Изанами

— Мадара, убей меня, — вновь прорезал тяжелую тишину тонкий, безжизненно-сухой голос. — Зачем мне это? Мадара уже даже не пытался понять, а лишь выжидающе ожидал ее историю. Хоть, девчушка внешне его ничем не зацепила, слишком нежная. Но её голос, похожий на шелест мертвого леса, и этот надломленный отблеск в глазах… Это заставляло его задерживаться дольше, чем позволял здравый смысл. — Потешь свое самолюбие, — бросила она. Ни одна эмоция не исказила её лица. Она смотрела в пол у его ног, совершенно не заботясь о защите: не скрывая чакры, не пытаясь сдержать ауру абсолютного, черного опустошения. Она просто существовала здесь, как лишний элемент реальности, связанная по рукам и ногам тугими веревками, впивающимися в кожу. — Нет, — мужчина ухмыльнулся, и в этой ухмылке сквозила опасная скука. — Когда меня так просят я не хочу. — Тогда освободи мне руки, и я сама вспорю себе брюхо, — голос прозвучал как скрежет сухих веток по крыше. Спокойно, обыденно, будто все жизненные соки из неё выпили давным-давно, хотя перед ним сидела явно сильная куноичи. — Нет. Это не интересно, — он поднял руку, надеясь резким жестом приковать её взгляд к себе. Но она не шелохнулась, словно ожидала и сильного удара и нежного прикосновения. Ей было все равно. Она его не боялась и это бесило его больше всего. — А что интересно? — в её пустых аквамариновых глазах на мгновение пробилась тень сознания. — Может, утопиться? Когда горло сожмет спазмом, а воздух, медленно кончаясь, будет пробивать тело судорогами. Или… войти в костер? Пока плоть начнет облазить, заполняя ноздри ужасным, сладковатым смрадом. Мадара слушал с нескрываемым, жадным интересом. Она не видела его лица, продолжая изучать носки его ботинок, но он знал: такие мысли рождаются только из пережитого. Она это либо видела, либо чувствовала на себе. — Всяко лучше, чем пытать, — закончила она, шумно выдыхая. Первая живая эмоция — усталость. — Настолько подробное описание… Мне не докладывали, что тебя пытали. Казалось, тебя привели ко мне сразу, — он сделал шаг вперед и резко схватил её за копну белых волос. Они ощутились под пальцами как самый дорогой шелк, который только можно вообразить. Мадара дернул её голову вверх, заставляя наконец заглянуть себе в лицо. Последний час она лишь умоляла о смерти, как прокаженная. Её аквамариновый взор уперся в его кровавый: Шаринган закрутился сначала тремя томоэ, а затем расцвел в Мангёкё. Он кожей чувствовал её первобытную ярость, выжигающую нутро, и хотел прикоснуться к этой тьме, запертой в такой светлой особе. — Надеюсь, ты стоишь каждой минуты, потраченной на тебя, — процедил Учиха, входя в её разум и перебирая воспоминания, как папки в архиве. Но архив был пуст. Тишина. Белый лист, еще не окропленный кровью, будто она только что возникла из ниоткуда. Она сглотнула, на секунду поддавшись порыву закричать, и в этот миг перед глазами Мадары вспыхнула картинка. Её волосы, распластанные по татами. Тяжелые тела мужчин над ней. Животный страх, смешанный с желанием уничтожить, поглотить и предать забвению всё сущее — эта смесь хлынула в Мадару раскаленным свинцом. Каждый толчок, грубый и сильный, побуждал её к расправе, но тело… тело предательски дрожало в припадке, умоляя остановиться. Дать хотя бы вдохнуть. Один из мучителей обошел хрупкое тело и сомкнул пальцы на горле. Эти тиски Мадара ощутил на собственной шее. Всё, что происходило на её коже, перетекало в его нутро: боль, унижение, удушье. Он уже был готов оборвать иллюзию, чтобы не видеть этот умалишенный страх и не чувствовать себя никчемным свидетелем, хотя и осознавал — это лишь её память. Картинка сменилась слишком быстро, и не по его воле. Она сама вела его за руку вдоль всех своих пороков. Заставляла его сходить с ума вместе с ней. Вот она лежит, едва дыша, когда слез больше нет, а по подбородку течет густая кровь. Внутренности раздроблены, как после очередной его схватки с Сенджу, но её тело не регенерирует как его. Оно медленно придается забвению, пока глаза судорожно ищут выход. Внутри зарождается волнение. Такой силы и густоты, что хочется вырвать это чувство из себя. Но картинка не отпускала. Повитуха раздвигала ей ноги под белой простыней, не давая сомкнуться, не давая скрыться. И как бы судорожно она ни пыталась закрыться руками — было поздно. Чужие руки щупали что-то внутри, подтверждая страшные догадки. Он закрыл глаза, обрывая контакт. Ему хватило смелости не лезть глубже. Мадара не смел больше теребить раны человека, который так искренне жаждал саморазрушения. — Видел? — в ее глазах на мгновение промелькнула тень ярости, той самой с которой она осматривала насильников. — Видел. Учиха шумно выдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Ненависть плавила его границы, разъедая нутро изнутри. — Но ты не беременна, — констатировал он факт, скорее для самого себя. В комнате ощущались лишь их два огонька чакры. — Ты же не досмотрел, — её едва слышимая, ядовитая ухмылка прошила голову шиноби. — Это было бы не очень… правильно. — Ты, Великий Мадара Учиха, думаешь, что копаться в голове жертвы «не очень правильно»? — она закашлялась, переходя на истеричный смех. Мадара выпустил её волосы и сел прямо перед ней на пол, заслоняя собой всё пространство. Но она упорно продолжала смотреть в циновку. — Я чувствую, как внутри… это… эти личинки лопаются, Мадара, — она вскинула голову, и в её взоре вспыхнул настырный огонек безумия. — Лопаются и расползаются под кожей, под ребрами, в самом сердце. На минуту он осекся. Эта девушка мало того, что не позволила ему узнать из какого она клана и вообще даже своего имени, так еще и медленно и уверено заставляла его чувствовать все те же эмоции, что и она. Мадара резко выпрямил спину, чувствуя как и в нем самом пробуждается что-то. «Что-то» своими мерзкими лапками ползет по его внутренностям и легких. — Но внутри тебя ничего нет. Ты здорова, — отчеканил Учиха, стараясь не подавать виду, как сильно она на него влияет. — Из какого ты клана? Девушка запрокинула голову и заливисто рассмеялась, будто они сидели в шумной изакае после миссии. Смех оборвался мгновенно, вернув на лицо привычную пустоту. — Я не здешняя. — Насколько далеко? — он нахмурил брови. Его отряд патрулей нашли ее блиц границ поселения, без вещей и оружия. — Настолько далеко, насколько прослыла твоя слава. Этот ответ его устроил. Мир должен знать мощь Учих. — Убей меня. — Нет. Я уже отвечал. Он стал рассматривать её с холодным, собственническим интересом. Явная химе: хрупкие запястья, которые можно обхватить пальцами одной руки, фарфоровая кожа, тяжелые белые волосы до самых бедер. И эти чертовы аквамариновые глаза, слишком светлые для её темного, отравленного нутра. — Имя. — Мадара, убей, — в её голосе вновь задрожала мольба. — Умоляй не умоляй, пока я не захочу — ты будешь жить, — он устало прикрыл глаза. Эта ситуация выводила его на эмоции, которых он не знал. Внушение. Это определенно было мощнейшее внушение. — Как ты закрыла свой разум от меня? — Не знаю. — Имя. — Изанами, — слетело с её губ прежде, чем она успела осознать. Она не хотела этого говорить, не хотела дышать этим воздухом, но тело предательски делало вдох за вдохом. — Это… Она вновь рассмеялась, не поднимая головы и елозя длинной челкой по футону. — Клан? — Мадара, — она подняла на него взгляд, полный абсолютной, ледяной отрешенности. — Что мне еще сказать, чтобы ты меня прикончил? Сказать, что Изуна скоро умрет? Или что ты до конца своих дней будешь одинок?! Она не скупилась на слова, впрыскивая яд прямо в его душу. — Вот как, — он поднялся на ноги, чувствуя, как легкие сжимаются в спазме удушья. — Не смей вредить себе. Я еще приду. Учиха вышел, оставив её в давящей тишине. За дверью он еще мгновение слышал её тихие всхлипы и сухой хруст костей — она отчаянно пыталась вырваться из веревок. — Позаботьтесь, чтобы она не совершила глупостей, пока я не выясню, откуда эта химе… И обработайте её раны. Не пристало вельможе ходить с синяками от веревок, — бросил он служанкам, не сводя яростного взгляда с охраны. Девушки тут же засуетились, вбегая в комнату, где только что над Великим Мадарой едва не свершился суд. Дни не меняли настроя девушки. Она была тихим, изломанным призраком, который при каждой возможности пытался окончательно оборвать нить своей жизни. Лекарь уже второй раз за утро меняла повязки на её запястьях: свежая алая кровь упрямо проступала сквозь белоснежный хлопок. Раны, вопреки логике шиноби, не желали затягиваться, словно само тело Изанами отторгало любую инородную чакру, приходящую извне. Её глаза оставались пустыми, неживыми, как у фарфоровой куклы, забытой на пепелище. Она часами смотрела сквозь приоткрытые сёдзи туда, где буйствовал красками сад, и утренняя роса мелко сверкала под первыми лучами солнца, как рассыпанный жемчуг. — Если хочешь выйти отсюда, перестань калечить себя, — глухо бросил Мадара, отделяясь от тени в углу комнаты. — Убей… — выдохнула она, даже не обернувшись. — Я уже ответил! — рявкнул Учиха, теряя терпение. Его голос ударил по барабанным перепонкам, заставив служанок и лекаря вздрогнуть и втянуть головы в плечи. — Я убью тебя лишь в случае выгоды. Если ты готова её предложить — говори! — Хорошо, — её голос был сухим и тихим, бесконечно далеким от этого мира. Мадара сверлил её затылок взглядом, коротким властным жестом приказывая прислуге исчезнуть. Изанами даже не шелохнулась, продолжая изучать игру бликов на траве и бездонную синеву неба, будто искала там ответ на вопрос, который не решалась задать. Комната опустела. Тишину, ставшую почти осязаемой, разрезал лишь надрывный стрекот цикад за окном. — Рассказывай, — Учиха опустился на татами прямо напротив неё. Его до абсурда выводило из себя то, что он, Великий Мадара, ежедневно тратит часы на эту химе, не добиваясь ничего, кроме монотонных просьб о смерти. Свитки на его рабочем столе копились горами, работа замирала, и Изуна всё чаще бросал на брата вопросительные, полные тревоги взгляды. — Ты правда не можешь залезть в мою голову? — губы девушки дрогнули в подобии ухмылки. — Если бы мог, я бы не просиживал здесь штаны, — он устало сжал переносицу, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. — Ты жалок, — Изанами медленно наклонила голову набок, прищурившись. В этом взгляде было нечто такое, от чего внутри у Мадары и впрямь заворочалась жалость — едкая, унизительная, но не к ней, а к самому себе. Словно она видела его насквозь, до самого дна его гордыни. — Не выйдет, — он резко разорвал зрительный контакт, и наваждение отступило. — Из какого ты клана? — Ты не получишь выгоды ни от моего тела, ни от моего статуса, Мадара. Ты ничего не можешь мне сделать… кроме как убить. — Даже если и так, неужели ты думаешь, что достойна того, чтобы я марал об тебя руки? — он перестал сдерживаться, видя, как она жаждет удара. — Твое оскверненное тело, твоя черная душа — имеют ли они право на смерть от моей руки? Почему же ты так не умоляла тех подонков? Им ты, верно, готова была лизать сандалии ради лишнего вдоха! Глаза девушки мгновенно стали стеклянными. Эмоции, едва проклюнувшиеся, стихли, сменившись ледяным штилем. Она снова отвернулась к саду. Мадара хлестал её словами, как плетью, но почему-то легче ему не становилось — яд лишь копился в нем самом. — Они называли его… Тэнсо, — вдруг произнесла она, пытаясь выудить обрывки имени из провалов памяти. — Не знаю такого клана. — Я тоже. Мадара выпрямился, сузив глаза. Каждый раз, когда на лице этой химе проступал хотя бы намек на искренность, он чувствовал, что подбирается к разгадке. — Изанами… — он осекся, невольно проводя параллель с богиней из легенд. — Вопросы ты подкидываешь превосходно. Дай мне хоть один ответ. — Я знаю будущее, — она резко перевела взор на него, устремляя свои глаза-зеркала прямо в его зрачки. Учиха едва не поперхнулся воздухом. — Что?.. — Всё знаю. И смерть Изуны, и основание деревни, и твою фальшивую дружбу с Хаширамой. Всё. — Почему ты постоянно говоришь об Изуне?! — Мадара сорвался на крик, вскакивая с места. — Ты так сильно хочешь, чтобы я прямо сейчас свернул тебе шею?! Он подался вперед, грубо хватая её за перебинтованные запястья. От резкого рывка едва подсохшие раны открылись, и белые бинты на глазах начали тяжелеть от густой алой жидкости. — Раз ты не выгодна мне как союзник, я могу сделать тебя своей жертвой. Я могу пытать тебя до тех пор, пока ты не забудешь, как дышать, — прорычал он. Изанами судорожно дернулась, пытаясь вырвать руки из его стальной хватки. В её глазах вспыхнуло то, чего Мадара так долго ждал и чего теперь испугался сам — чистый, первобытный страх. Наконец-то она боялась его. — Н-нет… Я… — Что ты, Изанами?! Я не верю ни единому твоему слову! Не удивлюсь, если и имя это ты украла у мертвецов! — его гнев заполнил комнату, аура Сусаноо незримым прессом давила на стены, заставляя воздух искрить. — Я такое же жалкое ничтожество, как и ты, — беззвучно, одними губами выдохнула химе и тут же обмякла, оседая на пол. Учиха разжал пальцы. Эти слова ударили его хлеще любой пощечины, выбивая почву из-под ног. — Когда? — он снова вцепился в её хрупкие плечи, лихорадочно тряся девушку. — Когда он умрет?! — Так ты веришь… — её взгляд подернулся дымкой, разум снова ускользал куда-то за пределы этой комнаты, к облакам и каплям росы. — Изанами! — он тряхнул её сильнее, не замечая, как его пальцы оставляют темные пятна синяков на её алебастровой коже. Он пятнал её сейчас так же, как те, из её кошмаров. — Не знаю. — Что?! — Шаринган Мадары налился багрянцем, зрачки сузились до предела. — Ты только что сказала, что знаешь всё! — Я не знаю, какое сейчас время… и какая это петля, — она всё же заставила себя посмотреть на него. В её голосе прозвучал приговор: — Он убьет его. Тобирама Сенджу. Реакция последовала незамедлительно: Мадара рывком поднялся на ноги, обдавая комнату ледяным дыханием своей чакры. Не оборачиваясь, он вылетел за порог, бросив охране короткий, как удар клинка, приказ: запереть девчонку в подвале и усилить караул. Тесные каменные стены, по которым липкими ручьями стекала сырость, давили на сознание. Отсутствие солнечного света методично добивало и без того истерзанную психику, медленно толкая её в бездну безумия. Тяжелые цепи, вбитые прямо в валуны, намертво сковывали руки, не позволяя Изанами учинить последнюю расправу над самой собой. — Опять ты, — выдохнула она, не открывая глаз. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы узнать гостя по звуку шагов. Изуна. — Что ты наплела моему брату? — лязг железной решетки эхом ударил по нервам. Он вошел внутрь, принося с собой слабый запах костра и свежего ветра. В неверном свете факела его мягкие черты лица казались высеченными из благородного темного мрамора. Он был слишком красив в своем скрытом горе. И слишком слаб в своей силе, которую так отчаянно пытался демонстрировать. — Что ты скоро умрешь, Изуна, — ответила она совершенно спокойно, буднично, утыкаясь взглядом в его алый Шаринган. Он, как и старший брат, попытался взломать её разум, пробиться сквозь ментальные заслоны. Но за ними не было картинок будущего или карт — лишь липкий, осязаемый мрак, который тянул свои призрачные руки к его еще незапятнанной душе. Через мгновение Изуна опустил голову, тяжело дыша. Эта девушка была слишком неподатлива для их гендзюцу; её сломленность была её лучшим щитом. Учиха подошел вплотную и грубо, но без злобы, вздернул её лицо за подбородок. — Что еще ты ему наговорила? — в его глазах заплясали опасные черти. Эта благородная химе, к которой Мадара зачастил в последнее время, вызывала у него невольное, жгучее любопытство. Что же в ней такого, раз брат теряет покой? — Про то, что он создаст деревню… Про дружбу с Хаширамой. И про то, что до конца своих дней он останется один, — чеканила она каждое слово. Изуна резко зажал ей рот ладонью, прерывая пророчество. — Тебе настолько недорога жизнь? — на её лицо упало несколько белесых прядей, закрывая аквамариновые глаза. Изанами едва заметно качнула головой, подтверждая его догадку. — Вижу. Он отстранился и присел рядом на холодное татами, рассматривая её запястья. Сквозь свежие бинты снова сочилась алая кровь, смешиваясь с грязью подвального пола. — Тц, — Изуна достал из подсумка чистый бинт и принялся аккуратно снимать старые повязки. Его пальцы действовали осторожно, стараясь не задевать кандалы и не причинять лишней боли. — Ты не меняешься, — Изанами вдруг рассмеялась. Хрупкий, надломленный смех отбивался от глухих стен, заполняя камеру. — Позволь… — она осеклась, когда он почти завершил перевязку. — Позволь мне хотя бы видеть солнце. Попроси… его. — Ты сама виновата в том, что оказалась здесь, — он не понимал, почему обстановка в камере так резко изменилась. Рядом с ней его гнев плавился, превращаясь в неловкое сочувствие. Изуна не мог злиться на неё долго — она выглядела слишком беспомощной в своем длинном хаори, с этими волосами, переливающимися как тончайшая леска, и глазами, в которых плескалось завораживающее море. — Но ты ведь никогда мне не отказывал, — в её голосе внезапно проснулась нежность, такая знакомая, почти родная для Изуны. Он на мгновение опешил, застыв с лоскутом бинта в руках. Его сердце пропустило удар. — Я не знаю, какие отношения связывают тебя с моим братом, — он старался говорить твердо, отрезая лишнюю ткань, — но раз ты здесь, значит, заслужила. Тем не менее, он незаметно ослабил цепочку кандалов, давая ей чуть больше свободы движений, и убеждая самого себя, что делает это лишь из практических соображений. — Спасибо, Изуна, — прошептала она. Фарфоровая кукла ожила, и в её голосе зазвучало нечто живое, почти человеческое. — Я ничего такого не сделал… — Изуна неловко пригладил волосы, оглядывая скудный футон, на котором она сидела. — Возможно, брат и вправду перегнул палку. Уже через час Изанами вновь покоилась в той самой комнате, где распахнутые сёдзи открывали вид на сад, застывший в предсмертной неге заката. Красные ликорисы — огненным шлейфом струились вдоль темного деревянного забора, их причудливо изогнутые лепестки напоминали застывшие вспышки пламени. Мелко скошенная трава и безупречные каменные дорожки вырисовывали на земле дзенские узоры, сухие и строгие. Здесь всё было ей знакомо до режущей боли в груди: она знала изгиб каждой ветки и траекторию падения каждого лепестка, будто проживала это мгновение сотни раз. — Изуна, — негромко позвала она. Голос её слился с шелестом бамбука. Парень сидел в углу, в тени, методично натирая лезвие катаны шелковым платком. Сталь глухо поблескивала, отражая багрянец заката. — Да? — он не поднял взгляда, полностью сосредоточенный на идеальном блеске оружия. — Если бы тебе сказали умереть за брата… ты бы умер? — спросила Изанами, провожая взором лепесток, который медленно опускался на острый камень. Учиха замер. Острие замерло в миллиметре от его пальцев. Он поджал губы, храня молчание, которое казалось бесконечным. Его не пугал вопрос — он был готов дать ответ за секундно, но его пугало то, с какой пугающей уверенностью эта хрупкая химе ждала ответа. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем он заговорил, и голос его был тверд, как та сталь, что он держал в руках: — Да. Он — моя последняя кровь в этом мире. Если потребуется, я положу на его алтарь не только эту, но и все свои последующие жизни. Без колебаний. — Понятно, — едва слышно прошелестела девушка, переводя взгляд на заходящее солнце, которое окрашивало сад в цвет свежей раны. — К чему такой вопрос? — Изуна возобновил работу, полируя длинное острие. Внутри него росло странное, неосознанное беспокойство: ему чудилось, что если он сейчас замолчит, эта странная связь между ними оборвется навсегда. — Ты никогда его не задавал, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Мне казалось, ответ всегда был очевиден. Зачем спрашивать о том, что высечено в самом сердце? — Изуна непонимающе посмотрел в её узкую спину, с тихим щелчком убирая катану в ножны. — Нет, Изуна. Ты всегда отвечал одинаково, — она повернулась вполоборота. В сумерках её аквамариновые глаза казались почти прозрачными, и она жадно ловила каждый блик в его темных зрачках. — Разумеется. Потому что я дорожу Мадарой больше всего в этом ничтожном мире, — он легко, почти беззаботно улыбнулся, глядя на неё из-под густых ресниц. — Верно. Так будет всегда, — она вновь отвернулась к саду. Резкий порыв ветра пробежал по верхушкам деревьев, заставляя красные лилии в унисон качнуть своими тяжелыми головками. Сад зашептал, зашелестел, словно подтверждая её слова. — Как я могу обращаться к тебе? — Изуна вдруг осознал, что за всеми этими метафорами и болью он упустил простую формальность, невольно поддаваясь её странному, гипнотическому тону. — Изанами. — Как из?.. — он осекся, и его глаза расширились. — Да, — она обернулась полностью. Её губы растянулись в улыбке — первой искренней, пугающе живой улыбке, которая преобразила её лицо. — Как в ваших любимых сказках. — Это не сказки! — тут же вскинулся Учиха, совсем как мальчишка, задетый за живое. Изанами улыбнулась еще шире, видя эту мимолетную вспышку жизни в нем. — Это легенды! А легенды всегда берут свое начало из правды. — Да… легенды… — Ты знаешь её? Настоящую историю? — Изуна мгновенно подсел ближе, забыв о дистанции, и порывисто схватил её за ладони. Его руки, горячие и мозолистые от вечных тренировок, обхватили её пальцы, скрытые под слоями бинтов. Бинты едва заметно саднили, но этот жар чужой жизни, пробивающийся сквозь ткань, был для неё почти невыносим. — Нет, — солгала она, опуская ресницы. Она знала каждое слово этой легенды. Но она готова была лгать вечно, лишь бы снова услышать его голос. Лишь бы на мгновение согреться в этих воспоминаниях, которые были её единственным убежищем в бесконечной ледяной стуже её личной петли. — «Изанаги и Изанами были созданы как два крыла одной птицы: он — чтобы созидать мир, она — чтобы хранить его равновесие. Их союз был благословлен, и плодом его стал сын, чье рождение обещало вечный рассвет. Но тень пала на их дом, когда лучший друг Изанаги оказался на пороге смерти. Ослепленный преданностью, Изанаги совершил святотатство — он создал искусство отрицания, Изанаги. Он обманул саму Смерть, превратив гибель друга в иллюзию, и заплатил за это светом своего правого глаза. Он лишился части зрения, но верил, что спас душу. Но плата за ложь всегда выше цены жизни. Спасенный друг, чья судьба была насильно изменена, обезумел. Спустя годы он вонзил клинок в сердце сына Изанаги. Ярость отца была подобна пожару: он вновь использовал запретную силу, вырывая сына из когтей небытия, и ослеп окончательно. Он погрузился во тьму, но в этой тьме он обнимал живого ребенка. Изанами, чье сердце превратилось в холодный камень от горя, не смогла простить Творца за такую иронию. Она создала свою силу — принятие, Изанами. Она заперла предателя в бесконечной петле его собственного греха, заставив его признать вину, и этой ценой вернула мужу зрение. Однако Творец разгневался на тех, кто возомнил себя художниками судеб. Он проклял их любовь. Сын начал умирать снова и снова: тысячи жизней, тысячи разных смертей на руках у матери и отца. Изанаги в безумии использовал свою силу, чтобы спасти его, а Изанами была вынуждена использовать свою, чтобы заставить мужа смириться с потерей. Они оказались заперты в кровавом вальсе: он воскрешал — она хоронила. Он дарил надежду — она возвращала его в реальность. Они сходили с ума, глядя в пустые глазницы друг друга, пока крик их умирающего ребенка не стал единственной музыкой в их мире. Лишь когда в их душах не осталось ничего, кроме пепла и абсолютного смирения, петля разомкнулась. Они вышли из нее живыми, но мертвыми внутри, навсегда запомнив вкус крови на губах своего дитя.» Изуна закончил рассказ, видя собственное отражение в неподвижных глазах девушки. Он жадно вглядывался в её лицо, ожидая хоть тени сочувствия; в нем самом эта легенда всегда пробуждала воющее чувство тоски по чему-то несбывшемуся. — Ты умеешь рассказывать красиво, — тихо произнесла она, отводя взгляд в сторону сада. Она отчаянно пыталась заглушить пожар, вспыхнувший в кончиках пальцев от близости парня. Его ровное, живое дыхание было слишком реальным, слишком болезненным напоминанием о том, что она еще не до конца превратилась в камень. — Не помешал? — в комнату, разрезая уютный полумрак, вошел Мадара. От него буквально веяло физически ощутимым холодом и сдерживаемой яростью. Изуна тут же вскочил, инстинктивно отстраняясь от гостьи. Он кожей чувствовал кровожадную ауру брата: Мадаре явно не пришлось по душе, что младший не только самовольно вызволил пленницу из подвала, но и сидел с ней на татами в опасной, интимной близости. — Б-брат, — Изуна подошел к нему, примиряюще коснувшись плеча. — Мы вот… разговариваем. — Вижу, — Мадара смерил беловолосую химе ледяным взглядом. — Только почему она здесь, Изуна? В его голосе прорезались язвительные нотки, не сулившие ничего хорошего. — Там слишком темно для неё, Мадара, — Изуна обернулся, невольно любуясь тем, как белые локоны девушки рассыпались по темному дереву пола. — И не пристало ей с открытыми ранами гнить в сырости. — Изуна, — Мадара шумно выдохнул, заставляя себя подавить клокочущую в груди темную ки. Он видел, как мгновение назад эта дева улыбалась его брату — значит, её сознание еще можно было пробить. — Оставь нас. Парень поджал губы, ища в глазах брата хотя бы каплю прежней агрессии по отношению к химе. Увидев лишь глухое отрешение, он коротко кивнул своим мыслям и вышел, оставив их наедине с шелестом цикад. — Надеюсь, после заточения в темноте ты стала сговорчивее, — Мадара опустился напротив неё, изучая её белые, почти прозрачные ресницы. Она чертовски напоминала ему Тобираму этим цветом волос, и это сходство злило. Но глаза… совершенно пустые, зеркальные. — Мадара, убей меня. — Опять, — он раздраженно зачесал волосы назад, и его Шаринган уловил, как она проследила за этим движением. Её мимолетный интерес к его жесту раззадорил его. — Нравлюсь? — Было бы забавно ответить тебе «нет», — девушка осеклась, и в её глазах на долю секунды вспыхнуло что-то до боли родное и теплое. — Но я не умею лгать. — Значит, ты здесь не случайно, а по делу, — он тяжело выдохнул. — Меня начинает бесить, что я не знаю о тебе ничего, в то время как ты… — он снова впился взглядом в её зрачки. — Ты знаешь обо мне всё. — Если бы ты не был настолько слаб, — на её губах расцвела ядовитая ухмылка, — ты бы и сам всё вспомнил. — Я? Слаб? — его бровь хищно выгнулась. — Не забывайся, женщина! — Я?! — парировала она, и в её голосе впервые зазвенела настоящая, живая ярость. — Я-то как раз не забываюсь! Это ты чертовски слеп, Мадара! У меня же нет твоих глаз! Он опешил от этой внезапной вспышки. Доселе пустой сосуд вдруг наполнился обжигающей злобой на него — Мадару, который в этой жизни еще не успел сделать ей ничего по-настоящему ужасного. — Так кто же ты такая, чертовка? — он стальным хватом взял её за подбородок, активируя Мангёкё. Изанами мелко засмеялась, и её хрупкие плечи задрожали под хаори. — Если бы ты мог стереть мне память… возможно, мы были бы счастливы, — она накрыла его щеки своими горячими ладонями, притягивая его лицо ближе. — Но ты не можешь. А значит, я заперта здесь навечно. В её словах было столько концентрированной горечи, что Учиха почувствовал её вкус на собственном языке. Тошнотворно и сладко одновременно. Но он не отстранился. Напротив — он почти неосознанно потерся щекой о её ладонь, словно дикий зверь, внезапно сдавшийся перед лаской. — Ты и впрямь… ненормальная, — выдохнул он. — И так каждый раз, Мадара, — она нежно провела пальцем по его скуле, очерчивая шрамы. — Каждый раз ты не можешь отказаться от кого-то из нас. Порыв безумия захлестнул его. Мадара рывком притянул её к себе, сминая её губы в поцелуе. В этом жесте не было нежности — только жажда, покалывание в кончиках пальцев и истомленное желание наконец-то упиться той правдой, которую она в себе несла. Медленной, мучительной дорожкой его поцелуи спустились к шее. Мадара впивался в ключицы, покусывая кожу, оставляя багровые клейма своего присутствия. Изанами не сопротивлялась — она бессильно опустила руки, позволяя ему сгребать себя в охапку, задыхаясь от его яростной, собственнической похоти. Ему было мало её тела. Он хотел проломить ребра, залезть внутрь, раствориться в её костях. — Мадара… он всё равно умрет, — шепот, тихий и холодный, как могильная плита, разрезал вязкую тишину, мгновенно убивая весь его пыл. Учиха отпрянул, тяжело дыша. Перед ним была картина, способная свести с ума любого: растрепанные белые волосы, искусанные губы и яркие следы его зубов на алебастровой коже. Рукав её кимоно сполз слишком низко, почти обнажая грудь, но она даже не пыталась прикрыться. — Нет. Я не позволю, — прорычал он и, точно безумец, снова бросился к ней, терзая её тело, не заботясь о том, что она чувствует. Он намеренно выжигал в себе мысли о ее травмах и страхе, надеясь увидеть хоть искру протеста. Будь ей страшно — она бы дрожала. Но Изанами просто висла в его железных объятиях, пустая и податливая, как тряпичная кукла. — Тогда убей меня, — она снова поймала его лицо ладонями, заставляя смотреть в свои глаза-зеркала. — Что ж ты заладила… — Мадара дернулся, пытаясь высвободиться. — Если бы ты отпустил меня, тебе было бы легче. — Ты точно не шпион, — он оскалился, и в этом оскале было больше боли, чем угрозы. — Шпионы хотят убить меня, а не просят об этом сами. — Если бы я когда-то осмелилась тебя убить… — она на мгновение замерла, переводя взгляд на сад, который теперь казался призрачным под мертвенным светом луны. — Жаль. Жаль, что я не такая, как ты. — Думаешь, я смог бы тебя убить? — эта мысль ударила его под дых, поднимая бурю внутри. Подозрение, подрывающее его черствое нутро и уверенность в собственных действиях. — Убивал, — она резанула этим словом, словно скальпелем по живому сердцу, не заботясь о ребрах. — Столько раз, что я сбилась со счета. Мадара оступился. Он рывком убрал руки от её тела, словно обжегся об лед. Смотрел на неё, как провинившийся ребенок, боящийся поднять взгляд на судью. — Неужто совесть проснулась? — Изанами резким движением скинула второй край кимоно, полностью обнажая торс. — Бери. Ты ведь этого хотел? Ты всегда этого хочешь. Учиха замер. Это было не то, чего он искал; не те эмоции, которыми хотел насытиться. Внутри всё бурлило: разочарование, липкий страх и старая, как сам мир, обида. Всё сливалось в одну воющую песню, текущую сквозь его нагую душу. — Когда… когда я убивал тебя? — тени подозрения зазмеились в его глазах. Он перебрал десятки свитков, после их последнего разговора. Изучил все фолианты, где было сказано хоть что-то о Богинях. — Всегда. Мастерский ответ на сумасшедший вопрос. Изанами даже не пыталась скрыть своего лукавства. Она знала: финал будет прежним, но ей хотелось забавы. Хотелось чего-то нового, как сейчас. Обычно Мадара никогда не отказывался от лакомства её телом. Он смаковал каждый дюйм, пока она медленно умирала от его нежных касаний, от терзающих воспоминаний, ставших дорожной пылью. Но не сегодня. Учиха поджал губы. Резким, почти грубым движением он натянул кимоно обратно на её плечи и затянул тугой узел на поясе, боясь снова сорваться, боясь смотреть на ложбинку между её грудей. — Завтра мы выступаем против Сенджу. После боя я обязательно с тобой поговорю. Он окинул её последним, затравленным взглядом и исчез, оставляя в комнате лишь запах гари и жгучую жалость к самому себе. Ему было настолько паскудно, что он даже не заметил, как разминулся в коридоре с братом. Не заметил, как мимо него проскользнула тень его самого большого страха — вязкая, тягучая Смерть с костяной секирой на плече. Люди, кланяющиеся ему на пути, казались серыми пятнами, фоновым шумом перед моментом, который отчетливо выстукивало ему сердце. Изанами проводила взглядом закрытые сёдзи, которые служанки услужливо задвинули на ночь. Она знала: Мадара вернется. Рано или поздно, в этой петле или следующей, он всегда возвращался, чтобы допить её досуха. Она знала, что всё пойдет по кругу, но в этот раз впервые посмела брыкаться, ломая привычный ритм их проклятого танца. Двери тихо скользнули по пазам. Изанами едва успела вздрогнуть, как на её глаза опустилась горячая мужская ладонь, пахнущая кожей и сталью. — Это я. Не кричи, — шепот Изуны был мягким, почти умоляющим. Он убрал руку и сел рядом на татами, чинно сложив ладони на коленях. Юноша упорно смотрел в сторону, словно боялся, что один взгляд в её глаза сожжет его заживо. — Почему ты так поздно? — её голос дрогнул. Эта встреча была неправильной, опасной роскошью для неё и несбыточной, запретной мечтой для него. — Я хочу извиниться, — Изуна замолчал, подбирая слова, которые тяжелым грузом лежали у него на душе. — За брата. Он низко склонил голову, и тени от лунного света заплясали на его затылке. — Прости за его грубость. За то, что бросил тебя в темницу. Извини, что мы позволяем себе такую фамильярность с госпожой… — с каждым словом его голова опускалась всё ниже к полу, будто он пытался своим смирением искупить все грехи клана. — Извини, что он делает лишь то, что ему вздумается, не считаясь с тобой. — Изуна… — она протянула руку и ласково взлохматила его темные волосы, когда он уже почти коснулся лбом татами. — Тебе не за что просить прощения. Не за него. Учиха поднял глаза, и в них отразилось чистое, детское изумление. Её голос звучал как шёлк, как самая сладкая и успокаивающая ложь в мире. Но подвоха не было. Изанами смотрела на него с такой бесконечной, щемящей любовью, на которую способен только тот, кто видел гибель любимого человека тысячу раз. — Я столько раз в него влюблялась и столько же раз разочаровывалась, — она продолжала гладить его по макушке, запоминая мягкость волос. — Что бы ни менялось в этом мире, он остается прекрасен в своем горе. И это каждый раз меня подкупает. На её лице расцвела слабая, печальная улыбка. Изуна боролся с искушением активировать Шаринган. Ему отчаянно хотелось видеть её четче в этой вязкой тьме, запечатлеть этот лик в своей памяти навечно, как самую священную реликвию. — Значит… ты любишь моего брата, — он выдохнул, и это признание принесло ему облегчение, от которого у нее заныло под ребрами. — Это неизбежно. Так же, как и то, что произойдет, — Изанами убрала руку и села поудобнее, подбирая под себя подол спального кимоно. Сквозь тонкую бумагу сёдзи просачивался бледный лунный свет, едва очерчивая её силуэт. Изуна никогда прежде не видел её такой: домашней, уязвимой, в легком белом облаке одежды. Он всегда был слишком правильным, слишком преданным кодексу, но сейчас в нем боролись воин и мальчишка. — Слава Ками… А я уж было испугался, что ты ненавидишь его, — он прикрыл глаза, отдаваясь мимолетным воспоминаниям. — Я боялся… — он громко сглотнул. — Что он ведет себя с тобой так же, как те… — Нет, Изуна, — она мягко перебила его, коснувшись крепкого предплечья. — Твой брат, каким бы грубым он ни казался, всегда был самым нежным мужчиной для меня. Изуна кивнул, совершенно не понимая, какой пласт времени и боли скрыт за этими словами. — Спасибо… Может, мне стоит?.. — Этого более чем достаточно, — её глаза блеснули во тьме холодным аквамарином, и Изуна не выдержал. Искушение оказалось сильнее долга. Кроваво-красные глаза с тремя томоэ вспыхнули, на мгновение прорезав полумрак. Перед ним предстала четкая, безжалостная картинка: белое кимоно, припухшие от сна глаза и… яркие, багровые следы укусов на шее, уходящие глубоко под ворот. Юноша мгновенно погасил додзюцу, чувствуя, как лицо обдает жаром стыда. — Не стоило, — тихо сказала она, поправляя воротник и натягивая его до самого подбородка. — Мне не стоило приходить… — Изуна резко отвернулся, словно увидел нечто запретное, предназначенное не ему. — Возможно. Но я рада, что мы поговорили еще раз, — она печально улыбнулась этим случайным встречам, которые сама же спровоцировала. С младшим Учихой ей было тепло; он был тем островком нормальности, который она так боялась потерять снова. — Спокойной ночи! — пролепетал он, путаясь в собственных ногах, и буквально вылетел из спальни, слишком громко хлопнув дверью для того, кто пришел тайно. Изанами осталась одна. Она лишь могла, что улыбнуться, предаваясь воспоминаниям, когда он любил играть ей на сямисэне и придумывать песни. Это было так давно и, будто, уже стерлось, как затасканное одеяло. Но все же это ее грело. На дворе медленно и неумолимо растекалась осень, подначивая свои излюбленные цветы вянуть и бесславно тухнуть. Но все еще теплое солнце упорно пыталось замедлить неизбежную смерть природы, отдавая остатки своего золота. Увядшие листья деревьев водопадом крошились на землю, укрывая её шуршащим, предсмертным одеялом. Служанки в поместье копошились, прибирая и натирая до блеска каждую щель — с минуты на минуту должен был вернуться глава, в который раз одержавший сокрушительную победу. Люд в коридорах перешептывался, твердя, что их лидер — настоящий Бог во плоти. Но был ли этот Бог милостив? И был ли вообще Бог когда-либо милосерден к своим творениям? Когда фарфоровые статуэтки, которые стояли на каждой тумбе и комоде спальни химе, заблистали, Изанами услышала громкий и злобный топот ног. Мадара не брезговал разбрызгивать вокруг себя удушающее облако жажды крови Ки, даже когда на его доспехах еще не обсохла вражеская кровь. Он ворвался в её комнату, не удосужившись снять тяжелые латы. Коротко, по-хозяйски кивнул прислуге, и, оставшись наедине с Изанами, рухнул перед ней на татами. Он не пытался заглянуть ей в глаза, как делал обычно, а просто по-собственнически притянул её к себе, вжимая в холодные, испачканные алой кровью стальные пластины. Запах чужой смерти смешался с его собственным терпким ароматом в какофонию, от которой Изанами стало мутить. Мадара больно сжал её запястья, увлекая в поцелуй — глубокий, яростный и доселе невиданный. — Он выжил, — в его хриплом голосе отчетливо слышалась торжествующая ухмылка. — Что ты на это скажешь теперь, юная химе? — Всё равно умрет, — выдохнула она ему прямо в шею, когда Мадара, вдоволь насытившись её губами, перешел к ключицам. — Нет, — безумная, почти лихорадочная улыбка озарила его лицо, зрачки мелко дрожали от избытка триумфа. — Я убил Тобираму Сенджу. — Оу… — Изанами даже не пыталась отстраниться. Полностью опустошенная, она оставалась в его руках податливой куклой. — Жаль. Мадара безжалостно мял её белоснежное кимоно, пачкая шелк кровью и собственными мозолистыми ладонями. Он впивался в её рот жадными поцелуями, которые были необходимы ему как воздух. Он вдыхал её запах, заполняя легкие до отказа. — Это был твой личный приговор, — пророкотал он. Рваные поцелуи опускались всё ниже, обнажая нежные изгибы груди. Он не церемонился, не чувствуя ни грамма отторжения. Изанами отвечала на его напор, тая в его руках так же, как и десятки раз до этого, безропотно предаваясь забвению в его объятиях. — Я не просила его убивать… — со сбивчивым, прерывистым выдохом она почти застонала ему в самое ухо. — Да, ты просто говорила, что умрет Изуна! — Мадара резко, до боли укусил её за шею, вырывая из её груди громкий, надрывный вскрик. Новая эмоция для его ненасытного эго. Настоящая услада для ушей. Легкая, почти нежная улыбка тронула его губы, сбивая привычную спесь. — Теперь это неважно, — он лакомился ею, как голодный зверь, отдавая всё свое накопленное вожделение. Она выгибалась ему навстречу, словно кошка, подставляясь под его ласки, а он лишь был рад этому, оставляя на её теле новые багровые следы. Он грубо сжимал её плоть, покусывая соски, чувствуя свою абсолютную власть. Ему не стоило труда подчинить её силой, если бы она сопротивлялась. Но Изанами чертовски хотела этого сама — и он это чувствовал каждой клеткой кожи. Чувствовал, как она зарывается пальцами в его жесткую гриву волос, как искушенно терзает его губы, стараясь в ответ причинить ему сладкую, изнуряющую боль. Скинув наконец тяжелые, пропитанные гарью латы и уложив хрупкое тело девушки на футон, Мадара медленно, почти благоговейно стаскивал с неё лишнее одеяние. Ему казалось это сном — чем-то запредельно божественным, вырванным из лап кровавой реальности. В какой-то момент в его груди шевельнулся липкий страх: он испугался, что она откажет. Что он увидит в её глазах ледяную ненависть к тому, кто ведет себя подобно голодному животному. Но ненависти не было. Была лишь жажда, подначиваемая её сбитым, лихорадочным дыханием. Руки его заметно задрожали, когда пальцы коснулись кожи — нежной, как бархат, и горячей, как угли. Изанами выгнулась всем телом, находя губами его рот, буквально вынуждая мужчину придавить её своим весом к полу, лишая кислорода и воли. — Ну же… — она завлекала его, как сирена, манила, как самый сладкий и ядовитый плод с запретного древа. И он не смел, не мог отказаться. Наспех распахивая её нижнее кимоно, Мадара активировал Шаринган. Он хотел запечатлеть это великолепие в вечности, выжечь этот образ на сетчатке, чтобы он остался с ним даже за гранью смерти. — Не нужно… Убери Шаринган, — она вновь протянула ладони, пытаясь вовлечь его в поцелуй и скрыть свой взор, но он среагировал мгновенно. Перехватив её тонкие запястья, он прижал их к татами над её головой, лишая возможности сопротивляться. — Я сам решу, — выдохнул он ей в губы. Мадара склонился ниже, снова и снова оставляя багровые пятна на её ослепительно белом теле. Ему нравилось играть с её плотью, пока она так беззастенчиво и малодушно играла с его разумом. Он не понимал этого вожделения, не понимал спектра эмоций, который рождался в нем только рядом с ней. Если она и впрямь ведьма, решившая утащить его в бездну похоти — что ж, он был не против. Значит, сегодня она отдастся ему до самого последнего вздоха. Изанами кожей чувствовала его возбуждение, что касалось её бедра, когда Учиха склонялся для очередного резкого укуса. Она решительно обхватила его ногами, притягивая ближе, заставляя его эрекцию тереться о лоно через тонкий шелк. — Ха-а-а… — мужчина протяжно, рвано выдохнул. Играть по чужим правилам ему не нравилось. Все женщины до этого неловко прятали взгляд и боялись коснуться его без дрожи в руках. А эта чертовка, эта химе, смела выводить зверя на новую планку первобытной страсти. Он хотел ее полного подчинения. Хоть если и не мог подчинить ее разум, он хотел тело. Это крошечное и фарфоровое тельце, которое он мог бы сломать не прилагая никаких усилий. Тонкую шею, с выбивающейся яремной веной, которая пульсировала в такт сердца, он мог скрутить в два счета. Но он бы никогда этого не сделал. Раз она так умоляет убить ее, он не даст ей подобной забавы. Учиха резво стянул с себя последнюю преграду. Один резкий, грубый толчок — и Изанами вскрикнула, её глаза закатились от этой распирающей изнутри полноты. Мадара замер, не двигаясь, давая ей время привыкнуть, принять его — и в этом жесте было высшее благоволение, на которое он был способен. Будь на её месте любая другая, он не стал бы так распинаться в поцелуях, не стал бы заботиться о её боли и уж точно не вглядывался бы с такой тревогой в страх, застывший в её зрачках. Через несколько томительных мгновений Изанами выпустила из пальцев измятые простыни и посмотрела на мужчину, возвышающегося над ней. Он с непритворным, почти исследовательским интересом рассматривал её Шаринганом, отмечая каждое малейшее изменение в пульсации чакры. Одинокая слеза скатилась по её левой щеке, и Мадара проводил её взглядом до самой шеи, где она исчезла в складках кожи. — Продолжай… — она порывисто притянула его бедра ногами еще ближе, вгоняя его до самого естества. Её глаза блаженно закрылись. Учихе начала нравиться эта внезапная самоуправа со стороны госпожи его мыслей. Пока она безжалостно комкала шелк, её ноги крепко держали его, не позволяя отстраниться ни на дюйм. Внутри она была чертовски горячей и узкой; Мадаре пришлось до крови прикусить губу, чтобы совладать с первобытным порывом взять её по-зверски. Химе сама начала двигаться в круговом, тягучем темпе, пытаясь освоиться с его размером. — Пытаешься заставить меня сорваться? — его голос, охрипший от предельного возбуждения, пустил по её телу новую волну мурашек. — Н-нет… — наконец совладав с собой, она решилась посмотреть ему прямо в глаза. И в этом багряном отражении он увидел себя: до пика возбужденного, с окровавленной губой и запятнанного чужой смертью. Ему стало тошно от собственного облика. На мгновение он забыл, что находится в её спальне, забыл, кто он и зачем здесь. — Мадара?.. — она произносила его имя десятки раз в мольбе о смерти, но то, как она позвала его сейчас — так по-родному, с такой безнадежной любовью — заставило его сердце пропустить удар. Сжав её бедра до синяков, он начал двигаться. Сначала осторожно, видя, как мелко дрожит госпожа его сердца, а затем всё быстрее, почти врываясь в её разгоряченное лоно. Она стонала, выгибаясь навстречу каждому удару. В её душе сейчас бились два пламени, но она не могла поддаться ни одному из них. Она всё еще жаждала его — после всего, что он сделал и что еще совершит. Оставив наконец её шею в покое, он усыпал следами её грудь, руки, которыми она обвила его шею, и живот. Но Изанами отчаянно, до дрожи хотела поцелуя. Она специально сжималась внутри, пытаясь заставить его обратить внимание на её лицо, но Мадара лишь входил в неё грубее, наказывая за это своенравие. Он не хотел прерывать её сладкие стоны своими губами. Он чувствовал её желание, но играл с ней, заставляя принять его правила. — Попроси, — выдохнул он. Для Изанами это прозвучало слишком интимно. Её щеки вспыхнули жаром, опаляя уши. Мадара не видел этого, увлеченно оставляя новое клеймо в ложбинке между грудей. — П-пожалуйста… поцелуй меня… Ему не нужно было повторять. Вновь подняв взор, он утонул в её небесных очах и утянул её в глубокий, лишенный рассудка поцелуй. Она сжалась, заставляя мужчину излиться в неё полностью. Но этого его внутреннему зверю было мало. — Перевернись. — Ч-что? — она судорожно пыталась нащупать остатки смысла в его алых зрачках, но видела там лишь неоправданную похоть. Рывком он вышел из неё и перевернул на колени, прижимая её плечи к футону. Выгибая её поясницу, он открыл для себя по-истине чудесный, запретный вид. — Я еще не закончил, — он подался вперед и вошел в неё до самого упора. Изанами громко, протяжно застонала — под этим углом он доставал до самого дна, причиняя почти болезненное удовольствие. — И ты тоже. Он двигался как сумасшедший, одержимый идеей заполнить собой каждый миллиметр её пустоты. Её бедра ритмично подрагивали, пытаясь подстроиться под его темп, и это вызывало у него лишь хищную ухмылку. Ему было плевать, что происходило с этой девушкой до него. Какие демоны гнали её в его объятия. Пока она была в его руках, а её тело принадлежало ему — он готов был защищать её от любого кошмара. Запустив руку вдоль её живота и нащупав заветный бугорок, он начал медленно кружить пальцами. Изанами забыла, как дышать, когда по позвоночнику прошел разряд, подобный молнии. Они закончили одновременно, в едином судорожном выдохе. Мадара, в последний момент опершись на локти, едва не придавил её хрупкое тело к полу. Изливаясь в неё без остатка, он чувствовал, что хочет еще. Больше, бесконечно больше, пока его внутренний демон не насытится этой близостью. Девушка тяжело дышала, содрогаясь в оргазме, пока внутри неё всё еще пульсировало теплое семя Учихи. Мадара посмотрел на неё — растерзанную, изломанную — и понял, как хорошо ей было мгновение назад. И как паршиво стало ему теперь, когда он увидел багровые отпечатки своих рук и следы зубов, четко проступившие на её коже. Единственное, что он мог сейчас сделать, чтобы хоть как-то заглушить внутри себя это липкое, паскудное чувство — это крепко обнять её, притягивая спиной к собственному горячему торсу. Словно пытаясь защитить её от самого себя. — Ты вызываешь во мне слишком много противоречий… — выдохнул он ей в самое ухо на одном дыхании и зарылся лицом в её белую копну волос. Они пахли дождем, холодной ночной росой и самой запредельной, несбыточной мечтой, которую он когда-либо смел себе позволить. — Как и ты во мне, — тихо отозвалась она. Изанами наконец перестала дрожать под его хваткой. Она медленно, почти невесомо начала гладить его огромные, шершавые ладони, что тяжелым замком покоились на её талии. В этом жесте было столько прощения, сколько Мадара никогда не заслуживал. — Решено, — пробормотал он, окончательно утыкаясь носом в шелковистые пряди и позволяя себе, впервые за многие ночи, провалиться в глубокий, бездумный сон. Девушка еще несколько секунд вслушивалась в тишину, пока биение сердца Мадары не стало её собственным ритмом. Сопротивляться было бесполезно — эта живая пульсация, как и всё в этом мужчине, властно завлекла её в пучину забвения. День за днем поместье полнилось новыми лицами: суетливые портные, чванливые старейшины и старые друзья главы. Голова шла кругом от многоголосого шума людей, готовых глотки друг другу перегрызть ради права коснуться края одежд будущей жены самого Мадары Учихи. Но кто смел им отказать? Их Бог вероломно, по праву сильного, захватил принцессу безвестного клана. И стоило им выпить ритуальное саке, как ищейки Учих перевернут мир, отыщут её родное поселение и выжгут на его воротах символ веера. Это было логично, как смена дня и ночи, и никто не посмел бы перечить главе. Мадаре было двадцать шесть — золотое время для наследников и расцвета мужской силы. До этого он лишь выигрывал битвы да делил с братом разгульные ночи, а теперь… наконец-то. Новость о свадьбе ударила по старейшинам и Изуне громом среди ясного неба. А когда по деревне поползли слухи о том, на ком именно свирепый шиноби решил обручиться, шепотки заполнили каждый переулок. Изанами же хранила тишину. Больше из её уст не срывались мольбы о смерти. Она знала, что следует за каждым её вздохом, и втайне надеялась: быть может, именно в этой петле всё пойдет иначе? Она покорно гуляла в саду по жухлой осенней траве и иногда позволяла себе искренне смеяться над шутками младшего брата главы. Осень окончательно вступила в свои права, окрашивая поместье в цвета меди и старой крови. Шествуя по дорожкам, устланным жухлыми листьями, они с Изуной медленно брели в глубь сада, туда, где за плотной стеной высоких сосен пряталось старое озеро. Воздух здесь был хрустальным и неподвижным, пропитанным запахом прелой хвои и близких холодов. Они вышли к уединенной беседке, нависшей над темной гладью воды. Озеро, словно огромное черное зеркало, отражало низкое небо и застывшие деревья, не шевелясь даже от самого легкого вздоха ветра. — Здесь всегда спокойнее всего, — негромко произнес Изуна, нарушая тишину, которая начала казаться слишком тяжелой. Он замер, глядя на её профиль, освещенный бледным осенним солнцем, а затем, словно решившись на что-то важное, полез в складки своего хаори. — Это тебе, — Изуна протянул ей изящную золотую шпильку. На её основании алели рубиновые цветы, до боли похожие на те самые ликорисы, что каждую ночь заглядывали в её спальню из темноты сада. В тусклом свете дня камни вспыхнули зловещим, густым багрянцем. — Что это? — она попыталась скрыть волнение, ледяной волной окатившее сердце. — Подарок на свадьбу. Это… шпилька нашей матери. Отец подарил её ей в день венчания, — голос Изуны на мгновение дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Я надеюсь, ты наденешь её. Хочу увидеть, как ты сияешь на банкете, затмевая всех этих чванливых старейшин. Учиха подмигнул ей, светясь искренней, почти детской радостью за счастье брата. Но где-то в самой глубине его зрачков, за этой маской веселья, всё еще ворочалось нечто невысказанное — тень, не позволяющая ему до конца вычеркнуть эту девушку из своих самых смелых и запретных снов. Озеро перед ними казалось бездонным, готовым поглотить любую тайну. — Спасибо, Изуна, — она порывисто притянула его к себе в легком, отчаянном объятии, желая на мгновение запомнить его именно таким — живым и верным. Юноша поддался порыву, на секунду позабыв о чести и долге. Он подхватил её за талию, притягивая ближе, и на мгновение зарылся лицом в её белоснежные волосы, вдыхая их аромат. Это был первый и последний раз, когда он позволил себе подобную святотатственную глупость по отношению к невесте главы. На водной глади их отражения слились в одно, прежде чем случайный упавший лист не разбил картинку на сотни мелких осколков. Мадара же навещал её каждый вечер, неизменно напоминая, что она больше не принадлежит себе. И хотя он вел себя учтиво и почти нежно, его не покидало чувство, что он совершает нечто запретное. Ему хотелось вклиниться в её сердце так же безжалостно, как она сделала это с его собственным. Залезть под кожу, дышать её воздухом. Одержимость обрела форму болезни: для него не существовало мира, пока она была рядом, а когда она исчезала, воздух становился горьким, паленым, непригодным для жизни. Он засыпал, вдыхая аромат её волос, и просыпался с непривычной улыбкой, видя, что она всё еще здесь, спит под его боком. Мадара был неприлично, пугающе счастлив для этого жестокого мира. — Мадара… — позвала она засыпающего мужчину, который прижал её к себе привычной медвежьей хваткой. — М-м? — отозвался он, зарываясь глубже в её шелк. Весь день он провел над картами и архивами, пытаясь вычислить её клан. Ему хотелось сокрушить тех, кто позволил осквернить её достоинство, кто посмел коснуться её священного тела в том групповом безумии из её памяти. Ярость выжигала его изнутри при одной мысли об этом, что они позволили осквернить его достоинство, даже не будучи с ней тогда знакомыми. — Я беременна. Учиха подорвался мгновенно. Шаринган вспыхнул в темноте, лихорадочно сканируя тело будущей супруги. С каждой секундой его лицо разглаживалось, сменяясь благоговейным трепетом. Как он мог не заметить раньше? Внутри неё, в самом центре её существа, тлел крошечный, едва уловимый огонек чакры. Вместо тысячи слов, вместо лавины вопросов, он просто прильнул ухом к её обнаженному животу, вслушиваясь в зарождающуюся жизнь. — Изанами… — он приподнялся на локтях и накрыл её губы глубоким, сокрушительным поцелуем. — Спасибо. Уткнувшись лбом в её лоб, он ловил себя на мысли, что готов позволить их ребенку иметь белые волосы. Пусть это будет цветом его вечного врага Тобирамы — теперь это не имело значения. Пусть ребенок был бы белой вороной в их стае. Он хотел видеть в этом дитя частичку её самой, частичку их общей, наконец-то счастливой судьбы. Девушка лишь шмыгнула носом, пряча лицо. Слишком любящие глаза, слишком теплые руки. Она отчаянно хотела продлить это мгновение, запереть их в нем навсегда… пока утро не принесло известие о смерти Изуны. Мадара был зол до избавления от рассудка. Несколько дней он не приближался к Изанами, терзая себя изнурительными тренировками и ядовитыми мыслями — старейшины наложили запрет на его личное вступление в бой без подготовки. Он был готов испепелить весь мир, лишь бы снова услышать смех Изуны. Единственная его родная кровь теперь была погребена в холодной земле. День, который должен был стать днем их венчания, обернулся днем великого траура. Сенджу великодушно вернули тело Изуны, так же, как Учихи вернули им тело Тобирамы. Глаз за глаз. Смерть за смерть. Это было настолько предсказуемо, что вызывало тошноту. Мадара ненавидел себя. Он — глава, он должен был предвидеть, остановить, сгладить острые углы неминуемого рока! Он не имел права забываться в собственной радости, позволяя корням жизни прорасти так глубоко в эту отравленную почву. Теперь он даже боялся погибнуть в бою, страшась оставить после себя своего беззащитного, еще нерожденного ребенка. Почему всё сложилось именно так? Почему в миг, когда он стал самым счастливым человеком на земле, мир вырвал у него сердце? Он думал, что переписал судьбу, убив Тобираму, думал, что поймал Бога за бороду — но нет. Изанами пророчила смерть. Она десятки раз предупреждала его, молила услышать, но он был глух. Его спесь теперь захлебывалась в отчаянии: поверь он ей до конца, он бы сберег Изуну. Изанами. Та, из-за кого он потерял бдительность. Девушка, способная подчинить его волю одним лишь взглядом своих аквамариновых глаз. Она явно обладала силой, превосходящей его понимание. Если у него были багряные глаза Шарингана, то её взор был зеркалом их изломанных душ. Она видела их насквозь. Знала, что Изуна погибнет, но замолчала. Перестала просить о смерти. Мадара верил, что это смирение, что она наконец приняла его и отдалась полностью — а она лишь играла! Ждала этого рокового дня, чтобы он, обезумев от горя, убил её собственными руками. Чтобы он терзался этой виной до конца своих дней. Он с силой отшвырнул гунбай. Оружие с грохотом отлетело к забору, сминая увядающие красные цветы. Тонкие стебли и пожухлые лепестки ликорисов напомнили ему шею Изанами — ту самую, которую он мог бы раздавить одним движением, уничтожив её навсегда. Но Учиха собрался. Он обязан был. Глава, который поведет свою дружину на бойню, где расквитается с каждым встречным. Он сотрет клан Сенджу в порошок, не оставив в живых ни старика, ни ребенка. Ему плевать на кодексы. Он будет резать, кромсать и метать. Кровожадность кипела в его венах, доводя до предела. Направившись через сад, он резким ударом распахнул сёдзи. Она сидела там, неподвижная, как заложник. Как смертник, уже принявший приговор. Покорная поза, опущенная голова. Впервые Мадара не почувствовал покоя в её присутствии. Его жажда крови не утихла, когда он переступил порог. — Ты знала, — голос был хриплым, надтреснутым от долгого молчания. — Знала, но замолчала! Ждала, когда я сверну тебе шею, как только новости долетят до моих ушей? Изанами молчала. Мир вокруг неё исказился до неузнаваемости. Она не знала, что сказать. Ведь все, что она могла бы знать, изменилось после смерти Тобирамы. Она не знала, как именно погиб Изуна в этот раз, и не знала, как умрет еще. Усталость залегла в морщинах, но тело не двигалось, хотелось рыдать, но все слезы уже были пролиты. — Отвечай! — рявкнул он, превращаясь в свирепого зверя. Он рывком схватил её за плечи, заставляя смотреть в свои глаза, где на пепелище их недолгого счастья плясали демоны. — Ты всё еще хочешь, чтобы я прикончил тебя? — он сузил зрачки, активируя Мангёкё. — Хочешь, чтобы я своими собственными руками уничтожил и тебя, и свое продолжение?! Не в твоих силах заставить меня страдать физически, так ты уничтожаешь меня изнутри?! Он тряс её, пытаясь выбить хоть одно слово. Хоть какой-то ответ, который, как прежде, смог бы укротить его ярость. — Ты играла! Черт возьми, ты играла моим сознанием, Изанами! — он горько, ядовито ухмыльнулся. — Ты, не имея Шарингана, воздействовала на меня сильнее любого гендзюцу… Ты стала моей самой сладкой мечтой, чтобы обернуться кошмаром! — Мне нечего тебе сказать, — она наконец нашла в себе силы шевельнуться, упираясь ладонями в его плечи, облаченные в доспех. — Ты должен был убить меня гораздо раньше. — До чего?! — До того, как я снова полюбила тебя! До того, как опять поверила, как вновь услышала его смех! — её глаза жгло огнем, и Мадара на миг замер. Изанами рыдала навзрыд, задыхаясь от всхлипов, но не отводила взора. Она смотрела в его глаза — упорно, со всей накопленной злостью и отчаянием. Мадара испугался моментальной смены собственных эмоций под ее взором. Это было неправильно. — Ты никогда… никогда меня не слушал! — Да, черт возьми! — он оттолкнул её от себя, едва не повалив на футон. Он испугался собственной агрессии, испугался навредить единственному, что еще связывало его с жизнью — ребенку. — Ты жалок, Мадара, — она горько улыбнулась, глядя в пол. Теперь ей было нечего терять. Надежды больше не существовало. Всё вернется на круги своя. До самого её последнего вздоха. — Мы оба, — хрипло и равнодушно бросил Мадара, прежде чем исчезнуть в закатном солнце. Утро наступило неожиданно, ударив по глазам резким серым светом. Изанами, свернувшись в жалкий комок, так и не смогла заставить свое тело подняться, чтобы закрыть сёдзи за ушедшим мужчиной. Холодный воздух пробирал до костей, и ей на мгновение показалось: умри она прямо сейчас, застыв в этом ледяном покое, всё было бы не так печально. Единственное, что удерживало её в реальности — второе сердце, крошечным метрономом выстукивающее ритм внутри её чрева. Оно заставляло её делать вдох за вдохом. Невыносимый поток сознания водил её за нос, пока первые лучи холодного солнца не прочертили на полу длинные бледные полосы. — Госпожа! — в спальню ворвалась Унмей, та самая служанка, что прежде помогала с перевязками и коротала часы тихими беседами. Её смоляные волосы были туго затянуты, а рукава кимоно подвязаны лентами для работы. Девушка поспешила к химе, на ходу задвигая сёдзи. Лик красных цветов, застывших в саду, исчез, и Изанами сначала захотелось закричать от этой внезапной потери, но через секунду она оцепенела. Словно мертвая, она уставилась на фигуру, застывшую в дверном проеме. Изуна. — Сестрица, не думал, что тебя так расстроит моя смерть, — с чужой, пугающей улыбкой встретил её мертвец. — Госпожа… — поспешила объясниться Унмей, голос её дрожал от восторга и страха. — Это чудо! Господин Мадара пробудил новую способность Шарингана — Изанаги. И таким образом… — Теперь я жив, — закончил парень, с нескрываемым, хищным интересом рассматривая Изанами, распластанную на футоне. Её спутанные волосы и темные тени под глазами казались ему чем-то запредельным, почти непристойным для будущей госпожи клана. — Но свадьба не состоялась. Он, как ни в чем не бывало, прошел вглубь комнаты и уселся на край татами — там, где еще недавно натирал свой излюбленный клинок. Унмей суетливо накинула на холодные плечи химе плотное хаори, пытаясь скрыть её нижнее кимоно от любопытных глаз. — Прости, что своей кончиной я испортил твой самый важный день. Изанами лишь медленно выгнула бровь. Петля замкнулась с отчетливым, лязгающим звуком. — Не стоило вам приходить столь рано и без стука, — она плотнее укуталась в хаори, коротким кивком указывая служанке на кувшин с водой. — Я была не готова к приему гостей. — Я слишком хотел поскорее увидеться с тобой, потому и поспешил. Признаю, — Изуна поднял ладони в примирительном жесте. — Тогда до встречи на завтраке… сестренка. Юноша еще раз медленно окинул взглядом спальню и скрылся, плотно закрыв за собой сёдзи. Изанами задрожала. Прежняя, теплая аура любимого Изуны стерлась в прах, оставив после себя нечто вязкое и темное — всё то уродливое, что копилось в нем годами. — Унмей, — в её голосе теперь звучала голая, отточенная сталь. Это событие не должно было сломить её; она уже отпустила его смерть. — Больше не впускай его без моего прямого разрешения. — Д-да, госпожа… — служанка осеклась. Это было впервые: прежде тихая химе никогда не позволяла себе подобной резкости с прислугой. — Я разгневала вас? Господин Изуна так хотел… — Больше никогда не упоминай его имени в моем присутствии! — глаза Изанами, точно лезвия, мазнули по бледной коже Унмей. Девушка застыла, боясь шелохнуться, но ступор длился недолго. — Желаете умыться? — она поднесла таз с прохладной водой. В отражении дрожащей глади Изанами увидела лишь жалкую тень той, кем она когда-то была. И это зрелище заставило на её губах расцвести ехидную, полную горького торжества улыбку. За завтраком был только Изуна. Он с неоскверненным, почти плотоядным интересом рассматривал будущую первую женщину клана. В его голове бурлило столько доселе невиданных, острых эмоций, что ему казалось — черепная коробка вот-вот лопнет от этого давления. Изанами вела себя с ним предельно учтиво. Больше она не позволяла себе ни капли былой вольности; более того — она ни разу не подняла глаз на юношу. Учихе это приходилось по нраву. Кроткая госпожа, ласковая лишь по его дозволению, казалась ему фигурой крайне интригующей. — Как поживали всё это время? — прервал затянувшуюся тишину Изуна. Его глаза больше не согревали, как ласковое июньское солнце; теперь в них сквозил холод погреба. — Мадара места себе не находил, — спокойно ответила девушка, не удостоив собеседника даже мимолетным взглядом. Она методично перебирала палочками рис, словно это было самым важным делом в мире. — А ты? — лукавая, змеиная улыбка залегла у его глаз. Редкая прислуга, застывшая вдоль стен, изредка обменивалась тревожными взглядами. Такая резкая смена тона между господами была им непонятна. Разве та, что искренне скорбела по человеку, может источать столько холода, когда тот вернулся с того света? — Смирилась, — девушка едва заметно пожала плечами, явно не желая продолжать этот диалог. Но у Изуны на это утро были совсем другие планы. — Брат сейчас отдыхает, — он демонстративно поднял палочки вверх, пытаясь поймать её ускользающий взор. — Создать такую мощную технику, пусть даже пожертвовав ради неё своим глазом — разве это не превосходно? Изанами окаменела. Прислуга замерла, боясь даже вздохнуть. Каждое слово Изуны пахнуло изменой, подрывая авторитет главы с каждым звуком. Разве может лидер великого клана быть слеп на один глаз? Разве клан её отца поможет союзнику, который теперь уязвим? Девушка подняла ледяной взор, упершись в глаза, полные озорной, почти безумной радости. Ни один мускул на её лице не дрогнул, чтобы не выдать юноше того удовольствия, которого он так жаждал. Он играл с ней — точно так же, как она когда-то играла с Мадарой. — Господин Изуна, вам не стоит распространять подобную околесицу, пока сам Мадара не сочтет нужным огласить свой недуг клану. — Полно-полно тебе, сестренка. Я всегда смогу вас защитить: как мой брат спас меня, так и я спасу вас при любой надобности, — Изуна вальяжно поправил воротник, продолжая разыгрывать пьесу одного актера. — А старейшины… старейшины всё поймут. Они всегда понимают… — Я наелась, — она отставила миску и, резко поднявшись, пошатнулась. Мир перед глазами качнулся и поплыл, затягиваясь вязкой черной дымкой. Не будь рядом Унмей, Изанами в тот же миг осела бы на пол бесформенной грудой кимоно. Изуна моментально вскочил, порываясь подбежать и подхватить её, но служанка оказалась быстрее, вовремя подставив плечо. — В-все в порядке… — пробормотала Изанами, зажмуриваясь до цветных пятен и прижимая ладонь к пульсирующему виску. Тело будто решило исполнить очередной кульбит; к горлу подкатил кислый ком — завтрак упорно просился обратно. Коротко шепнув Унмей о своих опасениях, она поспешила покинуть зал. Им нужно было уйти немедленно, пока позорная слабость не выставила её беззащитной. Юноша долго смотрел им вслед, пока их силуэты не растворились в полумраке длинного коридора. Как только шаги стихли, маска радушия сползла с его лица. — Что с ней? — он резко обернулся к застывшей у стены прислуге. В его голосе больше не было и тени той легкости, которую он так старательно выдавливал из себя в присутствии Изанами. Теперь там звучала лишь сухая, властная сталь. — Ох, это всё эмоции! — воскликнула няня Момо, выходя из кухни и на ходу поправляя засаленный фартук. — Не каждый день такие красавцы, как ты, с того света возвращаются. Сердце девичье — оно ведь не каменное! Старушка широко развела руки для объятий, искренне ожидая, что юноша, как и прежде, кинется к ней, закружит и рассмеётся, как делал всегда, возвращаясь с кровавых миссий. Но чуда не произошло. Изуна лишь холодно прошел мимо, даже не взглянув на ту, что качала его на руках. Тяжелое, удушливое облако его Ки накрыло комнату, заставляя няню Момо осечься и испуганно прижать ладони к груди.