Хрусталь и пыль

˚˖𓍢❀

Love is a Laserquest – Arctic Monkeys

The Perfect Girl – Mareux

Wicked Game – Chris Isaak

#1 Crush – Garbage

Closer – Nine Inch Nails

Fade Into You – Mazzy Star

Take Me Into Your Skin – Trentemøller

The Morning After – Meg Myers

I Will Follow You into the Dark – Death Cab for Cutie

Феликс любил свой кабинет за окна. Не за стол из красного дерева, не за кресло, которое помнит задницы трёх директоров до него, и не за вид на город, который открывался с семнадцатого этажа. За окна. За то, как свет ложился на паркет квадратами в четыре часа, за то, как пыль танцевала в лучах заката, за то, как стекло отражало его собственное лицо — бледное, с веснушками, с воздушными светлыми волосами, которые вечно лезли в глаза. Он провёл пальцем по столешнице. Пыль осела на подушечку тонким серым слоем. – Феликс, тебе пора. Голос Минхо из-за двери — ровный, без интонаций. Секретарь, который не был просто секретарём уже года три, но продолжал называть себя так, потому что «административный помощник звучит как название космического корабля». – Минхо, который час? – Половина десятого. – Чёрт. Феликс откинулся в кресле. За окном горел город — сотни окон, сотни жизней, которые он не видел и никогда не увидит. Где-то там, наверное, ужинали. Смотрели телевизор. Ссорились из-за немытой посуды. А он сидел в пустом офисе с кипой отчётов, которые можно было прочитать и завтра, но почему-то читал сегодня. – Ты идёшь? – спросил Минхо из-за двери. – Иду. – Я не слышу шагов. – Я думаю. – Думай завтра. Феликс усмехнулся, потянулся, хрустнув позвонками. Собрал бумаги в стопку, положил в ящик, закрыл на ключ. Поправил ворот рубашки — белой, сбившейся, потому что он расстегнул верхнюю пуговицу ещё в семь, когда понял, что никого, кроме него, в здании уже нет. – Феликс. – Иду, иду. Он вышел в коридор. Минхо стоял у лифта с ключами в руке — маленькими, на брелке в виде кактуса, который подарил Чанбин на день рождения. – Ты сегодня какой-то рассеянный, – сказал Минхо, нажимая кнопку вызова. – Устал. – От чего? – От всего. Минхо посмотрел на него — долго, внимательно, так, что Феликс почувствовал, как под этим взглядом что-то внутри переворачивается. – Ты слишком много работаешь, – сказал Минхо. – А кто мало? – Чонин. – Чонин не в счёт. Лифт приехал. Они зашли, и Феликс прислонился к зеркальной стене, глядя на своё отражение. Волосы вились, как всегда. Веснушки на носу — Минхо говорил, что они похожи на следы от поцелуев, но Феликс не знал, кто бы мог его целовать так много. – Минхо, – сказал он. – М? – У нас в фирме есть кто-то, кто меня хочет? Минхо поднял бровь. – В каком смысле? – В прямом. Я чувствую себя… Не знаю. Как экспонат в музее. Все смотрят, никто не трогает. Лифт остановился на первом этаже. Двери открылись, выпуская их в пустой холл, где охрана уже скучала за стойкой. – Все тебя хотят, – сказал Минхо, выходя на улицу. – Ты просто не замечаешь. – Кто, например? – Чанбин. – Чанбин мой друг. – Хёнджин. – Хёнджин любит Чонина. – Чонин не знает, что любит. Феликс засмеялся — громко, в пустоту улицы, и эхо разнеслось между высотками. – А Чан? – спросил он. Минхо остановился. Повернулся. Посмотрел. – Чан, – сказал он медленно, – это отдельная история. – Какая? – Иди домой, Феликс. И ушёл к своей машине, оставив Феликса одного на тротуаре с вопросом, который не давал покоя уже полгода.

˚˖𓍢❀

Бан Чан был правой рукой. Не в переносном смысле — в прямом. Он сидел в кабинете справа от директорского, носил тёмные костюмы, которые не мялись, и смотрел на всех так, будто знал про них всё. И он правда знал. Кто врёт в отчётах. Кто курит в подсобке. Кто спит с кем из отдела продаж. Чан знал всё. Кроме одного — что делать с Феликсом. Они пересекались каждый день. Утром — на летучке, где Феликс сидел во главе стола и слушал доклады с видом человека, который уже всё решил, но даёт другим почувствовать себя полезными. В обед — в кофейне на первом этаже, где Феликс пил латте с сиропом и смотрел в телефон, а Чан пил чёрный кофе и смотрел на Феликса. Вечером — в коридоре, когда Феликс уходил последним, а Чан проверял, все ли свет выключили. – Доброй ночи, Бан Чан, – говорил Феликс, проходя мимо. – Доброй ночи, Ли Феликс. И всё. Но это «всё» весило больше, чем любой разговор. Феликс дразнил его. Чан был уверен — дразнил специально. Он подходил слишком близко, когда просил подписать документы. Поправлял галстук Чана на совещаниях, хотя галстук висел идеально. Смотрел в глаза чуть дольше, чем нужно, и улыбался чуть шире, чем требовали приличия. – Вы сегодня хорошо выглядите, – сказал Феликс однажды, проходя мимо стола Чана. – Я всегда хорошо выгляжу. – Скромно. – Это правда. Феликс усмехнулся и ушёл, оставив на столе конфету в красной обёртке. Чан смотрел на неё пять минут, потом убрал в ящик. У него там уже была целая коллекция. Красные, зелёные, синие. Феликс приносил каждый день, иногда по две, и Чан не знал, что это — флирт или просто привычка. Может, Феликс всем раздавал конфеты? Чан проверял. Никому. Только ему. – Ты влюбился, – сказал Чанбин однажды, застав его за разглядыванием красной обёртки. – Не смеши. – У тебя лицо, как у кота, который увидел сметану. – Уйди. – А что там у тебя в ящике? Конфеты? Чан, ты собираешь фантики, как школьник? Чан закрыл ящик и посмотрел на Чанбина так, что тот поднял руки вверх. – Ладно, ладно. Не лезу. Но ты знаешь, где меня найти, когда всё поймёшь. Чанбин ушёл. А Чан остался сидеть с мыслью, которую он не хотел формулировать даже в голове.

˚˖𓍢❀

В тот вечер Феликс забыл телефон. Он вспомнил об этом уже в машине — сунул руку в карман пиджака, потом в карман брюк, потом в портфель. Пусто. – Чёрт. Он развернулся на ближайшем перекрёстке и поехал обратно. Офисное здание встретило его пустым холлом и охранником, который кивнул из своей кабинки, даже не спросив пропуск. Феликс поднялся на семнадцатый этаж. Коридоры были тёмными, только аварийное освещение горело у лифтов, выхватывая из темноты углы стен и таблички на дверях. Свой кабинет он узнал по запаху. Кофе, бумага, его собственные духи — что-то цитрусовое, лёгкое, что Минхо называл «запах богатства». Телефон лежал на столе, там, где он его и оставил — между клавиатурой и чашкой с остывшим чаем. Феликс взял телефон, сунул в карман и уже собрался уходить, когда услышал звук. Тихий. Из кабинета Чана. Дверь была приоткрыта — сантиметров на десять, не больше. Свет внутри горел не яркий — только настольная лампа, судя по отблескам на полу. И звук. Сдавленный. Горловой. Такой, от которого у Феликса пересохло во рту. Он не должен был смотреть. Он знал, что не должен. Но ноги не слушались. Он подошёл к двери. Остановился. Заглянул в щель. Чан сидел в своём кресле. Пиджак висел на спинке — он снял его, остался в белой рубашке с закатанными рукавами. Галстук ослаблен, ворот расстёгнут. Волосы — тёмные, чуть влажные, падали на лоб, и одна прядь, как всегда, была заправлена за ухо. Руки Чана лежали на столе. На бумагах. Но Феликс смотрел не на руки. Он смотрел на то, как Чан сжимает зубы. Как его кадык двигается вверх-вниз, когда он сглатывает. Как грудь поднимается и опускается — часто, неровно. Чан не видел его. Он смотрел в монитор — на что-то, чего Феликс не мог разглядеть из-за угла. И правая рука его медленно двигалась под столом. Туда-обратно. Туда-обратно. Феликс замер. Воздух в коридоре стал тяжёлым. Плотным. Осязаемым. Он смотрел на профиль Чана — на линию челюсти, на скулу, на ресницы, которые дрожали при каждом движении руки, — и не мог отвести взгляд. Внутри всё сжалось в тугой узел. Жарко стало. Даже в прохладном коридоре. Чан выдохнул — громко, с хрипотцой. Откинул голову на спинку кресла. И Феликс увидел его горло — открытое, без галстука, с тонкой цепочкой, которую Чан всегда носил под рубашкой. – Чёрт, – прошептал Чан. Феликс вздрогнул. Он должен был уйти. Он знал, что должен. Но вместо этого он толкнул дверь.

˚˖𓍢❀

Чан услышал скрип за секунду до того, как дверь открылась полностью. Он отдёрнул руку, дёрнулся, попытался прикрыться — но поздно. Феликс стоял на пороге. В белой рубашке, с расстёгнутым воротом, с воздушными светлыми волосами, которые вились от влажности, и с глазами — тёмными, огромными, нечитаемыми. – Феликс, – сказал Чан. Голос сел. Выдал всё. – Я забыл телефон, – сказал Феликс. – Вижу. – Я не хотел… – Конечно. – Но я услышал. Чан закрыл лицо руками. – Пожалуйста, уйди. – Нет. Он опустил руки. Феликс стоял в дверях, прислонившись к косяку. Руки скрещены на груди. Взгляд — пристальный, тяжёлый, совсем не тот, каким он смотрел на совещаниях. – Ты смотрел на меня, – сказал Феликс. – Что? – Ты смотрел на меня. Когда… Когда делал это. Я видел монитор. Там была моя фотография. С корпоратива. В прошлом году. Чан молчал. – Я прав? Чан не мог врать. Не сейчас. Не ему. – Да. Феликс кивнул. Медленно. – Сколько раз? – Не считал. – Часто? – Достаточно. Феликс отлепился от косяка. Сделал шаг в кабинет. Ещё один. Ещё. Чан смотрел, как он идёт — плавно, бесшумно, как кот, который знает, что добыча никуда не денется. – Ты думал обо мне, – сказал Феликс, останавливаясь у стола. – Пока трогал себя. Ты думал о моих руках? О моём рте? О том, как я… – Феликс. – Что? – Ты издеваешься. – Нет. Я хочу знать. Чан посмотрел на него снизу вверх. Феликс стоял так близко, что можно было дотянуться. Что Чан и сделал — положил ладонь ему на бедро, поверх брюк, чувствуя тепло даже через ткань. – Я думал о том, как ты смотришь на меня, – сказал Чан. – Как улыбаешься, когда я вхожу в кабинет. Как поправляешь волосы, когда нервничаешь. Как говоришь «доброе утро» таким голосом, будто мы одни во всём здании. Феликс смотрел на него сверху вниз. – Продолжай. – Я думал о том, как ты раздеваешься. Как снимаешь эту дурацкую белую рубашку, которую я ненавижу, потому что под ней ты… – Что — под ней? – Ты. Чан сжал пальцы на его бедре. – Я думал о том, как трахаю тебя на этом столе. На бумагах, которые ты приносишь мне на подпись. Среди отчётов и графиков. Чтобы ты запомнил: каждый раз, когда будешь их читать, ты будешь вспоминать, как я внутри тебя. Феликс выдохнул. – Чан. – М? – Запри дверь.

˚˖𓍢❀

Щелчок замка прозвучал громче, чем обычно. Чан вернулся к столу, но не сел — остановился напротив Феликса, глядя на него в полумраке. Настольная лампа освещала только край стола, оставляя остальное в тени — их лица, их руки, всё, что было между ними. За окном горел город, но свет его не добивал сюда, только подсвечивал силуэты, делал их мягкими, почти нереальными. Феликс стоял у двери, прислонившись спиной к косяку, и смотрел на Чана так, будто видел впервые. Руки его были скрещены на груди — защита или ожидание, Чан не понял. Но пальцы на левом предплечье чуть дрожали. Только чуть. Если не всматриваться — не заметишь. – Ты уверен? – спросил Чан. Голос сел. Слова выходили твёрдыми, но внутри каждого была трещина. – Я не заходил бы, если бы не был уверен, – ответил Феликс. Не громко. Спокойно. Так, будто они обсуждали планерку, а не то, что Чан пять минут назад трогал себя под столом, глядя на его фотографию. – Только что ты застал меня за… – Я знаю, за чем. Я не слепой. Феликс разжал руки. Сделал шаг в кабинет. Не к Чану — к столу. Провёл пальцем по столешнице, там, где Чан сжимал край, когда кончал. Дерево ещё хранило тепло. – Я боялся, что ты уволишься, – сказал Чан. – Вместо этого я хочу тебя трахнуть. Чан поднял бровь. – Ты? – Я директор. Я могу хотеть, что захочу. В голосе Феликса не было высокомерия. Только правда. Только то, что он копил полгода, складывая в ящик стола красные, синие и зелёные конфеты. – Феликс. – Бан Чан. Они смотрели друг на друга. Тишина в кабинете была плотной, как перед грозой. Где-то внизу проехала машина — звук пришёл приглушённым, сквозь стекло и двадцать этажей бетона. В коридоре гудел холодильник в кухне — монотонно, убаюкивающе. Чан слышал своё дыхание. И Феликса — чуть чаще, чуть глубже. – Иди сюда, – сказал Чан. Не приказ. Просьба. Которую маскировал под приказ, потому что боялся, что голос дрогнет. Феликс подошёл. Остановился в полушаге. Чан чувствовал его тепло — даже не касаясь. Запах цитрусовых духов, смешанный с кофе и усталостью. И что-то ещё. Своё. Феликсовое. То, что оставалось на подушке после того, как он уходил с корпоративов, где Чан провожал его взглядом до двери. Чан взял его за подбородок — осторожно, большим и указательным, чуть приподнял лицо. Кожа под пальцами была горячей, чуть влажной от нервов. Феликс не отводил взгляд. Глаза — тёмные, почти чёрные в этом свете, с золотыми крапинками, которые появлялись только когда он волновался. Чан знал это. Наблюдал полгода. Запоминал. Веснушки на носу. Они рассыпались хаотично, как будто кто-то брызнул корицей на молоко. Волосы — светлые, воздушные, вьющиеся от влажности, падали на глаза, и Феликс не убирал их. Губы — чуть приоткрытые, влажные от того, как он облизал их в коридоре, пока стоял за дверью и слушал, как Чан тяжело дышит. – Ты красивый, – сказал Чан. – Знаю. – Самоуверенный. – Это правда. – Я хочу тебя поцеловать. – Так поцелуй. Чан наклонился. Губы у Феликса были мягкие, чуть солёные — от пота, от нервов, от того, как долго он стоял за дверью и смотрел. Чан целовал его медленно, пробуя, запоминая. Верхнюю губу. Нижнюю. Уголок рта, где пряталась улыбка. Провёл языком по сгибу, и Феликс вздохнул — тихо, почти беззвучно, но Чан услышал. Услышал, как этот вздох сорвался с губ и ударился в стену его грудной клетки. Он углубил поцелуй. Вкус Феликса был сложным — кофе, мята от жвачки, которую он жевал в машине, и что-то сладкое. Конфеты, которые он клал в ящик Чана каждое утро. Чан подумал об этом и застонал — в чужой рот, не сдерживаясь. Феликс ответил. Язык его скользнул навстречу, медленно, дразняще, будто они не целовались впервые, а возвращались к давно прерванному разговору. Пальцы Феликса легли на затылок Чана — не сжимали, просто лежали, грели, держали. – Ты пахнешь, как мой кабинет, – сказал Феликс, отстраняясь. Губы его покраснели, припухли. Чан смотрел на них и думал о том, что хочет видеть их такими каждое утро. – Чем? – спросил он. – Кофе и бумагой. – А ты – как лето. – Это духи. – Нет. Это ты. Феликс улыбнулся — по-настоящему, широко, и веснушки на его носу собрались в горсть. Чан провёл большим пальцем по его скуле, чувствуя, как под кожей бьётся пульс — быстро, неровно. – Ты волнуешься, – сказал Чан. – Волнуюсь. – Я думал, директора не волнуются. – Директора волнуются больше всех. Просто не показывают. Чан улыбнулся. – А сейчас показываешь. – Тебе – да. Слова упали между ними тёплыми, тяжёлыми. Чан чувствовал их вес на языке. – Чан, – сказал Феликс. – М? – Если мы сейчас не перестанем говорить, я не выдержу. – Чего не выдержишь? – Не сниму с тебя эту рубашку. Чан усмехнулся и взялся за пуговицы сам. Первая — у горла, где бился пульс. Вторая — на груди, где Чан чувствовал, как сердце колотится о рёбра. Третья — на животе, где кожа была самой тонкой. Феликс смотрел. Не отводил взгляд. Следил за каждым движением пальцев Чана — как они дрожат, как пуговицы выскальзывают из петель, как открывается грудь. Бледная. С тёмными сосками, которые уже затвердели от воздуха и взгляда. С родинкой на ключице — маленькой, чуть левее центра. С тонкой золотой цепочкой, которая блеснула в свете лампы, скользнула по коже, когда Чан дышал. – Ты носишь украшения, – сказал Феликс. – Давно. – Я не замечал. – Ты не смотрел. – Смотрел. Просто цепочка была под рубашкой. Чан снял рубашку, бросил на стул. Ткань повисла на спинке, белая, мятая, с запахом пота и адреналина. Феликс провёл пальцем по цепочке — от ключицы вниз, по груди, по ложбинке между мышцами, до самого низа, где она терялась в брюках. Палец был горячим, сухим, и Чан чувствовал каждое прикосновение — как кожу пробивает током. – Можно? – спросил Феликс. – Можно что? – Снять остальное. Чан кивнул. Феликс расстегнул ремень — звон пряжки прозвучал резко, щёлкнул в тишине, и Чан вздрогнул. Потом пуговицу на брюках — пальцы Феликса дрожали, но он справился со второй попытки. Потом молнию. Звук металла о металл, и брюки упали на пол, обвили лодыжки. Чан остался в одних боксерах — тёмных, обтягивающих, с мокрым пятном спереди. Ткань прилипла к головке, и Феликс смотрел на это пятно так пристально, что Чан почувствовал себя прозрачным. – Ты всё ещё возбуждён, – сказал Феликс. Не вопрос. Утверждение. – Ты только что целовал меня. Конечно, я возбуждён. – Сними. Чан стянул боксеры. Член выпрямился, ударив по животу — твёрдый, влажный на кончике, с набухшими венами. Чан не был маленьким, и сейчас, под взглядом Феликса, он чувствовал это особенно остро. Феликс смотрел. Не отводил взгляд. Не краснел. Не смущался. Просто смотрел. На член Чана. На его бёдра — мускулистые, с тонкими полосками растяжек на внутренней стороне. На его руки, которые висели вдоль тела и чуть дрожали. На живот, который поднимался и опускался слишком часто. – Красивый, – сказал Феликс. – Ты тоже. – Я не про себя. Чан хотел ответить — что-то острое, умное, чтобы сбить напряжение, — но Феликс опустился на колени. – Феликс… – Тише. Он провёл языком по головке — один раз, легко, пробуя на вкус. Язык был горячим, влажным, и Чан зашипел сквозь зубы, вцепившись в край стола. Дерево впилось в ладони, но он не чувствовал боли — только язык Феликса, только его дыхание на чувствительной коже. – Ты не должен… – Я хочу. Феликс взял в рот — медленно, не торопясь. Сначала только головку, обводя языком по кругу, всасывая, дразня. Потом глубже, на сантиметр, на два. Чан смотрел на него сверху вниз — на светлые волосы, которые рассыпались по лицу, закрывая глаза. На руки, которые держали его за бёдра — крепко, почти больно. На то, как губы растягиваются вокруг его члена, влажные, красные. Феликс двигался ритмично. Впускал, выпускал, впускал глубже. В горле у него что-то щёлкнуло, и Чан понял — он расслабился, принял почти полностью. Тепло стало всепоглощающим. Влажность. Теснота. – Чёрт, – выдохнул Чан. – Феликс, если ты продолжишь, я… Феликс отстранился. Медленно, неохотно. Член выскользнул из его рта с тихим влажным звуком, и Чан почувствовал пустоту — острую, почти болезненную. Феликс встал. Вытер губы тыльной стороной ладони, и этот жест — такой обыденный, такой свой — ударил Чана под дых. – Не торопись, – сказал Феликс. – Я хочу тебя внутри. Полностью. Голос его сел. Чуть охрип. От того, что было минуту назад. Чан сглотнул. – У тебя есть? – Что? – Презерватив. Феликс улыбнулся. Медленно. С предвкушением. – В ящике стола. Там, где лежат конфеты. Феликс подошёл к столу, открыл ящик. Достал презерватив — зелёная обёртка. И смазку. Положил на столешницу. – Кстати, – вдруг подал голос Ликс, – красные конфеты — когда хочу, чтобы ты думал обо мне. Синие — когда хочу, чтобы ты страдал. – А зелёные? – Зелёные — когда хочу тебя. Чан засмеялся — громко, неожиданно, и этот смех разбил тишину на осколки, такие же белые, как рубашка Феликса на полу. Смех отдавался в груди, в животе, в горле, которое только что сжималось от удовольствия. – Ты дьявол, – сказал Чан. – Я директор. Это одно и то же.

˚˖𓍢❀

Они оказались на столе быстрее, чем Чан успел подумать. Феликс сидел на краю — бумаги разлетелись веером по полу, монитор съехал в сторону, замер на краю, клавиатура звякнула об пол, рассыпав кнопки. Чан потом будет собирать их, стоя на коленях, и улыбаться. Но не сейчас. Сейчас он смотрел на Феликса. Рубашка его была расстёгнута, но не снята — висела на плечах, открывая грудь, веснушки на ключицах, тонкую золотую цепочку, такую же, как у Чана. Брюки расстёгнуты, молния спущена, и Чан видел край боксеров — белых, простых, с влажным пятном там, где Феликс возбудился, пока стоял за дверью. – У нас одинаковые, – сказал Чан, касаясь пальцем его шеи. Цепочка была тёплой от кожи. Чан провёл по ней от ключицы до яремной впадины, чувствуя, как бьётся пульс. – Я заметил. Купил через неделю после того, как слыучайно увидел у тебя. – Зачем? Феликс посмотрел на него. В глазах — не чёрных, а тёмно-карих, с золотом — было что-то уязвимое. То, что он прятал за улыбками и зелёными конфетами. – Хотел быть ближе. Чан замер. Слова упали в тишину и остались там — тяжёлые, настоящие. – Я тоже хотел быть ближе, – сказал Чан. – Но не знал как. – Ты мог просто подойти. – А ты мог не дразнить меня полгода. – А ты мог не смотреть на меня так, будто я твой завтрак. Чан усмехнулся. – Ты и есть мой завтрак. Обед. Ужин. Полдник. – Чан. – Что? – Заткнись и трахни меня. Чан наклонился, поцеловал его — быстро, в уголок губ, чувствуя, как Феликс выдыхает, как его ресницы щекочут щёку. Потом достал из ящика презерватив — зелёная обёртка, Феликс не врал — и смазку, которую предусмотрительно держал там же. Флакон был почти пустым. Чан думал о том, сколько раз он доставал его, глядя на дверь, за которой мог появиться Феликс. – Ты подготовился, – сказал Феликс. – Надеялся. – На что? Чан посмотрел на него. – На чудо. Феликс откинулся на стол, опираясь на локти. Свет лампы падал на его живот, на расстёгнутые брюки, на то, как он уже твёрдый, уже готовый, уже мокрый на кончике. Ткань боксеров натянулась, и Чан видел очертания — красивые, аккуратные, такие, какими он рисовал их в воображении сотни раз. – Смотри на меня, – сказал Феликс. – Я всегда на тебя смотрю. – Сейчас — специально. Чан разорвал обёртку. Надел презерватив — пальцы дрожали, и он потратил на это три секунды вместо одной. Смазал себя — движение было почти машинальным, но Феликс следил за ним, не отрываясь, и от этого взгляда член Чана дёрнулся. Он придвинулся ближе. Раздвинул бёдра Феликса — широко, чтобы видеть всё. Бёдра дрожали — мелко, почти незаметно, но Чан чувствовал эту дрожь через пальцы. – Боишься? – спросил Чан. – Нет. – Ты дрожишь. – От нетерпения. Феликс смотрел на него снизу вверх. Веснушки. Влажные губы. Волосы, разметавшиеся по столу среди бумаг. Чан провёл рукой по его животу — медленно, от груди до пупка, от пупка до резинки боксеров. Кожа под пальцами была горячей, влажной от пота. Феликс выгнулся, подаваясь навстречу. – Не мучай, – прошептал он. – Я не мучаю. Я готовлю. – Я готов. – Я знаю. Чан стянул с него боксеры — одним движением, резко, и Феликс остался совсем голым, только рубашка на плечах, только цепочка на шее, только веснушки, которые Чан хотел пересчитать языком. Он посмотрел на Феликса всего. На член — твёрдый, прижатый к животу, влажный на кончике. На яички — поджатые от возбуждения. На вход — розовый, сжатый, пульсирующий в такт сердцу. Чан коснулся пальцами. Сначала просто прижал — почувствовать тепло. Феликс вздохнул, и его дыхание было влажным, горячим. – Смазку, – напомнил Чан. – Я помню. Он выдавил на пальцы — много, чтобы не больно. Смазка была холодной, и Феликс дёрнулся, когда она коснулась кожи. – Тише, – сказал Чан. – Тише. Он вводил палец медленно. Один. Феликс сжал край стола, и его пальцы побелели на дереве. Чан смотрел на его лицо — как меняется выражение, как расширяются зрачки, как губы приоткрываются, чтобы впустить воздух. – Хорошо? – спросил Чан. – Да. – Ещё? – Да. Второй палец вошёл туже. Феликс выдохнул — длинно, с хрипотцой, и Чан почувствовал, как внутри становится тесно, как стенки сжимаются вокруг него. – Расслабься, – прошептал Чан. – Пытаюсь. – Не пытайся. Просто дыши. Феликс закрыл глаза. Чан смотрел, как под веками двигаются зрачки — быстро, хаотично. Как ресницы дрожат. Как веснушки на носу становятся ярче от прилившей крови. Третий палец. Феликс закусил губу — так сильно, что выступила кровь. Чан наклонился, слизал её, чувствуя металлический привкус. – Смотри на меня, – повторил Чан. – Не закрывай глаза. Феликс открыл глаза. В них было что-то такое, от чего у Чана перехватило дыхание. Доверие. Желание. Страх. Всё вместе, замешанное на полугодовом ожидании. Чан убрал пальцы. Феликс всхлипнул от пустоты. – Не бойся, – сказал Чан. – Я здесь. Он приставил член ко входу. Головка коснулась сжатых мышц — горячих, влажных от смазки. Феликс смотрел на него снизу вверх и не дышал. – Дыши, – сказал Чан. – Не могу. – Выдохни. Феликс выдохнул. Чан вошёл. Медленно. Невыносимо медленно. Он чувствовал каждый миллиметр — как Феликс раскрывается ему навстречу, как мышцы сжимаются, расслабляются, снова сжимаются. Как горячо внутри. Как тесно. Феликс застонал — тихо, сквозь зубы, и этот стон был самым честным звуком, который Чан слышал в своей жизни. – Больно? – спросил Чан. – Немного. – Потерпи. Он замер, давая привыкнуть. Феликс дышал через рот, и его грудь поднималась и опускалась слишком часто. Пот выступил на лбу, на верхней губе, и Чан слизнул его — солёный, горячий. – Всё? – спросил Феликс, когда Чан вошёл до конца. – Всё. – Хорошо? Чан посмотрел на него. На влажные глаза. На прикушенную губу. На веснушки, которые хотелось целовать вечность. – Лучше, чем я представлял, – сказал он. – А я представлял много раз. Феликс улыбнулся — слабо, но искренне. – Ещё бы. Чан двинулся. Медленно сначала. Плавно. Почти нежно. Он выходил почти полностью и снова входил — глубоко, до конца, чувствуя, как Феликс принимает его, как их тела находят ритм, которого не учили. Феликс стонал тихо — сдавленно, будто боялся, что их услышат, хотя во всём здании не было никого, кроме охранника на первом этаже. Он прижимал ладонь ко рту, и Чан видел, как пальцы дрожат. – Убери руку, – сказал Чан. – Не могу. – Убери. Хочу слышать. Феликс убрал руку. И застонал громче — открыто, без стеснения. Звук ударился в стены, отразился от стекла, вернулся обратно, удвоенный, утроенный. Чан ускорился. Ритм стал глубже, жёстче. Стол скрипел под ними — мерно, в такт движениям. Монитор качнулся, и Чан придержал его рукой, не отрываясь от Феликса. – Чан, Чан, Чан… – Я здесь. Я здесь. Чан наклонился, поцеловал его в шею — в то место, где бился пульс. Потом в ключицу, в родинку, в цепочку, которая блестела в поту и лунном свете. Феликс пах летом и потом, и Чан вдыхал этот запах, как наркотик. Феликс обхватил его ногами — сильно, почти больно, притягивая ближе, впуская глубже. Чан почувствовал, как член упирается во что-то твёрдое внутри, и Феликс закричал — коротко, резко, и сжался вокруг него так, что Чан зашипел. – Я сейчас, – выдохнул Феликс. – Я знаю. Со мной. – Не могу ждать. – И не надо. Чан двинулся быстрее, почти грубо, ловя ритм, который диктовало тело Феликса. Каждый толчок отзывался в их двоих — в том, как Феликс царапает его спину, в том, как Чан вжимает его в стол, в том, как мир за окном перестаёт существовать. Феликс кончил первым. Молча. Закусив губу до белизны. Его тело выгнулось дугой, и Чан почувствовал, как горячо и влажно становится между их животами. Феликс дрожал — крупно, неостановимо, и его пальцы вцепились в плечи Чана так, что, наверное, останутся синяки. Чан продержался ещё три толчка. Четыре. Пять. И кончил следом, уткнувшись лицом в плечо Феликса, чувствуя, как тело выгибается под ним, как пульсация внутри обхватывает его, выжимая до последней капли. Они лежали так долго. На столе. Среди бумаг. В полутьме. За окном горел город — сотни окон, сотни жизней, в которых не было этого момента. Феликс гладил Чана по голове — медленно, рассеянно, пальцы путались в волосах. – Ты как? – спросил он. Голос сел совсем. Хриплый. Чужой и свой одновременно. – Хорошо, – ответил Чан в его плечо. – А ты? – Лучше, чем когда-либо. Чан поднял голову. Посмотрел на Феликса — на растрёпанные волосы, на покрасневшие глаза, на следы от губ на шее. На веснушки, которые стали ярче от прилившей крови. – Это был не просто секс, – сказал Чан. – Я знаю. – Я правда тебя люблю. Феликс посмотрел на него. В глазах — тёмных, с золотыми крапинками — стояло что-то мокрое. – Я знаю, – повторил он. – Я тоже. С первого дня. С того утра, когда ты вошёл в мой кабинет с отчётом и сказал «доброе утро». Я знал. – И молчал? – А ты? Чан улыбнулся. – Мы идиоты. – Мы директора. Это одно и то же. Феликс потянул его за цепочку — легонько, притягивая ближе. Поцеловал в лоб, в закрытые веки, в кончик носа, в губы. – Оставайся, – сказал он. – Где? – Со мной. Навсегда. Чан закрыл глаза. – Я уже никуда не уйду. За окном горел город. А они лежали на столе посреди бумаг и пыли, и это было начало чего-то такого, что нельзя было назвать служебным романом. Слишком много для романа. Слишком мало для слова «навсегда». Но Чан знал — он останется. Потому что зелёные конфеты не врут.

˚˖𓍢❀

Они не спали всю ночь. Сидели на полу в кабинете Чана — пили кофе, который сварили в общей кухне, ели печенье из автомата, разговаривали. Обо всём. О музыке, которую Феликс слушал в детстве. О том, как Чан учился играть на гитаре и бросил, потому что пальцы болели. О том, что Минхо тайком подкармливает бездомных котов у офиса. О том, что Чанбин спит на рабочем месте, а Хёнджин врёт, что не спит с Чонином. – Они все знают? – спросил Феликс. – Кто? – Про нас. Про то, что я подкладываю тебе конфеты. Чан усмехнулся. – Минхо знает точно. Он всё знает. – А Чанбин? – Чанбин думает, что я влюблён в тебя безответно. – А ты? – А я больше не безответно. Феликс положил голову ему на плечо. За окном светало. Город просыпался — зажигались окна в домах напротив, проезжали первые машины, где-то запели птицы. – Нам скоро на работу, – сказал Феликс. – Мы уже на работе. – В том-то и дело. Чан поцеловал его в макушку. – Феликс. – М? – Что теперь будет? Утром? Когда все придут? Феликс поднял голову. – Ничего не будет. Я буду сидеть в своём кабинете. Ты — в своём. Мы будем делать вид, что ничего не случилось. – Сможешь? – Нет. Но попробую. Чан сжал его руку. – Я не хочу делать вид. – А что ты хочешь? – Хочу, чтобы ты завтракал со мной. Каждое утро. Не важно, где — в офисе, дома, в кафе через дорогу. Хочу, чтобы ты брал меня за руку при всех. Хочу, чтобы все знали. Феликс смотрел на него. Светлело всё быстрее. Тени на полу становились короче. – Чан, – сказал Феликс. – Ты предлагаешь мне отношения? – Предлагаю. – При всех? – При всех. Феликс улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой Чан готов был собирать конфеты всю жизнь. – Хорошо, – сказал он. – Но только если ты будешь приносить мне кофе по утрам. – Договорились. – И конфеты. – Какие? – Зелёные.

˚˖𓍢❀

В девять в офисе было шумно. Сынмин разносил почту. Чонин пил кофе и смотрел в телефон. Джисон рассказывал Хёнджину что-то смешное, и Хёнджин смеялся — громко, заливисто, запрокидывая голову. Чанбин сидел за своим столом и делал вид, что работает. Минхо стоял у окна с чашкой чая. Феликс вошёл в общий зал ровно в девять, как всегда. Волосы уложены, рубашка свежая, галстук завязан идеальным узлом. – Доброе утро, – сказал он. – Доброе, – ответили хором. Чан вошёл следом. С чашкой кофе в руках. Подошёл к Феликсу. Поставил чашку на его стол. – Ваш кофе, Ли Феликс, – сказал он. В комнате стало тихо. Феликс взял чашку. Сделал глоток. – Спасибо, Бан Чан. Чан не ушёл. Он стоял рядом, и все смотрели на них. Минхо поднял бровь. Чонин оторвался от телефона. Джисон перестал смеяться. – Что-то ещё? – спросил Феликс. – Да, – сказал Чан. Он наклонился и поцеловал Феликса. Прямо на глазах у всех. Прямо в девять утра. Прямо перед планеркой. Феликс не отстранился. Он отставил чашку, взял Чана за затылок и поцеловал в ответ — глубоко, медленно, так, чтобы никто не сомневался. Чанбин поперхнулся кофе. Хёнджин присвистнул. Сынмин уронил папку. Чонин выронил телефон. Минхо улыбнулся в свою кружку. Чан отстранился первым. – Теперь всё, – сказал он. Феликс улыбнулся. – Планёрка через пять минут, – сказал он. – Не опаздывайте. Чан кивнул и пошёл в свой кабинет. Феликс смотрел ему вслед. Волосы Чана были немного влажными — он принимал душ в спортзале на первом этаже, пока Феликс собирался. Одна прядь, как всегда, была заправлена за ухо. – Ты знаешь, – сказал Минхо, подходя к его столу. – У нас есть правило. Запрещены служебные романы. – Я директор. Я могу менять правила. – И что ты изменишь? Феликс посмотрел на дверь кабинета Чана. – Отныне служебные романы не запрещены, – сказал он. – Они рекомендованы. Минхо усмехнулся и ушёл. Феликс остался один. В руке у него была зелёная конфета — Чан положил её в карман его пиджака, когда они одевались. Феликс развернул фантик. Конфета оказалась кислой. Он засмеялся — тихо, в пустоту зала, и положил её в рот. За окном вставало солнце. Город шумел внизу. А где-то за стеной сидел Чан и, наверное, улыбался в монитор, глядя на фотографию с корпоратива, где Феликс был в синем пиджаке и с бокалом шампанского. Феликс достал телефон. Написал:

«Красные конфеты больше не клади.

Только зелёные.

И синие — когда будешь в командировках,

чтобы я знал, что ты думаешь обо мне».

Ответ пришёл через три секунды: «Я всегда думаю о тебе. Даже когда сплю». – Идиот, – сказал Феликс вслух. Улыбнулся. И пошёл на планёрку.

˚˖𓍢❀