Обряд

Ремус сидел со скрещеными ногами перед нарисованной собственной кровью пентаграммой. В руках его была книга древнейших заклинаний, бог знает когда написанной, может во времена самого Иисуса Христа. Он читал, не отвлекаясь ни на что. Ни на дребезжащие оконные ставни, ни на заходивший ходуном пол, ни на, сами собой остервенело открывающиеся и закрывающиеся, всевозможные двери. Всё деяние сопровождалось ужасающим скрипом и гулом. Люпин все читал и читал. До тех пор, пока перед ним не возник черный вихрь, круживший с невиданной силой, да так, что снес потоками адского жаркого ветра все то, что не успело сломаться. Он заполнил всю комнату, забивая каждый угол пространства запахом пепла и чувством непонятного страха. Ремус удержался на полу только потому, что не смог бы иначе: Инфернальные путы затягивались вокруг его шеи и пригваздывали на месте. В царившем черном омуте ему вдруг явилось чье-то лицо. Очертания были неясными, затуманенными, точно опредилить можно было лишь красные радужки глаз. В этом видении он безошибочно угадал Люцифера. Падший ангел смотрел на вызывавшего с помесью ярости, презрения и безразличия. Только владыка ада мог иметь столь прекрасные в своей бескрайней тьме глаза. Не заставляя демона ждать, Люпин озвучил то, для чего вызывал сие существо. Голос нещадно ломался, но у него получилось выдавить заветную фразу. Собственные жалкие слова послышались где-то совсем далеко, будто бы и не принадлежали ему. - Избавь меня от ликантропии - Последствия будут ужасными и необратимыми - раскатом грома прозвучал адовый голос прямо в сознании Люпина, застваляя сжаться, то ли от звучания величия, то ли от неистовой головной боли. Силы уходили сами собой, поддерживать такую близкую связь с могущественным демоном было крайне сложно. Все тело выламывалось, пронизывая жгучей болью каждый сантиметр. Он был словно окутан пламенем, заставляющим отдать всего себя без остатка. Но даже это ни за что не сравнится с агонией превращения.  - Я готов ко всему, только избавь, умоляю  Все резко стихло. Ремус опрокинулся на спину и забился в судорогах, не контролируя ни одну свою конечность. Пламя ушло, оставив за собой располняющее его внутренности чувство жжения. Изо рта сочилась пена, с трудом находящая себе выход из сжатых челюстей. К тому моменту, как его наконец отпустило прошло не менее часа. Не найдя в себе сил поднять головы, он потерял сознание. Оставив лежащий на грязном полу кусок пергамента с красной, пахнущей железом подписью, для завтрашнего себя.