Крепче, чем слова

Саундтрек: 1. London Grammar — «Strong» 2. Banks — «Drowning» Джису просыпается от запаха. Тёплый, древесный, с горьковатой нотой — как кора после дождя, смешанная с дымом и чем-то сладким. Альфа. Свой. До тошноты знакомый. Джису вдыхает глубоко, чувствуя, как расслабляются мышцы плеч, как отпускает тяжесть в затылке, как исчезает комок между лопатками, который жил там всю ночь. Рядом никого. Простынь остыла — только вмятина от тяжёлого тела, только сбитая ткань там, где Мингю лежал на животе, раскинув руки. Джису садится. Простыня сползает, открывая голые плечи — на коже красные следы от пальцев, которые сжимали слишком сильно. Он трогает их подушечками, не глядя. Помнит, как появились. Смотрит на подушку рядом. На ней несколько тёмных волос — длинных, чуть вьющихся на концах. Джису подносит их к лицу, вдыхает. Запах слабее, чем от самого альфы, но всё ещё здесь. Древесная горечь. Свой. Он улыбается — краешками губ, ещё сонно, ещё не понимая, что уже утро. Встаёт. Пол холодный — плитка отдаёт в пятки, в своды стоп. Джису идёт босиком, не глядя под ноги, привычно обходя угол кровати, за который спотыкался в первый месяц. Теперь знает наизусть. Натягивает первое, что попадается под руку — футболку Мингю. Огромную, до середины бедра, с вытянутым воротом, через который видна ключица. Пахнет альфой. Пахнет домом. Ткань мягкая, ношеная, с катышками на животе. Джису трёт её пальцами — привычка. Вдыхает ещё раз. Идёт на кухню. Мингю стоит у плиты. Голый по пояс — спина широкая, лопатки двигаются под смуглой кожей, когда он помешивает что-то в кастрюле. Позвонки выступают, когда он наклоняется. По позвоночнику стекает капля пота — с затылка, между лопаток, до резинки штанов. Джису смотрит на эту каплю. Следит, как она движется по изгибу спины, как сворачивает влево, к пояснице, как теряется в ткани. Мышцы под кожей перекатываются при каждом движении. Мингю поворачивает голову — и Джису видит профиль: острые скулы, твёрдую челюсть, чуть припухшие после сна глаза. — Доброе утро, — говорит Джису. Голос севший, с хрипотцой. Он прислоняется к дверному косяку, скрещивает руки на груди. Футболка задирается на бедре. Мингю оборачивается. Смотрит — сначала на лицо, потом ниже, на голые ноги, на сползшую футболку, на край боксеров, виднеющийся снизу. Усмехается уголками губ — быстро, будто не всерьёз. — Выспался? — Ага. А ты? — Не очень. Ты храпел. — Я не храплю. — Храпишь. Как трактор. Джису фыркает. Подходит ближе — ступни холодит плитка, пальцы поджимаются от холода. Останавливается в метре от Мингю, чувствуя жар от плиты — обжигает лицо. — Кофе будешь? — спрашивает Мингю. — Буду. Мингю кивает на чашку — уже налитую, чёрную, с паром, стоящую на столешнице специально для него. Джису берёт, обхватывает ладонями. Горячо. Терпимо. Греет пальцы. Кофе горький, без сахара — как Мингю знает, что он любит. Джису делает глоток, чувствуя, как обжигает нёбо, как тепло спускается в грудь, расходится по рёбрам. Мингю режет хлеб. Руки большие, пальцы длинные, уверенные. Нож в его ладони кажется игрушечным. Джису смотрит, как двигаются сухожилия под кожей, как сжимается и разжимается кулак. Он помнит эти руки везде. На своей талии — пальцы оставляют синяки, если сжать чуть сильнее. На бёдрах — сдвигают, разворачивают, приподнимают. На шее — когда Мингю запрокидывает его голову, чтобы целовать ключицы. Джису делает ещё глоток и смотрит. — Чего уставился? — спрашивает Мингю, не поднимая головы. — Так. Смотрю. — На что? — На тебя. Мингю поднимает глаза. Тёмные, спокойные, без намёка на смущение. Без робости. Просто констатация — он знает, что красивый. Знает, что Джису смотрит. Не против. — Я вкусный? — спрашивает он. Голос низкий, чуть хриплый со сна. Вибрацией отдаёт в грудину. — Проверить? Мингю усмехается. Отставляет нож, поворачивается корпусом. Подходит ближе — нависает, закрывая свет. От плиты больше не жарко — только тень, только альфа в полуметре, пахнущий потом, кофе, собой. Упирается руками в столешницу по обе стороны от Джису. Запах становится плотнее — древесный, с нотами пота, с горьковатым альфа-феромоном, от которого у Джису немеют пальцы ног. — Проверяй, — говорит Мингю тихо. Джису тянется. Целует его в уголок губ — легко, быстро, будто пробуя. Кожа горячая, чуть шершавая — Мингю не брился со вчерашнего утра. Щетина царапает губы. — Вкусный, — говорит Джису. Голос сел ещё сильнее. Мингю не двигается. Смотрит сверху вниз — на футболку, которая сползла с плеча, обнажая ключицу и синяк от вчерашнего укуса. На шею — бледную, с красными следами. На губы — влажные, припухшие после поцелуя. — Ты в моей одежде, — замечает он. — Да. — И пахнешь мной. Джису чувствует это — запах въелся в кожу, смешался с собственным омега-сладким, стал чем-то новым. Их запах. Общий. — Это плохо? — спрашивает он. Мингю молчит. Только проводит большим пальцем по скуле Джису — коротко, почти небрежно. Кожа под пальцем горит. Мурашки бегут от затылка до копчика. — Нет, — говорит он. — Не плохо. Джису не помнит, когда это началось. Точнее, помнит. Три месяца назад. Вечеринка у общих знакомых — душная, громкая, с дешёвым виски и липким полом. Он выпил лишнего — бокал, второй, третий, не считал. Мингю отвёз его домой. Молча. Не спросил адрес — просто знал. В машине Джису плакал. Не помнит почему — может, от усталости, может, от алкоголя, может, от того, что весна и всегда в апреле хочется выть. Мингю не ушёл. Привёл в квартиру, усадил на диван, стянул промокшие кроссовки. Налил воды. Сел рядом. Гладил по голове — большими, тёплыми ладонями, тяжело, успокаивающе. Джису уснул у него на плече. В ту ночь ничего не было. Мингю просто лежал рядом на узком диване, дышал ровно и не убирал руку. А потом — было. Мингю поцеловал его через неделю. В кухне, так же, как сейчас — прислонив к столешнице, держа за талию. Спросил «можно?» — и не дождался ответа, потому что Джису уже тянулся навстречу. С тех пор они спят вместе. Почти каждую ночь. Джису перевёз вещи через месяц. Не обсуждали — просто однажды его зубная щётка оказалась в стакане Мингю, его футболки — в ящике комода, его книги — на полке в гостиной. Он не спрашивал разрешения. Мингю ничего не сказал. Просто подвинул свои вещи, освобождая место. Джису тогда подумал — это оно. Это отношения. Настоящие. И ни разу не усомнился.

***

Вечером Джису ждёт. Сидит на диване, поджав ноги под себя. На коленях — книга, которую он перечитывает в третий раз, не запоминая ни строчки. Пальцы скользят по страницам, но глаза смотрят в стену. Слушает, как за окном шумят машины, как где-то лает собака, как тикают часы на стене. Каждый удар секундной стрелки отдаёт в грудине. Ждёт шагов в коридоре. Ждёт звука ключа в замке. Ждёт, когда дверь откроется и войдёт запах — древесный, усталый, свой. Ключ поворачивается в десять вечера. Мингю заходит — уставший. Сумка через плечо съехала на локоть, волосы влажные — мылся в тренажёрке. Под глазами тени. Он скидывает кроссовки у порога — один, второй. Носок левой ноги дырявый — Джису видит большой палец. Пахнет гелем для душа — мятным, чужим — и улицей. И под всем этим — собой. Альфой. Тяжело, глубоко, с горчинкой. — Ты не спишь, — говорит Мингю. Не вопрос. Констатация. — Ждал тебя. Мингю ставит сумку у двери. Подходит к дивану. Смотрит сверху вниз — на растрёпанные волосы Джису, на сползшую футболку, на голые ноги, поджатые под себя. — Соскучился? — спрашивает Джису. Мингю не отвечает. Только проводит рукой по его волосам — от макушки к затылку, тяжело, медленно. Пальцы путаются в прядях, тянут. — Иди сюда, — говорит он. Голос низкий, с хрипотцой — от усталости, от желания. Джису чувствует этот голос кожей. Он встаёт. Книга падает на пол, растрепывая страницы. Джису не смотрит. Мингю тянет его к стене. Не спрашивает, не объясняет. Просто берёт за запястье — пальцы смыкаются вокруг кости, горячие, сухие — и ведёт. Прижимает спиной к бетону. Холодно. Шершаво. Джису вздрагивает, сжимается, но не отстраняется. Стена впивается в лопатки, в позвоночник, в копчик. Холод пробирает сквозь тонкую футболку, заставляет мышцы напрячься. — Холодно, — выдыхает Джису. — Сейчас согрею. Мингю вжимается бёдрами в его бёдра. Твёрдый. Уже. Джису чувствует через джинсы — плотный, горячий, пульсирующий. Член упирается в живот, давит. Мингю чуть трётся — медленно, намеренно, заставляя Джису выдохнуть сквозь зубы. — Прямо здесь? — шепчет Джису. — А ты против? Джису не против. Никогда не против. Он обвивает ногами талию Мингю — мышцы напрягаются, икры сводит от усилия. Футболка задирается, открывая живот — бледный, с дорожкой тёмных волос ниже пупка. Холод стены впивается в поясницу. Мингю придерживает его одной рукой под ягодицу — ладонь горячая, пальцы впиваются в кожу, оставляя следы. Второй рукой расстёгивает ширинку. Быстро. Умело. Не глядя. — Держись, — командует он. Джису вцепляется в его плечи. Пальцы тонут в мышцах — твёрдых, напряжённых, мокрых от пота после тренировки. Кожа горячая, скользкая. Ногти впиваются, оставляя полумесяцы. Мингю стягивает его боксеры — резко, одним движением. Ткань трещит по шву — неважно. Важно, что холод касается уже всего — ягодиц, промежности, основания члена. — Не урони, — просит Джису. — Не уроню. Мингю входит без подготовки. Только на влажной от вечера смазке — Джису выделил её сам, когда ждал на диване, думая о том, как Мингю войдёт. Только на привычке тела, которое помнит — каждую ночь, каждое утро, каждое «иди сюда». Джису вскрикивает. От резкости. От наполнения — сразу до конца, глубоко, до упора. От того, как стенка холодит спину, а внутри — горячо, почти больно, пульсирующе. Член Мингю толстый, длинный — Джису чувствует каждый миллиметр, каждое расширение, каждую вену. Стена царапает лопатки. Ноги соскальзывают с талии — Мингю ловит их, прижимает обратно. Руки держат за бёдра — пальцы вминаются в кожу, растопыриваются, сжимают. — Тш-ш, — Мингю целует его в шею, в плечо, в ключицу. Губы горячие, влажные. Зубы царапают кожу — не больно, щекотно. — Терпи. Джису терпит. Сжимает зубы, зажмуривается. В темноте под веками — оранжевые всполохи. Чувствует, как член двигается внутри — глубоко, медленно, размеренно. Мингю не торопится. Входит, замирает на секунду — давая привыкнуть к растяжению, к теплу. Выходит почти до конца — и снова. Каждый толчок отдаёт в стену — глухо, тяжело. Позвоночник вибрирует. Затылок стукается о бетон — Мингю подкладывает ладонь между головой Джису и стеной, смягчая удар. — Смотри на меня, — просит Джису. Мингю открывает глаза. Не замечал, что закрыл. Тёмные, влажные, с расширенными зрачками. Альфа-сладость в воздухе становится плотнее — Джису чувствует её языком, нёбом, горлом. — Смотрю. — Не отводи. — Не буду. Мингю ускоряется. Стенка холодит спину — сильнее, потому что футболка задралась окончательно. Пот стекает по лицу Джису — с висков, со лба, к подбородку. Воздух становится плотным, почти невыносимым. Каждый вдох — будто пьёшь густой сироп. Джису чувствует, как нарастает — внизу живота, в кончиках пальцев ног, в сведённых икрах. Член упирается в живот Мингю — трётся о пресс, о твёрдые кубики мышц. Головка влажная — предэякулят мажет кожу Мингю, оставляет блестящие дорожки. Мингю двигается быстрее. Толчки становятся короче, жёстче. Он дышит открытым ртом — горячо, часто, с хрипом. Запах альфы забивает нос — Джису чувствует его даже через рот. — Мингю, — выдыхает Джису. — Что? — Не останавливайся. Пожалуйста. Мингю стонет — глухо, сдавленно, грудью. Упирается лбом в стену рядом с головой Джису. Бетон холодит лоб — капли пота застывают на коже. — Попроси ещё, — шепчет он. — Что? — Попроси. Скажи «пожалуйста». Ещё. Джису понимает. Кинк. У Мингю это — слышать мольбы. Голос, который просит, умоляет, сдаётся. Альфа в такие моменты становится жёстче — дольше, глубже, настойчивее. Джису не против. Он и так умоляет — каждым движением, каждым вздохом. — Пожалуйста, — шепчет он. — Пожалуйста, не останавливайся. Пожалуйста, быстрее. Пожалуйста, Мингю. — Ещё. — Пожалуйста, кончи в меня. Пожалуйста, сейчас. Пожалуйста, Мингю, я почти, я умоляю, пожалуйста, пожалуйста... Голос срывается. Слова слипаются. Джису не помнит, что говорит — только звук, только мольбу, только «пожалуйста» с каждым толчком. Мингю кончает первым. Джису чувствует, как член пульсирует внутри — раз, два, три... Как наливается теплом, горячей, почти обжигающей спермой. Как у основания начинает набухать узел — расширяется, растягивает, вжимается. Кнот. Мингю входит до упора — насколько возможно. Вжимается бёдрами в ягодицы Джису, притирает, ищет положение, в котором узел сядет глубже. Находит. Замирает. Джису чувствует, как растягивается — от привычного к пределу. Как мышцы сжимаются вокруг узла, не давая выйти. Как наполняется — член пульсирует, узел давит изнутри. — Ох, — выдыхает он. — Терпи, — шепчет Мингю. — Сейчас. Узел растёт ещё немного — последние пульсации. Джису дышит часто, неглубоко, почти по-собачьи. Чувствует, как сцепка становится неразрывной — они прижаты друг к другу стеной, кнотом, потом. Спина затекла от холода. Ноги дрожат — мышцы устали держать вес. Но Мингю держит его — руками под ягодицы, прижимая к себе, не давая сползти. — Кончай, — командует Мингю. — Я тебя чувствую. Кончай. Джису кончает. Без прикосновений — только от наполнения, от растяжения, от того, как Мингю тяжело дышит в шею. Член дёргается — раз, два, три — заливая живот Мингю белым. Тепло разливается по коже, капает на пол. Джису кричит — негромко, сдавленно, уткнувшись лицом в плечо Мингю. Они стоят так несколько минут. Мингю держит его на весу — руки дрожат от напряжения, но не опускают. Предплечья обожжены — от того, что тёрлись о стену. Джису не чувствует ног. Только тепло внутри, только пульсацию узла, только запах — древесный, свой, до тошноты родной. — Ты как? — шепчет Мингю, когда узел начинает опадать. Голос сел окончательно — сипит, как у курящего. — Не знаю. Не чувствую спины. — Зато я чувствую. Мингю медленно опускает его на пол. Ноги подкашиваются — Джису сползает по стене, садится на холодную плитку. Голова падает назад, затылком на бетон. Он смотрит в потолок — белый, с трещиной в углу. Мингю садится рядом. Ноги вытянуты, руки на коленях. Дышит тяжело — живот ходит ходуном. Кожа влажная, блестит в полумраке. Тянется, убирает волосы с лица Джису. Пальцы дрожат — от усталости, от спада адреналина. — Ты в порядке? — спрашивает. — В полном. — Джису поворачивает голову, смотрит на него. Улыбается — устало, довольно. — Это был оргазм. Спасибо, что спросил. Мингю усмехается. — Нахал. — Твой нахал. Мингю не отвечает. Просто смотрит — долго, внимательно. Джису чувствует этот взгляд кожей — даже не глядя в ответ. — Я люблю тебя, — говорит Джису. Мингю молчит. Секунда. Две. Три. Джису открывает глаза. Смотрит на него. На широкие плечи, на тёмные волосы, прилипшие ко лбу. На губы — припухшие, влажные, чуть приоткрытые. На кадык, который двигается, когда Мингю сглатывает. — Ты слышал? — Да, — Мингю кивает. — И? — И что? — И ничего? — Джису усмехается. В груди колет — где-то между рёбер, слева. — Обычно на «я тебя люблю» отвечают. Мингю наклоняется, целует его в висок. Легко, почти невесомо. Губы сухие, тёплые. — Я знаю, — говорит он. — И всё? — И всё.

***

В душе Джису трёт спину мочалкой. Плитка под ногами горячая — от воды, от пара. Тело затекло — спина ноет от стены, бёдра горят от пальцев Мингю. Он трогает синяки — на талии, на ягодицах, на внутренней стороне бёдер. Нажимает — больно. Хорошо. Пытается не думать. Не думать о том, что Мингю ни разу не сказал «я тебя люблю» в ответ. Не думать о том, что он никогда не называет их отношениями. Не думать о том, что когда друзья спрашивают «вы вместе?», Мингю отвечает «мы трахаемся». Но Джису же не дурак. Он понимает. Они живут вместе. Спят в одной постели. Он носит его одежду. Он убирает его квартиру. Он встречает его с работы с ужином. Это отношения. Конечно, отношения. Просто Мингю не умеет говорить. Он из тех альф, которые показывают, а не рассказывают. Он приносит кофе в постель — чёрный, без сахара, горячий. Он гладит по голове, когда Джису устал — тяжело, медленно, пальцами путаясь в волосах. Он не уходит, даже когда Джису плачет во сне — просто обнимает крепче и ждёт, пока снова заснёт. Этого достаточно. Джису выключает воду. Пар оседает на зеркале — лица не видно. Вытирается полотенцем — жёстким, чуть колючим. Идёт в спальню. Мингю уже в кровати. Лежит на спине, закинув руки за голову. Бицепсы напряжены, подмышки влажные после душа — он мылся в другой ванной, пока Джису стоял под горячей водой. В телефоне что-то листает — свет от экрана падает на лицо, выхватывает скулы, ямочку на подбородке. Откладывает, когда Джису заходит. — Иди сюда, — говорит Мингю, откидывая одеяло. Джису ложится рядом. Простынь прохладная — он вздрагивает, прижимается к горячему боку Мингю. Спиной к груди — привычно, уютно. Мингю обнимает его поперёк живота — рука тяжёлая, горячая, ладонь на пупке. Утыкается носом в макушку. Вдыхает. — Ты хорошо пахнешь, — говорит Мингю. Голос сонный, низкий. — Я всегда хорошо пахну. — Сегодня особенно. Джису чувствует, как нос Мингю двигается по волосам — от макушки к затылку. Альфа метит — без отчёта, на автомате. Трётся щекой, вдыхает, выдыхает. Джису закрывает глаза. Чувствует, как расслабляются мышцы — сначала в шее, потом в плечах, потом в пояснице. Как замедляется сердце — удары становятся глубже, реже. Запах альфы — везде. В простынях, в одеяле, в его собственной коже. — Мингю, — шепчет он. — М? — Ты рад, что я здесь? Пауза. Мингю молчит так долго, что Джису уже хочет повторить вопрос. Слышит только дыхание — ровное, тёплое на затылке. — Да, — говорит Мингю наконец. — Рад. — Сильно? — Сильно. Джису улыбается в темноту. Губы сами собой растягиваются — глупо, по-детски. Он знает. Он всё знает. Мингю просто не говорит — но это не важно. Важно то, что он делает. Что он остаётся. Что он обнимает покрепче, когда Джису засыпает. Что его рука на животе сжимается чуть сильнее — будто боится, что Джису исчезнет. Это отношения. Конечно, отношения. Джису закрывает глаза и проваливается в сон — тёплый, безопасный, пахнущий альфой.

***

Мингю не спит. Смотрит в потолок. За окном сереет — скоро рассвет. Птицы начали — сначала одна, потом вторая, потом весь двор. Чувствует, как ровно дышит Джису на его груди. Омега маленький — помещается под боком, утыкается носом в ключицу, обнимает поперёк туловища. Пальцы сжаты на его пояснице — даже во сне не отпускают. Пахнет хорошо. Всегда хорошо. Особенно сейчас — после секса, после душа, после сна. Омега-сладость смешалась с его альфа-горечью — запах стал общим. Их запах. Мингю знает, что Джису думает. Знает, что Джису называет это отношениями. Что он перевёз вещи на втором месяце. Что он улыбается, когда Мингю приносит кофе — светло, счастливо, будто подарок. Что он говорит «люблю» — и ждёт ответа. Мингю не отвечает. Не потому, что не хочет. Просто не знает, как. Он не думал об этом. Он вообще не думает — он делает. Джису нравится? Нравится. Джису хочется быть рядом? Хочется. Джису приятно просыпаться в одной постели? Приятно. Джису удобно, что он всегда здесь? Удобно. Но это отношения? Мингю не уверен. Он никогда не говорил «давай встречаться». Не говорил «ты мой парень». Не говорил «я тебя люблю». Он просто взял. И оставил. Потому что Джису было хорошо. Потому что Джису сам остался. Мингю смотрит на спящего омегу. Губы приоткрыты — розовые, чуть припухшие после вчерашнего. Ресницы дрожат — снится что-то. Щека прижата к его груди, на коже остался след от пуговицы — красная полоска. Рука на животе, пальцы чуть сжаты — даже во сне не отпускают. Мингю гладит его по голове — медленно, осторожно. Проводит от макушки до затылка, путаясь в спутанных волосах. Чувствует, как Джису вздыхает во сне — глубже, спокойнее. — Ты думаешь, что мы вместе, — шепчет он в темноту. — А я не знаю, что думать. Джису не слышит. Спокойно дышит, двигает бровями во сне — может, снится что-то хорошее. Мингю вздыхает. Выдыхает медленно, чувствуя, как поднимается и опускается грудь Джису. Он не умеет в слова. Он умеет в запахи, в прикосновения, в секс у стены и кнот, от которого Джису теряет сознание. В то, как готовить яичницу, потому что Джису не завтракает иначе. В то, как ставить будильник на пятнадцать минут раньше, чтобы успеть поваляться. Этого достаточно. Должно быть достаточно. Мингю закрывает глаза. Утром ничего не изменится. Он сварит кофе. Джису скажет «доброе утро» — сонно, с хрипотцой. Потом, может быть, снова — у стены, на полу, на кухне. Потом Мингю уйдёт на работу. Вернётся. Спросит «ты не спишь?». И Джису ответит: «ждал тебя». И это будет правильно. Может быть.

***