрал на бушлат (весна весной, а переход на летнюю форму одежды ещё не объявляли). И это он ещё многозначительно молчит об отчёте Джисона про накрытие наркопритона — данный шедевр недоэпистолярного жанра отказался жрать даже шрёдер (не из черепашек-ниндзя, тот-то бы точно схавал).       И, к слову, нет у бабки Чана там никакого трафика. Так, растит плантацию для души и здоровья.       Ну и, будем честны, какой притон-то из одного человека. Не смешите.       В общем, день-пиздень и все всадники апокалипсиса налицо.       Из его личных всадников: в кабинете подозрительно тихо и явно кого-то не хватает.       — Где Чанбин?       — Он поехал на вызов. Там штаны пропали, — Джисон подпиливает ногти, покачиваясь на задних ножках видавшего еще Брежнева стула.              — А какого хуя мы занимаемся пропавшими штанами?       — Сынминова, — за папками, терпеливо ждущими свою очередь на подшив, говорящего не видно, но слышно, как Аен хитро смеётся. — Его жена утверждает, что это домовой.       Ах, да.       Быть омегой, офицером полиции, начальником отдела — просто цветочки, по сравнению с тем, чтобы быть омегой, офицером полиции и начальником отдела по борьбе с паранормальными явлениями.       Почему сраный ПГТ в ебенях географии — аккурат между «где блять?» и «а, у меня там отец сидел» — аномальная зона?       Да хуй его знает.       У Дружко спросите.       Факт остаётся фактом: пока другие разгребают вопросы воровства и мелких административок, его команда завалена пятьюдесятью оттенками зелёной неидентифицируемой жижи.       Из которой вышеупомянутая достопочтенная женщина варит джем в перерывах между косячками. А то, что банки разговаривают, так это просто, чтоб не скучно было.       Также из свежего, в программе нераскрытых, но ахуеть каких интересных дел — причины появления кругов на полях.       В равной степени рассматривается как и вариант с прилётом инопланетян — которым с чего-то всрался кусок земли в Хуйпоймигдееве; так и допускается возможность, что отец — не чей-то там, блять (!), а его собственный — обкатывает мотоцикл с люлькой.       Ну думает человек, что он циркуль, что поделаешь.       Все привыкшие.       Процент раскрытых дел плавно стремится туда же, куда и семейная жизнь Минхо — к границам шахт Изенгарда (да, и к ним завозят Толкина, не совсем уж колхоз) — и можно подумать, их скоро расформируют или отправят на пенсию.              Но хер там плавал, извольте.       Таких долбаебов — поди найди.       Посему из центрального аппарата исправно шлют осиновые колья, маринованную черемшу (модно и вкусно, от вурдалаков, правда не помогает, но под водочку заходит — только в путь), серебряные пули, кресты да окроплённые кастеты.       Ах, да, и иногда новичков.       — Кстати, а где Феликс и Хёнджин? — он озирается по сторонам, не находя сладкой парочки по периметру расшатанного временем и отсутствием бюджетов кабинета.       — Они поехали к сатанистам. — Джисон не отвлекается от ногтей, рассматривает результат работы, сам себе кивая в поощрении.       — Я же туда посылал тебя с Аеном.       — Так у Хёнджина дед — сатанист, — поясняет младшенький, не поднимая головы и, судя по звукам, орудуя дыроколом.       — Постой, так у него же отец священник, — Минхо ставит росчерки в документах — которых изрядно поднакопилось за неделю жизни бюрократическим анархистом — и озадаченно хмурится. — Это разве не конфликт интересов?       — Если я скажу «на всё воля Божья», ты кинешь в меня степлер? — Джисон давит паскудную лыбу и по-дебильному играет бровями.       — Я тебе больше скажу. Я им в тебя даже попаду, — ответная ухмылка — чистый концентрат яда. Где Джисон учился, он там преподавал.       — Понял, не дурак, — оппонент застёгивает рот на воображаемую молнию и убирает пыльную пилочку во внутренний карман кителя.       Скрипяще-гремящая дверь открывается с громким треском. Чанбин вплывает в кабинет с пластиковыми стаканчиками наперевес и целлофановым пакетом на сгибе локтя.       — У нас плюс одно закрытое дело.       Ого, уже два за квартал, идут на рекорд.       Кофе, крепкий и чёрный — не как душа Минхо, на пару тонов светлее и слаще — из единственной достойной тошниловки в их захолустье раздаётся каждому лично в руки вместе с путеводной звездой любого опера — вонючей шаурмой с мазиком.       День кажется чуточку краше, хотя воспоминания о голубе до сих пор заставляют брезгливо дёргать плечами.       — Так а фто там было-то? — слегка повеселевший от горячей еды, Минхо с радостью откладывает бумаги.       Так и быть, он полностью открыт и готов к любым сплетням докладам по существу.       И дело не в отсутствии желания подписывать документы.       Конечно нет.       — Да там ерунда. Она за кровать закинула после корпоратива и забыла, — крепкий альфа жмёт плечами, доставая из недр рабочей тумбочки горчицу с хреном и щедро поливает кулёк сверху. — Но домовой у них и правда есть. Я с ним для профилактики поговорил, внесу сегодня в реестр.       — Ты не изгнал домового из квартиры нашего начальника? — Аен удивлённо высовывает патлатую башку.       — А чё мне с ним делать? Он же не вредит, — мощные плечи снова взлетают вверх, щека задумчиво трётся о капитанский погон. — И если уж на то пошло, то это Сынмин с Дианой у него живут, а не он у них. Они ж только недавно переехали.       — А что говорит закон? — младший альфа не унимается, волоча стул по облезшим половицам для лучшего обзора.       — Какой? Божий? — Джисон облизывает испачканные пальцы. — Ты где-то видел уставные документы по работе с нечистью? Может, Паранормальный кодекс?       — А тогда на каком основании мы вообще дела расследуем? — Аен, надо отдать ему должное, даже сменив место дислокации, продолжает заниматься архивацией, кое-как разложив все приблуды на коленях.       Хоть кто-то работает в этой богадельне.       За это ему можно простить и постоянное почемучество, и попытки найти логику в местах, априори для неё не предназначенных.       Юношеский максимализм — болезнь, излечимая только временем.       — А ты, когда «Сверхъестественное» смотришь, таким же вопросом задаёшься? — из внутреннего кармана — того самого, где пилочка и, страшно подумать, что ещё — достаётся надкусанный пряник и протирается об рукав.       Надо ли как-то провести беседу о базовых правилах приема пищи?       Товарном соседстве?       Здравом смысле?       Минхо, не скрывая, кривится, глядя на несчастное кондитерское изделие, запихивающееся в рот одним махом.       — Ну, тогда уж «Ночной дозор», — Чанбин элегантно почавкивает уже морковью по-корейски (откуда он её достал?), вовсю орудуя вилкой. Пакет из-под шаурмы сиротливо лежит в сторонке.       Минхо недоверчиво щурится в сторону товарища.       В их кабинете нет холодильника — зато полным-полно портретов Ленина и, зачем-то, Лермонтова, — а вот тараканы есть.       Теперь хотя бы ясно, откуда.       Ему когда там на пенсию?       Заебали, сил нет.       — Ты вообще не лезь, — воинственно вопит Джисон, всегда готовый к любому диалогу с хорошим потенциалом драки.       Началось.       Минхо, хоть и поднаторел в игноре фонового шума — когда половина личного состава явные потомки иерихонских труб — и не такому научишься, — но сегодня на темечко капает слишком сильно.       Решение свалить на перекур от греха подальше (чтоб позже не пить за помин души) дозревает между доверительным кто — когда и как — чью мать ебёт и первого кинутого в злости — степлера, дырокола, стула, не дай боже, архивной папки — предмета.       Главное — выйти до поножовщины.       Сами разберутся.              Внутренний двор пышет цветом, благодатной тишью и обилием запахов. Здание полиции — напротив, почти стерильное, никаких лишних ароматов. В этом мире текущих жоп и животных инстинктов работать на страже порядка — почти что симулятор жизни обычного человека.       Закинулся с утречка колесом. Шлёпнул пластырь на железу. И ничего не отвлекает.       Кроме хуёвого характера, конечно, но это опустим. Тут и госпожа лоботомия не всем помощница.       Нос слегка жжёт от цветущей сирени, старая zippo с привычным щелчком плюётся огнём. Жадная первая тяга Парламента — чистое золото и подарок богов.              Минхо выдыхает протяжно, судорожно, запрокидывая голову вверх.       Небо синее-синее.       Красиво.       Чан пахнет смолами и ладаном.       В глазах начинает печь.       Он, признаться, ужасно скучает по мужу. С виду кремень — на деле паршиво-тоскливо и сильно грузит. Хоть раскисать не в его стиле, но имеем что имеем.       Нежной омежьей душонке похуй, она хочет на ручки.       Минхо, с минутку торгуясь сам с собой, уже собирается набрать роднулечке. Пожаловаться на горькую долю, похуесосить за глаза всех и каждого, поныть уязвимо под птичье чириканье и…       Это что вообще за звук?       Пары поворотов головой (в конце концов, он не сова, возможности ограничены) вполне хватает, чтобы выщелкнуть источник лишнего шума.       Минхо недоверчиво продолжает курить в сторону парочки, что явно отлынивает от работы в тени старого клёна. Они, кажется, не замечают вообще ничего вокруг, и даже злобно пялящий взгляд начальника — до пизды.       В смысле, индифферентно. Он жеж всё-таки человек образованный.       Картина перед ним, по правде, трогает до умиления. Не то чтобы он готов в этом признаться вслух.       То, как Хёнджин смотрит поплывшими глазами на альфу, пока тот издаёт странные роботизированные звуки, характерно двигая руками — зрелище хоть и глупое, откровенно нелепое, но по-своему милое.       Кругом антураж весны, свежеокрашенные (ядрёно-зелёным) скамейки, белые лепестки вокруг. Всё благоволит юной любви. Ожидаешь нежных признаний, лобызаний, стыдливых прикосновений, но точно не пародию на Оптимуса Прайма (пусть и даже неплохую) под пристальным залпом глаз-сердечек.       Ему современную молодёжь не понять.              Он в их время…       — Привет, Минхо! — басит Феликс, с широкой улыбкой салютуя двумя пальцами от фуражки.       Ахуеть, какая честь, и года не прошло.       — Здаров, коль не шутишь, — он бычкует сигарету о кирпичную кладь и, не торопясь, пересекает двор. Вглядывается в притихший дуэт.              Интересно, они сами-то замечают, насколько близко стоят друг к другу?       — У дела по сатанистам осложнение, — Хёнджин лишь слегка поворачивается в его сторону, продолжая соприкасаться с Феликсом костяшками и алея ушами. Его тон и резко нервозный вид Минхо нихуя не нравятся. Таким тоном благие вести не несут. — Мы пока разбирались с дедом, подъехал отец, и семейный конфликт быстро перерос в какую-то ебанину на латыни.       Ещё вот, например, ему нихуя не нравится латынь.       И свёкла. Но это не важно.       Что важно: Феликс, кажется, отвлекал Хёнджина, и весьма успешно. Для них — заебись, для него, походу, не очень.              — Давайте без прелюдий, — длинный выдох и напряжённое как струна тело не остаются незамеченными.       Феликс переплетает пальцы, притягивая нервного Хёнджина ещё ближе, и даже слегка заводит себе за спину.       — Это я вовремя не сказал нейтрализующее заклятье, Минхо. — Ни дать ни взять две нашкодившие пятилетки, и белобрысая настроена явно воинственно. — Этот проёб — моя ответственность.       — Ответственность за что, Ликс?       Хоть и зубы скрипят, он на самом деле не злится.       А чё тут злиться?       Его глупо тоскующий по мужу орган с аортой даже как-то по-дурацки трепещет при виде такого жеста.       Альфьего твёрдого желания защитить и уберечь в любой ситуации.       Кто-кто, а Хёнджин в защите точно не нуждается — он до появления Феликса не подрался разве только с Сынмином, и то не из-за отсутствия попыток, — но довольная хлеборезка и смущённая счастливая улыбочка семафорят однозначностью.       Омеге происходящее явно нравится, хотя нервишки шалят и короткие пальцы белеют в стальной хватке.       — В общем, дед и отец Хёнджина случайно вызвали какую-то сущность…       Минхо напрягается ещё больше — очком, каждой клеточкой, волосками по телу — и чуется, что проблема явно не в вызове.       Как призвали, так и изгнали.       Хуйня ж вопрос.       Третий класс.       Первая четверть.       Базовые навыки.       Можно ж без продолжения?       — …и она сбежала.       Ясно.              Не можно.       

***

      На удивление, смирение с отсутствием выходных приходит быстро. То ли подсобила пара капель коньяка в чай «на ковре» у Сынмина; то ли приезд Чана с последующим тисканьем в ближайшем тёмном углу.       Он не берётся судить.       Не до этого.       В кабинете снова, только насрать осталось, лёгкий хаос и беспорядок. Повсюду разбросаны кипы макулатуры, развёрнуты карты, подняты все реестры. Бессонные ночи в попытках выяснить, кого могли призвать семейные связи Хёнджина — безрезультатны и удручающи.       Если б кое-кто (не будем показывать пальцем) удосужились запомнить хоть пару фраз, вероятность определения личности (так вообще о духах говорят?) была б значительно выше.       Не помог допрос обвиняемых — на нём Феликс меньше давил, больше старался понравиться будущим родственникам, — те и сами не помнят, что наговорили друг другу в сердцах.       Попытки протестировать несколько предложений наугад из старой плесневелой книги — ну да, а кто сказал, что они умные? — лишь оживили электрический чайник.       В общем, перспективы туманны.       А в кабинете опять как-то подозрительно тихо.       — Кстати, а где Чанбин?       — Там на авито кто-то разместил чучело кабана с гармонью. Он отъехал. — Джисон, всегда знающий кто, где и когда, подаёт голос из угла. В груде уставных курток из всех доступных шкафов дремать не сильно удобно, но всяко лучше, чем просто на полу.       — Есть подозрения на аномальную активность? Или это зацепка по нашему делу? — Минхо заёбан вкрай. Голова будто свинцовая, а стол такой прохладный. Лоб наверняка будет красный, но как-то уже похую и побоку.       Индифферентно, короче.       — Да не. Он чисто для декора хочет купить, — Аен продолжает подшивать архив. Огромная игла с толстой белой ниткой монотонно ходит туда-сюда на широкую амплитуду.       Пока все размотаны по площади и занимают перерыв любой возможностью отдохнуть, младший альфа — образец работоспособности и ответственности.       Что, несомненно, бесит.       У него-то самого бумаги на подпись до сих пор греют угол стола. Он протяжно стонет — втихаря костеря младшего по чём свет стоит, — не глядя тянется к закрытию гештальта и замирает.       Лёгкая ностальгия щекочет рецепторы и поджимает очко.       Обстоятельства — схожи, люди — тоже.       — А где Феликс и Хёнджин? — он озирается, хрустя шеей (немного жаль, что не сова), и холодеет от ужаса. Их нигде нет. Надежда на отсутствие слышимой паники в голосе практически нулевая.       Пока их область интересов сужена до флирта друг с другом, вероятность расширения незримого пиздеца кратно увеличивается с каждой секундой.       При них хоть девственниц на алтарь клади, вряд ли заметят.       — Они спят в машине. Феликс любезно предложил Хёнджину заднее сидение, а нам хуй за щеку, — тело в куртках, хоть и слышно, что недовольно положением дел, больше ситуацию никак не комментирует.       Джисон — в каждой бочке затычка — с Феликсом не бодается. И на кукольно-хрупкую внешность не ведётся.       Это как пойти на детский голос в лесу и навсегда там сгинуть.       Вероятность, хоть и маленькая, но сильно недооценённая.       — Не завидуй, Джисони. В буханке спать нихера не удобно, — надо бы потом спросить, откуда у них ключи от служебной машины, но хватит с него потрясений. Он свои пределы знает.       — Так они в мазде спят. Отец Феликсу пригнал недавно, — Аен всё ещё шьёт, не поднимая головы.       Минхо записывает в свой метафорический блокнотик, на будущее: напомнить о поговорке про совхоз, лошадь и председателя.       И отсутствии бюджета на премии.       Что-то да сработает.       — Так у него ж прав нет, — думать о том, кто такие родители Феликса и почему у них с Чаном до сих пор оранжевая ока, совсем не хочется.       Жрать хочется, помыться хочется, а думать вот совсем не хочется.       — Дык, Хёнджин водит.       В целом логично.       Примерно так же, как и всё в этом аномальном посёлке.       — А они, случайно, уже не женаты? — Минхо приоткрывает один глаз и поворачивает голову, ложась на уже нагретую поверхность щекой.       — Ты следак года, ты и скажи, — Джисон громко зевает во всю жаждущую пиздюлей и лекции о строгой иерархии морду.       В своеобразном дне сурка — без сурка и повторяющихся до оскомины событий — открытие двери с ноги Минхо предвидит.       Портрет Лермонтова чуть кренится на гвоздях, пока по кабинету разносится аромат чего-то сытного, перебивающего запах отчаяния.       — Не стал я брать этого кабана, — пятилитровая кастрюля торжественно водружается на крайний к двери стол. Хёнджиновский.       — С хрустальной люстрой плохо смотрится? — Джисон вновь бодр, весел, бессмертен.       — Ты щас допиздишься, и пельмени я сам съем, — из дальнего шкафа достаются ложки, тарелки, пачка салфеток. Даже Аен на время отвлекается от стремительно развивающейся карьеры швеи и тащит стул ближе. — Кстати, голубков я там разбудил. Щас тоже припрутся.       — Мы припёрлися, — Феликс, помятый — с отпечатком на щеке, подозрительно похожем на пуговицу — аккуратно придерживает всё ещё не проснувшегося до конца Хёнджина.       Омега — неясно, то ли правда спит, то ли пользуется положением — почти не держит своё тело и только счастливо вздыхает, утыкаясь носом в чужую шею.       Никто ничего не комментирует.       Лишь переглядываются попытками выяснить, открыт ли до сих пор спор.       Вот тебе и розыск.       Пусть и паранормальный, но всё же.       Обед проходит практически спокойно. Джисон откуда-то достал банку сметаны (не из кармана) и перья зелёного лука (а тут возможно), у младшенького — удивительно — в тумбочке хранился щедрый шмат сала и полбуханки чёрного.       Пропустить по стаканчику — пусть и самогоночка точно отменная, на мяте — Минхо им запрещает осознанно. Так ведь и от радости разорвать может.       Пока не закроют дело (любое), ни-ни.       Наблюдая за разношерстным, цирково-акробатическим отделом, приходится признать — он искренне доволен пополнением в команде.       Когда им по целевому направлению прислали Феликса и Аена, он был вне себя от счастья (в рамках своего эмоционального диапазона, тоже там лишнего не надумайте).       И ради таких спокойных, почти что семейных моментов, так и быть, можно простить некоторые неудобства: тараканов; трудоголизм Чонина; заикание и регулярно бордовые уши — его ранее лучшего бойца-омеги — Хёнджина. Их постоянное теперь с Феликсом глупое хихиканье и попытки сидеть друг с другом, словно выпускники завода клея Момент.       Одно плохо, Минхо до сих пор грустит по лаконичному «пузырь, соломинка и лапоть»…       — Да с хуя ли это я Шегги? Хёнджин вон вообще за пятерых жрёт, — Джисон машет головой в сторону омеги, наминающего третью тарелку.              …но, с другой стороны, «Скуби-Ду и его команда» пока его тоже не подводит.       Себя он к ним, конечно, не причисляет и кто есть кто — упрямо не поясняет.       Очевидно же, чего разжёвывать?       — Хёнджин ест как птичка, — Феликс зло рычит, агрессивно размахивая краюшкой хлеба.       Не, ну если так рассуждать, альбатрос тоже «птичка».       Объект спора не выглядит ущемлённым ни на секунду (больше пиздецки довольным). Он по-паскудски улыбается Джисону, показывая средний палец, пока его защитник не видит.       На самом деле очень забавно, что Хёнджин — всю жизнь твёрдо отстаивающий своё место в мире и право на личный авторитет — при столичном альфе разве что в обмороки не падал.       Хотя нет. Было.       И обмороки при виде жертвоприношения куриц (что с его-то сатанинским дедом, считай, оскорбление всей семьи), и слёзы при виде покойника (при том что дядь Игорь раз в квартал стабильно сидит в обезьяннике за дебош, и уже как родной).       Он позволяет себе быть неуклюжим и неловким, не стремится продемонстрировать силу и, кажется, тает снегурочкой на шашлыках.       Полный беспрецедентный случай и горячая новинка.       — На самом деле я думаю, что Феликс — Дафна. Он блондин, — пытается перевести тему Аен.       — И красивый, — Хёнджин трётся лбом о шею альфы, отвлекая и успокаивая.       — Ты красивее, — тот поворачивается к омеге, сталкиваясь почти нос к носу, моментально меняя выражение лица на тошнотворно-нежное.       Чё вообще происходит?       Если они ещё не вместе, то где-то к этому очень близко.       Они буквально физически слишком близко.              Внешнего мира — не существует. Оба упрямо-румяные, но не отводят туманного взгляда. Не хватает романтической баллады на фоне, а так точь-в-точь «Леди и Бродяга».       Вот-вот, ещё секунда и засосутся, наплевав на нормы хоть какого-то приличия.       — Феликс же мужик, — Чанбин сбивает настрой, вырывая птенчиков из сладкой неги. Он в целом славится как и чтением комнат, так и отменным вкусом в дизайне интерьера.       С другой стороны, он лицо заинтересованное, его ставка — год и три месяца.       — Даже если я напялю юбку, меньше мужиком не стану, — альфа слегка отодвигается, подмигивая Хёнджину. — Но если я Дафна, тогда Хёнджин — Фред, — омега сияет начищенным самоваром. — А Чонин — Велма.       — Я согласен, — очень быстро подтверждает младший. — Меня устраивает такое распределение. Велма — умная.              — Но я тоже хочу быть Велмой, — возмущается Чанбин — из баллад ему нравится Люба Успенская, несмотря на то, что это шансон — забывая о мужиках, длинных волосах и стереотипах, да даже о пельменях.       — Да какая из тебя Велма, ты чисто пёс, — Джисон тычет грязной ложкой в коллегу.       Оры тотчас переходят на практически максимальные децибелы.       Обед — при хорошем раскладе — мог бы стать поминальным, но все привычные.              Увы.       Влюбленыши о чём-то шушукаются. Феликс поощрительно гладит омегу по плечу, пододвигая новую порцию. Такую «птичку», конечно, прокормить — надо постараться, но альфа явно поддерживает чужой аппетит.       Аен — будь ты трижды проклят, Перри Утконос! — опять вернулся к документообороту, изредка вкидывая едкие замечания, как только снижается градус накала.              Минхо, вечный наблюдатель за вакханалией, выбирает ни в чем не участвовать — пущай развлекаются.       Запоздалая сытость греет желудок, морит и клонит в сон. Сон — утопия и сказки для богатых, это с детства понятно.       Лермонтов и Ленин — с картин, упаси боже, чтоб сами не явились — смотрят со стен с молчаливым сочувствием.       В метафорическом блокноте на странице 666 короткая памятка: «Ставка Джисона — две недели, ставка Аена — неделя, ставка Минхо — месяц».       Он позволяет себе удовлетворенно-усталое хмыканье.       Двое в пролёте, но он-то ещё в строю.       Сроки поджимают, сущность не поймана, бушлат хоть и застиран, а призрачно воняет говном.       Минхо механически загибает пальцы: с делом разберётся команда; с одеждой — допотопная стиралка; а спор вот в его пользу сам себя не закроет.       Хихикающие мухи внутри гнусно потирают лапки, мышцы лица не скрывают улыбки. План зреет и расцветает пышным цветом. День по капельке улучшается, даже несмотря на внешний маргинальный шарм и пельменный флёр.       Со стены, возможно, смотрят с осуждением.       Но как же похуй.                     

***

      — Корова?       — Корова.       — Корова, — добавляет Феликс. — Я, конечно, не уверен, что сработает как с Битлджусом, но согласен, можно попробовать.       Минхо опускается на скамейку (ядрёно-зелёную) и обречённо трёт переносицу.       Он правда, правда (!), любит свою команду.       Особенно этих двух.       Минхо готов открыто признать даже сам себе — Ли Феликс и Хван Хёнджин его любимчики.       Беспроблемный, спокойный альфа, исполнительный и неконфликтный. Омега — наконец-то полублаженный и безмятежный — позволяет себе давать слабину. Они не пытаются влезть в заварушки (по своей воле), не создают проблемы на ровном месте и, как минимум, всегда сохраняют остатки его барабанных перепонок.       Да и глаз радуют, чего скрывать, не без этого.       И вроде, вот оно счастье!       Но иногда желание убить (вот как прям сейчас) превышает допустимые нормы. Списать, к слову, можно на кого угодно — блять, у них там целый реестр.       Ещё час назад он мирно похрапывал под бочком у Чана, а теперь:       — А в участок вы её зачем приволокли?       Из плюсов: хотя бы не в кабинет.       Рыжая бурёнка не то чтобы совсем чужеродна относительно их обыденных будней, но границы какие-то должны же быть?       Что дальше?       Чонин перестанет шить?       — Нам на пульт поступил вызов, — Феликс ласково поглаживает скотину меж рогов.       — У баб Нюры корова начала доиться молоком с повышенным содержанием спирта, — уточняет Хёнджин, слегка с ненавистью глядя на неожиданную конкурентку.       — И вы вместе оказались свободны, чтобы поехать? — Минхо мудро решает — утро ещё слишком раннее, чтобы разбираться ещё и с непонятным собственничеством.       — Да, — альфа смотрит своими круглыми глазами (с лёгкой безуминкой) прямо в душу и маниакально улыбается. — Представляешь, какое везение.       Так, надо потом проверить в кабинете, жив ли Джисон и остальные. Хотя в здравом уме там между ними никто бы и не полез.       Но, где они, где ум.       — Мы поехали проверить, а это оказалось рядом с тем местом, где проворонили духа… — Минхо скептически поднимает бровь. — …где мы проебали духа, — исправляется Хёнджин. — Короче, недалеко.       — А разве это случилось в Черёмушках?       — Нет, на Торфу, она ж переехала недавно.       Минхо, видимо, упускает какие-то тренды на переезды. Они вон до сих пор около ДК живут. С тех пор как поженились. По ощущениям сто лет назад, по частоте пересечений от силы наскребёт пару месяцев.       — А почему сообщили только сейчас? — руки чешутся покурить, сердце ноет от тоски, и он ни в чем себе не отказывает.       Феликс фыркает, корова вторит. Теперь уже Хёнджин скептически поднимает бровь.       — Согласен, хуйню сказал, — сдаётся, выпуская дым колечками. — Странно, что вообще позвонили.       В их селении из развлечений: танцевальный кружок, секция по самбо да лезть на столб за сапогами на масленице.       Спиртовая корова — не проклятье — подарок судьбы.       — Так а чё она позвонила-то, кстати, тогда?       — Закодировалась, — бурёнка вовсю трётся о Феликса боком. Тот, хоть и городской до мозга костей, играет с ней, что со щенком. — А тут такой соблазн.       Минхо примерно прикидывает, пора ли переименовывать разномастную колоду идиотов в «Простоквашино», но ребрендинг может вызвать драку за Матроскина.       А ведь у них столько нераскрытых дел, и потенциальная неизвестная алкоголическая сущность в корове.       С другой стороны…       Чонин недавно купил велик, и, вроде как, роль предопределена, но шить и ехать небезопасно, поэтому, наверное, лучше повременить.       И, судя по разлёту мыслей — поспать.       Недельку, полторы.       — В общем, мы подумали, что это самая близкая зацепка, которая у нас есть, — Хёнджин отходит от Феликса и его новой подруги, плюхается рядом и пыхтит недовольно в сторону крупного рогатого скота.       Даже интересно, кто победит в соревнованиях за сердце альфы, но что-то Минхо подсказывает — ответ очевиден. Несмотря на то, что сам призёр — судя по надутым губам — так не думает.       Он обкатывает в голове слова омеги, «близкая зацепка» — фраза слишком громкая. «Единственная зацепка» — более точная.       Но грустная.       Почти неделю они собирают все возможные детали, перетряхивают улики, роются в тайных библиотеках (едят черемшу из главка), но воз и ныне там.       Об абсолютно позорном ложном следе, приведшем к пенсионерской оккультной секте с оргиями, он предпочитает не вспоминать.       Кто бы мог подумать, что лет в восемьдесят можно так гнуться.       Новые, более мелкие и привычные заботы продолжают капать.       То разборки застройщиков с кладбищенскими духами.       То у Чонина сломался дырокол, и это — целая трагедия в трёх актах.       Ещё к ним зачем-то едет «битва экстрасенсов».       Поэтому по теме «Будущие проблемные родственники Феликса» (и хочется, чтоб они реально были только проблемой Феликса) у них примерно хуй да нихуя на тоненькой ниточке.       Корова — жирный такой, упитанный — аргумент.       — А чё сущность-то такая ласковая? — Минхо наклоняется к Хёнджину.       Тот вопросительно мычит, не сводя глаз с пассии, нежно щебечущей животинке какие-то глупости.       — Ну, если и впрямь тот, кого случайно призвали, сейчас в корове, то чё он такой ласковый? — он поясняет. — Смотри, как липнет.       — К нему все липнут, — челюсть омеги напрягается, широкие ладони потирают шею.       — Хёнджин, ты не можешь ревновать к корове.       — За это есть статья?       — Хёнджин, это корова.       — То, что ты повторяешь это на разный лад, не заставляет чувствовать себя лучше! — Хёнджин огорчённо всплёскивает руками. — Я ничего не могу с собой поделать. Вокруг него все вьются.       Да, Феликс интересен омегам, но смотрел — смотрит — и будет смотреть он только на Хёнджина, в этом Минхо почему-то уверен. Есть в них двоих что-то такое. Неуловимо-вечное.       Он догадывается, в чём вся соль, где корень и суть. Моральная обязанность Минхо как начальника — нет, не выиграть спор (но не без этого), — взращивать уверенность в своих подопечных.       — Ликс! — дождавшись осознанного взгляда в свою сторону, он продолжает. — Возьми Чонина и найдите для Зорьки, где перекантоваться, до особых распоряжений.       Минхо устойчиво и весьма успешно игнорирует злобный взгляд Хёнджина в свою сторону.              — Изаура! — Феликс кричит, направляя корову к воротам для служебного авто.       — Что, прости?       — Не Зорька, Изаура, — тихо поясняет омега.       — Да мне похуй, хоть Румпельштицхен. — Он закатывает глаза и орёт альфе вдогонку. — Облепите там всё защитными рунами. Не проебитесь.       Несмотря на то, что душевные разговоры в их семье — прерогатива Чана, Минхо тоже не пальцем деланный. Надо только правильно собраться с мыслями и хорошо начать:       — Хёнджин, ты самая красивая бритоголовая омега, которую я знаю.       — Минхо, ты замужем лет десять, — судя по вытянувшемуся лицу и поспешному комментарию, начало так себе.       Он может лучше!       — Мне самому не нравятся бритоголовые омеги.       — Хорошо? — Хёнджин всё ещё смотрит на него, как на долбаёба.       — Я слегка не с того начал, — хера с два он сдастся просто так. — Феликс — прекрасный альфа…       — Феликс — мой, — Хёнджин скалит зубы и ощетинивается враз.       Минхо примирительно вскидывает руки и мотает головой в явном согласии, дескать, конечно, да, этот альфа твой. Он же не сумасшедший какой-то.       — Мне не нравится Феликс в этом смысле. Ты знаешь, я люблю омег… — разговор идёт куда-то по кругу, и он поспешно добавляет: — …но не бритоголовых.       — Минхо, в этом диалоге вообще есть смысл? — Хёнджин длинными пальцами массирует виски и откидывается на скамейку. — У меня голова разболелась.       Тонкость — не его сильная сторона, надо всё-таки в лоб.       — Тебе не стоит переживать, ты точно нравишься Феликсу. Просто признайся, он, может, стесняется.       Проблеск сознания мелькает во взгляде, и Хёнджин неожиданно беззаботно смеётся.       — Это из-за спора? Ты боишься проиграть?       — Откуда ты знаешь про спор?       — Чонин — лучший друг Феликса, конечно, мы знаем про спор. С самого начала.       «Не доверять швеям» — новый девиз Минхо на все будущие года. «Каста», как всегда, права.       — Нельзя делать ставки на людей. Это некрасиво.       Ага, да, конечно.       Но из развлечений всё так же: кружок по танцам, секция самбо и лезть за сапогами на масленицу. И ничего из этого ему не нравится.       Да и не пьёт он почти.       Чем здесь ещё заниматься, если не спорить и не сплетничать?       — Феликс признался мне ещё в первую неделю, — Хёнджин обратно прилегает спиной к скамье и довольно улыбается. — Я ответил взаимностью, — прихорашивается под припекающим солнцем и счастливо жмурится. — Ликси джентльмен и очень красиво ухаживает.       — Я рад, что у вас всё в порядке, — Минхо не кривит душой и аккуратно щёлкает по уху. — Но я не понимаю, чего ты так всё время краснеешь, должен уже ж привыкнуть.       Хёнджин смотрит на него, приоткрыв один глаз, и плавно выдыхает.       — Он мне очень нравится, Минхо. Очень-очень. Мне крышу рвёт от количества чувств. Ликси ещё и такой искренний, такой открытый в проявлении своей привязанности. Мне непривычно. Я теряюсь.       Нельзя ровнять всех под одну гребёнку, но средняя по больнице «жениховская» планочка откровенно слабая. Он, хоть никогда альфами не интересовался, но глаза имеются.       Критерии самцовости в их деревенской губернии плавают на дне океана где-то в Бикини Боттом.       Феликс из привычных типажей выбивается резко, и не только белыми кроссовками.       — И ты ему очень нравишься, это видно, — Минхо смотрит на омегу: тот, хоть и выглядит спокойным, но нервные пощипывания ладоней дают понять, что следует ждать продолжения.       Он, может, и плох в формулировании адекватных предложений, но хорош в слушании и умении кивать головой в нужных местах.       — Я, наверное, не должен с тобой говорить об этом… — Хёнджин закрывает лицо руками и приглушённо стонет. — …Всё-таки ты мой начальник, но я тебе доверяю. И ты омега, думаю, сможешь меня понять.       Минхо кивает (вот! прямёхонько в такт) и весь внимание. Он — омега, ему доверяют, он всё поймёт.       Он вообще прогрессивный и эмпатичный. Всегда готов к личным беседам с командой.       Не бумаги же идти подписывать, в конце концов?       — Мы до сих пор не знаем запахов друг друга, — Хёнджин заламывает пальцы и брови. — Я сильно стесняюсь своего и попросил пока повременить. Он согласился, не раздумывая, — хвастливые нотки так и прорываются сквозь грусть. — Ликси в целом всегда со всем согласен, если для меня это важно.       Только Минхо не знает, чем может помочь. Он и сам не в курсе кто, как и чем пахнет. В их среде тема почти что табуирована и священна. А вне работы они стараются не пересекаться.       Ладно, Минхо старается ни с кем не пересекаться.       — А чего ты стесняешься?       — Я думаю, что Феликс пахнет чем-то крутым, — он выдыхает из себя всю бренность бытия этого мира. — И модным. Изысканным. Ты видел, какой он! А я и так выгляжу как не самая стандартная омега.       Он критически оглядывает Хёнджина. Красивый жуть как, но омежья модель и впрямь не самая классическая. Широкие плечи и шея, башка ещё эта протестно короткостриженная. Зато вот ноги длиннющие, сам весь ладный и стройный.       Моделистый.       Да, обычно их братия более миниатюрная и кроткая. Мягенькая. Не лезущая в драки при каждом удобном и не очень случае. Но если есть характер, теперь и не любить его, что ли?       Сам Минхо, вон, тоже с норовом, и ничего, Чан счастлив!       Он даже не успевает искренне возмутиться, как Хёнджин тихо дополняет:       — И запах у меня нестандартный.       — Я пахну чёрным перцем, — выпаливает на чистой поддерживающей волне солидарности. — И у мужа моего тоже непривычный. Это не настолько редкая ситуация, как тебе может казаться.       Ни ванили там, ни сахарочка, ни сласти — ничего из стандартного супового набора. Смолы, ладан и чёрный перец — сочетание больше для прочихаться, чем потрахаться. Но ничё, справляются.       — Спасибо, я ценю это, — Хёнджин улыбается слабо, но искренне. — Но у меня всё сильно хуже, — он ловит недоверчивый взгляд Минхо. — Нет, правда. Только не смейся. Я пахну кориандром.       — Это? — он не спец в запахах.       Вот служебные собаки, да, и то, валидно, если пахнешь анашой.       — Хлебом я бородинским пахну! — Хёнджин повышает голос, не выдерживая наверняка озадаченного выражения лица Минхо и озирается по сторонам. С ужасом наклоняется ближе — Хлебом. Бородинским! Это не секси. Моей макушкой бывший в школе после водки занюхивал, когда закуски не было!       Минхо гордится собой. Ему хочется смеяться — от количества экспрессии, не от ситуации, — но он кремень.       Держится.       Жмёт губы, силясь не заржать в голос, но это уже нюансы. Так и запишите.       — Это, вообще-то, травмирующий опыт, — бурчит Хёнджин.       Метафорический блокнот перелистывается с желанием откопать важное.       Важное.       Где-то ж там было важное.       — Ликси же любит чёрный хлеб! — Минхо аж подпрыгивает. — Он всегда его ест.       — Я не хочу тебя огорчать, но любить еду и возбуждаться от неё — разные вещи.       Справедливо, но:       — Хёнджин, ты себя видел? И Феликс уже в тебя влюблён, даже не зная твой запах. Он вообще не кажется поверхностным и ветренным в таких вопросах.       — Ты правда так думаешь?       — Я не говорю того, чего не имею в виду. Ты должен был это понять за несколько лет совместной работы.       Минхо стискивают крепкие длинные руки, до хруста, почти что снося на землю. Объятия искренние, но неловкие. Они оба не самые тактильные люди.       Он сначала слегка теряется, не понимая, куда приспособить руки, но в итоге неуклюже поглаживает мощную спину. Шёпотом обещая дать пизды Феликсу, если тот его обидит.       И для справедливости обещает дать пизды Хёнджину, если тот обидит альфу.       Иметь двух любимчиков очень сложно, он в курсе.       Никто и не говорил, что жить легко.       — Я вас не отвлекаю? — их прерывает игривый низкий голос.       Они аккуратно разлепляются, не глядя друг на друга. Альфа, широко улыбаясь, садится рядом с Хёнджином бедром к бедру, тот сразу расслабляется, довольный стопроцентным вниманием. И отсутствием коровы поблизости.       — Вам обоим стоит пойти заняться делом, раз уж теперь у нас появилась зацепка. А не прохлаждаться. Давайте, давайте, пиздуйте работать.       Те переглядываются и хихикают — такие дети, — Феликс галантно помогает встать омеге и, находясь достаточно близко, чтобы это было не сильно прилично, проводит к служебному входу в здание.       — Поздравляю! — запоздало кричит Минхо, прикуривая вторую.       Феликс озадаченно оборачивается, хмурость бровей как при решении интегралов в уме. Пара мгновений, и лицо озаряется пониманием, разглаживая морщинки. Кидает вопросительный взгляд на Хёнджина, завязывая немой диалог.       Их ментальные переговоры не длятся долго. Феликс дожидается кивка, шкодливо улыбается Минхо и тянет омегу на себя, нежно целуя в губы.       Хёнджин растекается маслом на полуденном зное в чужих руках и углубляет поцелуй, обнимая альфу обеими руками, и прижимает к себе ближе.       Минхо ободряюще свистит увлёкшейся парочке.       — Проваливайте! — веселье в голосе сквозит в каждой букве. — Имейте совесть!       День удивительно тёплый и, вроде бы, всё налаживается. Хочется чуть-чуть помурчать, а он при исполнении и несолидно, но даже это не приносит налёта грусти.       На душе хорошо и тихо. Подумать над тем, как перед его носом скрывались двое не самых скрытных, а он и не заметил (вернее, заметил, конечно (!), но немножко неверно истолковал) — можно позже.       Он по привычке механически зажимает пальцы: дело движется с мёртвой точки; одной сердечной проблемой меньше; бушлат постиран и пахнет альпийскими лугами.       Аен технически победитель в споре — по факту засланный казачок.       Поэтому не считается. Хуёв ему тачку, а не швейную машинку.       Красота.       Он сам не замечает, как закуривает третью.

***

      — Минхо, это дискриминация!       Он наконец-то занят подписанием документов и отписками наверх, и недовольный голос Джисона (а когда он вообще был довольным?) хер заставит его отвлечься.              Если какая-то мелочь пузатая почти за месяц полностью подшила — десятилетний, мать вашу за ногу, — архив, то он точно не хуже.              — Почему мне нельзя сделать кота понятым? А у этих, — ему понятно, о ком речь, они, к слову, совсем ахуели, — корова — подозреваемая по делу.              — Ты совсем дурак? — голос Хёнджина, ленивый, доносится откуда-то сбоку. — Корова — обвиняемая.              Минхо кремень.              Минхо подпишет эту пачку бумаги сегодня.              Минхо не отвлечёт ничего.              — Если ты думаешь, что я не буду сейчас сраться с тобой, только потому что боюсь Феликса… — Джисон заводится с полпинка, но дверь открывается с грохотом, и вносит новых людей. — …то правильно думаешь. Ликси, родной, привет.              Минхо, по правде, тошнит уже от звука воркований и вида заваленного букетами цветов рабочего — и не только — стола Хёнджина. Если, возможно, только возможно, ему слегка завидно, то это только его дело.              И ничьё другое.              Но почему так?              Кому лимонов ящик, а кому от хуя хрящик.              — Мы разобрались с сущностью! — звонкий голос Чонина заставляет поднять голову.       Вот и она, достойная причина.              В кабинете — номенклатурно, по сути цветочный — всё та же свистопляска. Всюду кипы бумаг, разложенные по всем свободным пространствам папки с делами (строго в алфавитном порядке и по годам) и цветы-цветы-цветы.              Неразлучники вновь срослись по шву. Их не смущает ни один стул, ни наличие других людей, ни закончившиеся вазы, вёдра, бутылки и любая тара во всём здании.              Хёнджин опять лелеет в руках свежий букет — на этот раз эустомы — пока альфа кормит его свежеиспеченным батоном белого, макая края в малиновое варенье.       Хочется курить почти до трясучки.              Чонин, что мотается по запросам с Феликсом, пока Минхо воспитывает в парочке стоицизм и тренирует выдержку существовать отдельно друг от друга, притягивает стул и садится в свободный промежуток поближе к начальству.              — Мы съездили к медиуму…              — Это к тётке Чанбина? Та вроде потомственная ведунья, — Джисон что-то строчит в блокноте, от усердия высунув язык, но уши-локаторы слышат всё.              — Да пиздунья она потомственная, — влезает Хёнджин, не прекращая жевать, уютно развалившись спиной о довольного Феликса. — Ни разу ещё ничего не сбылось, что она там пророчила.              Он решает сам с собой — любой новый конфликт и он кидает степлер сразу на поражение.       Никаких предупредительных в воздух.              — Я тебе очень сочувствую, — проникновенно делится Чонин, обращаясь к Минхо. — Я бы их давно прибил каждого.       Да если б можно было за это не сесть, то он тоже...       Минхо запоздало угукает и неопределённо машет рукой, мол, продолжай. Бубнёж — спасибо, не громкий, — перемежающийся с курлыканьем вокруг точно надолго.              И если Джисон не доживёт до заката, то сам виноват:              — Короче, это Квасур. Дух, покровитель праздников. Не мелкий бес. В некоторых источниках вообще числится как божество, — Чонин как заправский ботаник — у них таких в школе пиздили — до того поставленный голос и тон. — Относится к новому поколению, наравне с Мокошью.              — Мокошь?              — Ну, покровительница ткачества и домохозяйства. Также считается олицетворением Матери-сырой земли.              Минхо ухмыляется.              Ещё б малой не был в курсе.              Считай реинкарнация.              — Хорошо, я понял. Квасур, — он задумчиво чешет голову ручкой, впервые слыша об обоих, если честно. Фольклор не его сильная сторона. — И как его изгнать?              — Да там не прям изгнать, — подаёт голос Феликс. — Это больше церемониальный ритуал, достаточно простой. И мы его уже провели.              Так просто?              Он ночи не спал, не виделся с мужем, случайно заехал на оргию, чтобы что?              Столичные модники на раз раскидали вопросики?              — Когда успели? — Минхо удивлён и одновременно рад. И всё ещё слегка грустит, что он не сова. Шея побаливает вертеться туда-сюда. — Вас всего часа три не было.              — Мы и корову уже отвезли обратно хозяйке, — Чонин наклоняется ближе, словно хочет поделиться секретом, прикрывает рот, но не снижает громкость. — Феликс плакал.              — И что? Ты так говоришь, будто это что-то постыдное, — упомянутый всуе целует Хёнджина в висок, обнимая обеими руками. — Мы с Хённи всё это время ездили, кормили, поили, выгуливали. И привязались. Нам даже баб Нюра, золотая женщина, разрешила навещать Изауру время от времени.              Омега радушно улыбается — судя по всему, корово-ревностный конфликт решён официально — и затылком притирается к чужой груди сильнее с довольным урчанием.              — И вообще, это всё Аен, — Феликс на редкость громкий, безусловно гордясь другом. — Он у нас обожает славянскую мифологию.              Тот под пристальными взглядами чуть-чуть тушуется, но кивает с благодарностью.              — Спасибо, Чонин, — Минхо действительно благодарен и поддается импульсу. — И поздравляю вас с первым совместно закрытым делом. Молодцы. Я вами горжусь.              Счастливые возгласы — не оглушают, он и так почти глухой — отрада для усталой души. Пусть иногда и олухи, но зато свои, любимые.              — Кстати, а чё там с «битвой экстрасенсов»? — он решает напоследок задать безопасный вопрос (местоположение Чанбина может ему не понравиться) и резво ускакать восвояси.       — Они не приедут, — чем бы ни занимался Джисон, он не хочет знать, он хочет домой. — Мы, как на самом деле аномальная зона, им не интересны.              Ну и заебок.              Будущие прекрасные выходные и открытые возможности слинять пораньше мигают на всё космическое табло. Он надеется, что сверху там всем предельно чётко видно — либо Минхо едет обедать к мужу, либо повесится за ближайшим углом от усталости.              Остаётся один нерешённый вопрос.              — Феликс, поехали.              Сопливые прощания и лобызания, слава богу, проходят без него. Служебный УАЗик — единственно свободный из автопарка — потряхивает чисто от возраста и устаревшей примерно при Сталине комплектации.              Он про себя уже всё знает: красивые разговоры, длинные метафоры, подводки — не его. И в лоб здесь, к сожалению, ничего не скажешь.              Феликс, спокойный и безмятежный — хоть вези в лес и расчленяй чисто из принципа — не задаёт никаких вопросов и наслаждается ветерком из приоткрытого окна.              — Как у вас дела с Хёнджином?              — Хорошо, очень. Хённи — потрясающий, — альфа озаряется благоговением и клыкастой улыбкой. — Спасибо, что спросил. А как у вас с Чаном?              Погодите, это хоть и не допрос, но он как-то не скумекал, что ему тоже придётся отвечать.              — Тоже хорошо, спасибо.              — А расскажи мне про него. Как вы познакомились? Вы давно вместе?              Минхо, не чуя никакого подвоха, лишь неподдельную заинтересованность — всё внутри горит от желания выговориться — остаток пути болтает о муже. Вопросы сыпятся как из рога изобилия, гася тоску.       Запоздало приходит понимание — это же он хотел выведать детали о феликсовском запахе. Аккуратно, совсем незаметно.       Следак он, в конце концов, или насрато?              Минхо остаётся полагаться на интуицию, благосклонность планет и Чана.              Парковка на родной и знакомой улице придаёт дополнительных сил, и даже дышится полной грудью. Полукруглая площадь со свежим асфальтом (их сосед — глава посёлка, тут и все фонари горят по ночам), ёлки-пихты, да ядрёно-зелёные лавочки.              Хорошо-то как.              Районный дом культуры — где его муж ведёт все доступные творческие кружки — встречает детскими криками и репетицией к отчётному концерту. Малыши в разных пёстрых костюмах намекают на генеральную.              За кулисами почти что как у них в кабинете — без папок и цветов, взамен них обилие неконтролируемых запахов — хаос и многоголосье. Неудивительно, что на двоих они делят не только маленький домик, но и проблемы со слухом.              Чан обнаруживается среди стаи малышей-мухоморов. Огромные шляпки мешают не только осознанию габаритов — вызывая много столкновений и смешков, — но и не упрощают прогон танца.              — Хо-я, — его муж дарит щедрые улыбки и крепкие тёплые объятия. — Ты пришёл!              Минхо, хоть и держит лицо, но глубоко внутри счастлив. Привычные смолы и ладан топят в безопасности, он прижимается крепче. Вдыхает глубже. Заботливые руки гладят спину и массируют голову.              Впервые за пару недель не хочется курить.              И сердце спокойно.              Тактичный Феликс — быстро поздоровавшись и обменявшись любезностями — атакован стадом отправленных на перерыв мухоморчиков и где-то ошивается поблизости. Сбивчивые объяснения деток и восторженные хихиканья подсказывают: альфа обзаводится кучей юных поклонниц.       Да, тяжко придётся Хёнджину.              Минхо не открывает глаз и наслаждается теплом и нотками искрящейся радости от невинной физической близости, по которой он так скучал.              — Чанни, мне нужна твоя помощь.              — Что случилось? — тот обеспокоенно пытается заглянуть в глаза. — Что-то серьёзное? Тебя кто-то обидел?              — Я сам кого хочешь обижу, — он хмыкает.              — Твоя правда.              Феромоны мужа действуют на Минхо отупляюще. Чтобы собраться с мыслями и сложить буквы в слова и слова в предложения, требуется время. Только он собирается открыть рот — как в них кто-то врезается.              Маленькая белокурая девочка цепляется за штанину Чана — обращая ноль целых ноль десятых внимания на чужие обнимашки — и что-то там трещит без умолку.              Он, вскинув бровь, заинтересовано смотрит снизу вверх. Минхо детей не всегда понимает, да и в целом людей, — но последнюю фразу слышит чётко.              — Когда я вырасту, я на вас женюсь.              Малолетняя нахалка светится улыбкой (без одного зуба) и очевидно путает берега. Минхо внезапно слишком сильно понимает дилемму Хёнджина и коровы. Подавить несогласный рык получается благодаря неимоверным усилиям.              Дитю всего лет пять-шесть.              Какой позор.              — Кристиночка, мне очень приятно, но я уже замужем. У меня есть партнер. А ты, когда вырастешь, найдешь своего, — он аккуратно стучит надутому ребёнку по носу. — Давай лучше решим, что будем кушать на обед. Чего ты хочешь?              Оказывается, вопросы про еду отвлекают и стар, и млад. У Минхо в отделе тоже хорошо работает. Только он не может сразу определиться, к какой возрастной категории относит своих.              «Пубертатные язвы» пока видится самым подходящим.              В ДК, оказывается, в наличии и профинансированный спонсорами холодильник, и разнообразие перекусов про запас. Полезных и не очень.       Перечисления Чана и беглое «неть», «неть», «неть», по ощущениям, закончится примерно никогда. Белые локоны строптиво летают из стороны в сторону.              У его мужа титаническое терпение и успокаивающий аромат.              Минхо им очень — втайне, чтоб не зазнавался — гордится.              — А мы когда обратно? — феликсовский голос из преисподней чуть не доводит его до раннего инсульта, вырывая из своих мыслей.              Он заметно дёргается, но не вопит только потому, что бог любит его и бережёт от позоров.              Обсуждение бесконечного меню продолжается по пятому кругу. Кроха вертится, показывает платье, забывает предыдущие вопросы и стабильно на всё отвечает «неть». Есть ощущение, что она и не слушает, просто наслаждается участием и добротой.              Новый виток совсем не за горами, как вдруг:              — Хлеб! — неугомонное чадо ведёт носом как ищейка и дёргает Чана за штанину с недюжинной силой.              Все вокруг озадаченно переглядываются. Феликс краснеет и смущённо кашляет в кулак.       Интуиция Минхо как-то странно пульсирует под кожей, но он не до конца считывает сигналы.              — Хлеб! Я хочу хлеб, — малышка, несомненно, расстроена тупостью взрослых и тычет пальцем в сторону единственного взрослого альфы, пока тот прикидывается веточкой и бегает глазами по залу, не глядя ни на кого из них.              Чан догоняет первый и ахает в понимании:              — Прости! Я не предупредил. У Кристиночки гиперосмия. Она все запахи чувствует, даже сквозь блокаторы и пластыри.       Ого!              — Вкусно, — подтверждает чадо, глядя на Феликса, и тянется на руки к Чану.              Ого!       — Это проблема? — тот машинально сажает малышку на бедро. — Я знаю, вы на работе скрываете, но ни я, ни Минхо ничего не скажем.              — Нет, всё в порядке, — альфа в смятении, но точно не злится. — Я просто не ожидал.       Бинго!              Минхо оперативно обрабатывает информацию, привлекая к анализу данных весь свой опыт, таланты — да, и такие имеются — и духи предков. Состояние близится к эйфорическому (всё ещё в рамках его эмоционального диапазона).              Весьма вероятно, похожее испытывают победители пяти тысяч в столото.              Минхо отказывается верить в судьбу, но кто он такой, чтобы подвергать сомнениям хитросплетения вселенной.              Схожесть феромонов — критерий родственных душ — миф, наряду с лох-несским чудовищем, оборотнями и аномальными зонами в ебенях географии.              То есть вроде и да, но есть нюансы.              Ему ли не знать.              — Позвони Хёнджину, пусть заберёт тебя, — решение элементарное, одно из самых лёгких в его жизни. — Можете быть на сегодня свободны.              Улыбка Феликса при упоминании омеги слепит. Он рассыпается в благодарностях и ликующем счастье.              Минхо дарит в ответ такую же и на прощание сам крепко-крепко обнимает альфу и едва слышно шепчет.              — Расскажи ему про свой запах первый. Я обещаю, ты не пожалеешь.