За границами шторма

В дальней жилой комнате маяка тёплый свет от масляных фонарей вальсирует с тенями на стеганых металлом стенах, вытесняет сияние луноликого света, ложащегося через окно. За ветхой рамой бушующие волны с плеском разбиваются о прибрежные камни — однако их хлесткий штормовой норов добавляет специфичного очарования портрету этого вечера. Непогода поднимает море, словно сторожевых, вокруг Кладбища Вечной Ночи, затапливает песчаную отмель — единственную тропу, ведущую по относительной суше, — и временно отрезает остров от внешнего мира. Но две души, проживающих на маяке, это совсем не огорчает. Если уж позволите откровение — кажется, они оба наслаждаются сложившейся ситуацией. Рерир некоторое время назад вольготно расположился на их постели, чуть отведя согнутое колено в сторону, чтобы оно не мешало ему с приподнятых локтей наблюдать за фигурой, склонившейся над столом. Положение этой фигуры уже час выражает сосредоточенность, а золоченый взор вдумчиво всматривается в очередную головоломку, разложенную перед ним. Сегодня Рерир чувствует себя достаточно благосклонно, чтобы не требовать внимания исключительно в свою сторону — шторма не планируют отступать в ближайшие дни, а значит, список потенциальных забот, забирающих у него светоносца, значительно сужается. Флинс сейчас выглядит любопытно: в расслабленных бровях читается редкое чувство озадаченности, и причина тому находится в его руках: вырезанная недавно костяная головоломка, в которой несколько деталей никак не могут найти гармонию между собой. Озадаченность спустя некоторое время сменяется задумчивостью, задумчивость — хмуростью. Рерир уже знает: это значит, ответ не спешит отыскаться. Тёплый янтарный свет дрожит, когда в его границы вмешивается карминовый цвет, и меняет оттенок подобно александриту. Рука с длинными когтистыми пальцами сплетается из энергии Бездны возле стола, и, не добившись никакого внимания на свое появление кроме смены цвета пламени за стенками древнего фонаря, шарит среди деталей, отложенных в сторону. Рерир фыркает. Подлиза. — Ты считаешь, что это будет смотреться здесь лучше? — Флинс улыбается уголком губ, когда рука несколько раз извивается прямо перед его лицом, а затем протягивет свою ладонь, забирая предложенную ей деталь. Вырезанный из белой кости кусочек он подносит к другому, терпеливо меняя их положения относительно друг друга стороной и углом наклона, однако детали не спешат состыковываться. Рука огибает паззл с другой стороны, угрожающе зависая над ним растопыренными пальцами, а затем длинный коготь вдруг с энтузиазмом принимается стучать по столу у самого края головоломки. Флинс медлит мгновение дольше, чем нужно — он сохранит при себе тот факт, что ему нравится наблюдать за ее поведением, иногда так напоминающим те редчайшие моменты, когда за тяжёлой усталостью в Рерире просыпаются живое любопытство и воодушевление. Если кто-то обратился бы к самому Рериру, то обнаружил, что единственное желание того в такие моменты — приказать этой ладони исчезнуть, — и только наблюдение за выражением лица Флинса останавливает его от этого решения. Флинс следует за указанием пальца и аккуратно отцепляет от уже почти собранной головоломки крайний элемент, почти повторяющий формой тот, который принесла рука. А затем размещает поданую деталь на её месте — она не только встаёт, как полагается, но и отсоединенный от головоломки кусочек легко ложится в паз оставшегося элемента. Рерир любит эти моменты: то, как довольство делает эти пронзительные золотые глаза ещё ярче, и новая решенная головоломка становится предметом тихой гордости от очередной разрешенной загадки. Флинс в такие моменты аккуратно закрепляет свою новую композицию и, вдоволь ей налюбовавшись, с трепетом несёт на полку выставочного зала. Однако сегодня что-то идёт не по сценарию. Флинс забирает сотканную из энергии Бездны руку в свою, и, осторожно, но твёрдо обнимая длинными пальцами запястье, подносит её к губам — они касаются кисти нарочито медленно, и поверхность под ними напоминает ему гладкую поверхность кристалла. Рерир пропускает удар того, что должно было быть в его грудной клетке, когда фея, его лукавая фея, делает этот жест, и он не может ответить, что смущает выбивает его из равновесия: трепетность жеста или то, как в момент его совершения глаза Флинса неотрывно смотрят в его. — Спасибо за помощь, — вежливо благодарит Флинс (его, её или их?), удерживая запястье у своих губ ещё несколько долгих секунд, прежде чем неторопливо отстраниться. Руку он не выпускает, но разжимает пальцы, позволяя ей лежать на своей ладони, пока она, отмерев от будто бы изниоткуда возникшей робости, не потянется к нему сама и не заведёт за лишенное маскировки остроконечное ухо выбившуюся сапфировую прядь, до отвратительного нежно принимаясь ластиться к лицу. — Все, хватит, — не выдерживает Рерир, взмахом своей ладони (она хранит фантомное ощущение бархатных губ там, где Флинс касался не её), призывая руку исчезнуть. И Флинс смеётся: мягко, негромко, очарованный почти недовольным видом Грешника. Тот садится на постели, требовательно похлопывая ладонью рядом с собой и взглядом, в котором больше напускного, чем искреннего, недовольства буравя ратника. — Иди уже сюда и расскажи мне, над какой загадкой ты думал на этот раз. Он повторяет недавний жест, уже своими пальцами заводя за вытянутое острое ухо несколько прядей, не предоставляя для него возможности скрыться в густой длине, и сгребает Флинса в охапку, когда тот охотно устраивается рядом, опираясь спиной о его широкую грудь. Разместившись поудобнее, Флинс кивает подбородком в сторону головоломки и заговаривает: — Помнишь ли ты мой рассказ о патрулировании Звёздной отмели на прошлой неделе? И Рерир — некогда страшная легенда Нод-Края, ныне отбывающая свою добровольнцю реабилитацию на маяке, — действительно слушает, умостив острый подбородок на фейском плече. А след от прохладных губ продолжает тлеть на поверхности его кожи — аккурат под неторопливыми поглаживаниями большого пальца Флинса.