Как в сказке

"…А если принц не полюбит тебя так, что забудет для тебя и отца и мать, не отдастся тебе всем сердцем и не велит священнику соединить ваши руки, чтобы вы стали мужем и женой, ты не получишь бессмертной души. С первой же зарёй после его женитьбы на другой твоё сердце разорвётся на части, и ты станешь пеной морской…"

"Русалочка"

Любимой сказкой Азриэля, из тех, что ему рассказывала Чара, была "Русалочка". Грустная человеческая сказка, чей смысл эхом отскакивал от сводов Подземья. Сама Чара сказки почти ненавидела: в них было достаточно лжи, чтобы забыть обо всей грязи жизни и наивно мечтать о светлом, о счастье, о дружбе и любви. Изо дня в день смотреть в перекошенное от ярости и пропахшее дешевым пивом лицо отца и слепо верить в то, что где-то там, за горизонтом ее ждет волшебная страна и пресловутое "долго и счастливо"? Нет, увольте. Она не хотела каждое утро открывать глаза и видеть, как ее вера неизбежно бьется об острые скалы реальности каждую проклятую минуту. Она, конечно, не думала, что все обернется так. Ожидание конца – неожиданной свободой, безнадежность и одиночество – новой семьей. Свет солнца – тьмой пещер под горой Эббот. Да и принц был, мягко говоря, не совсем сказочный: простой и робкий, послушный сын своих родителей, плакса, полная ее противополжность. Но Чара, озорная и бесстрашная плохая девочка, почему-то все равно любила его. А сказка все же оказалась чуточку ближе, чем ей представлялось. Сказки – какая ирония! – преследовали ее всю жизнь. Обернувшиеся легендами о несбыточной мечте, в которой жили монстры Подземья, о разрушении барьера, об избранном, с пришествием которого падут стены тюрьмы. Сказки, самые обычные, родом из ее мира, она по памяти пересказывала Азриэлю, потому что книг в Подземье было слишком мало, чтобы не заучить их наизусть. "Русалочку", ту, что нравилась ему сильнее прочих, Чара рассказывала и шепотом, под свет ночника, и лежа, рука в руке, на поляне среди эхо-цветов. И было совсем не трудно представить, что дно морское – это как будто здесь, в недрах горы. Поверхность, чарующая своей неизведанностью, манила и зачаровывала Азриэля не меньше, чем манила и зачаровывала она бедную Русалочку. У него, как и у русалочки, не было бессмертной души, а Чара свалилась в дыру, будто утонула, потерпев кораблекрушение. Азриэль говорил: "Всегда будем вместе" – и они надевали в знак своей дружбы золотые медальоны в форме сердца, и живое, давно покрывшееся коркой льда, сердце Чары в тайне билось сильней, так сильно она хотела, чтобы правдой обернулись именно эти его слова. Ради Азриэля она готова была забыть все на свете: и отца, и мать, всю боль и обиды, что застилали ее естество глухой жгучей ненавистью. Ночью, тихо зарываясь в его мягкую шерстку, она желала подарить Азриэлю и солнечный свет, и пение птиц, и сияние настоящих звезд на настоящем темном небосводе, и всю без остатка свою бессмертную душу. Увы. Сказки, подобно участникам безумного маскарада, на утро срывают покровы и становятся былью – пылью надежд, осколками желаний. Чара смеялась. Она была призраком, уже давно. Кому-то безмолвным проводником, воспоминанием в выцветших фотографиях. Кому-то – яростным демоном, подчинившим его волю. Ее грандиозные планы, ее стремления, ее идеально выверенная последовательность совпадений – все это было до смешного ничтожно в сравнении с тем, что произошло потом. Они, конечно, жили долго и счастливо, как водится в сказках. Но без нее. И Чара, не веря своим глазам, но все таки с облегчением в сердце, смотрела, как рушится барьер, открывая путь в новый день, как ее семья обретает свободу. И как Фриск, эта девчонка-выскочка, ворвавшаяся сверху в их замкнутую кольцом жизнь, не знавшая боли и печалей до того дня, как свалилась в дыру на горе Эббот, в слезах отчаяния, в самом светлом порыве целует ее Азриэля, ее принца, так похожего на Русалочку. И он, как водится, не превращается обратно в бездушного Флауи. Ну чем не идеальный финал?