Беги мой мальчик

Антон просидел в подвале трое суток. Трое суток без окон, без света, без звуков, кроме собственного дыхания и редкого писка мышей где-то за стеной. Ему приносили еду — хлеб, бульон, воду — просовывая тарелку через щель в двери. Один раз разрешили принять душ: холодная вода лилась из ржавой лейки, смывая кровь, пот и чужое семя. Антон стоял, дрожа, прижимаясь спиной к кафелю, и смотрел, как грязные разводы уходят в сливное отверстие. «Смойся и ты, — думал он. — Растворись. Исчезни». Но тело оставалось. Длинное, худое, с синяками на бёдрах и ссадинами на запястьях. Он провёл ладонью по своим рёбрам — они выпирали ещё сильнее, чем раньше. Он и так был худым, но три дня в подвале без нормальной еды сделали своё дело. Светлые кудри свалялись, на глаза падали грязные пряди. Он посмотрел в мутное зеркало над раковиной и не узнал себя. Зелёные глаза смотрели оттуда — чужие, пустые, обведённые тёмными кругами. «Ты ещё жив? Или уже нет?» Арсений не приходил. Ни на второй день, ни на третий. Антон лежал в темноте на тонком матрасе, считал часы и пытался не сойти с ума. Он прокручивал в голове план побега — сотни раз, тысячи. Но каждый раз упирался в одно и то же: он не знает, где находится, не знает, как далеко до города, не знает, есть ли у Арсения оружие. А главное — он больше не был уверен, что хочет бежать. Эта мысль пришла не сразу. Она подкралась где-то к концу вторых суток, когда Антон поймал себя на том, что ждёт шагов за дверью. Не боится — ждёт. Потому что тишина оказалась страшнее, чем мужчина с ледяными глазами. В тишине он был один на один с собой. А себя он больше не знал. «Может, он забыл про меня? Может, оставил умирать?» И тогда Антон испугался по-настоящему. Не боли — смерти. Одиночества. На четвёртую ночь дверь открылась. Свет ударил в глаза, и Антон зажмурился, прикрываясь рукой. В проёме стоял Арсений — чёрный силуэт на фоне тусклой лампы в коридоре. — Выходи, мой мальчик, — голос был спокойным, почти ласковым. — Будем знакомиться ближе. Антон медленно поднялся. Ноги затекли, спина затекла, каждое движение давалось с трудом. Но он вышел. Не потому, что хотел — потому что не мог больше оставаться в этой бетонной коробке. Арсений взял его за руку — не грубо, но твёрдо, пальцы сомкнулись на запястье, поверх ещё не заживших ссадин. Антон дёрнулся, но не сильно. «Всё равно не отпустит». Мужчина повёл его наверх, по лестнице, мимо кухни, мимо гостиной — в комнату с красными стенами. «Красный, — рассеянно подумал Антон. — Цвет крови. Цвет его глаз, когда он...» — Сегодня ты будешь просить меня о пощаде, — сказал Арсений, пристёгивая запястья Антона к изголовью кровати. Кожаные ремни — знакомое, уже не пугающее прикосновение. — Будешь умолять остановиться. Но я не остановлюсь. Он говорил это буднично, как о погоде. Антон посмотрел на него снизу вверх — высокий, даже лёжа, он всё равно был длинным, руки вытянуты над головой, рёбра торчат, живот впал. Арсений на секунду замер, любуясь. «Боже, какой же он красивый, — подумал мужчина, проводя взглядом по выступающим ключицам, по тонкой талии, по длинным ногам, которые дрожали от напряжения. — Даже голодный, даже избитый — всё равно как произведение искусства. Античная статуя, которую выкопали из земли. Я буду реставрировать тебя. По-своему». Он разорвал одежду — новую футболку и старые спортивки, которые сам же и выдал Антону после душа. Ткань треснула по швам, обнажая бледное, исхудавшее тело. Антон вздрогнул от холода и стыда, но не закричал. Он уже понял: крики бесполезны. Арсений достал с полки длинный стек — тонкий, гибкий, чёрный. Провёл им по своим пальцам, проверяя упругость. Удовлетворённо кивнул. — За то, что ты посмел бежать. Первый удар пришёлся по ягодицам. Антон вскрикнул — не от боли, от неожиданности. Кожа вспыхнула, будто к ней приложили раскалённое железо. — Раз, — спокойно произнёс Арсений. Второй — по пояснице. Острая боль пронзила позвоночник, отдалась в затылке. Антон закусил губу, но стон всё равно вырвался. — Два. Третий — по бёдрам, по внутренней стороне, где кожа особенно нежная. Антон дёрнулся так, что ремни впились в запястья, и закричал в голос. Слёзы выступили на глазах, но он не дал им скатиться. «Не при нём. Не показывай слабость». Арсений бил методично, выдерживая одинаковые интервалы. Каждый удар сопровождался комментарием — спокойным, почти лекторским тоном. — Ты думал, я отпущу тебя после одного раза? — удар. — Нет, малыш. — ещё один. — Ты останешься здесь навсегда. — ещё. — Будешь моим. — ещё. — Будешь делать всё, что я скажу. — ещё. — Ты понял? — Пошёл… ты… — выдавил Антон сквозь зубы. Арсений опустил стек и рассмеялся — тихо, искренне. В этом смехе не было злобы. Только восхищение. — О, характер. Ломать таких интереснее. Поверь, я знаю. Я ломал и не таких. Но ты… ты особенный. Я чую. Он отбросил стек — тот со звоном покатился по полу. Антон перевёл дыхание, чувствуя, как горит спина, как пульсируют полосы от ударов. В голове пульсировало: «Он ломал других. Я не первый. Я не единственный». Эта мысль оказалась почему-то обидной. Арсений подошёл к шкафу, достал что-то большое, чёрное, с выпуклой головкой и кнопками на рукоятке. Фаллоимитатор. Антон не сразу понял, что это. — Знаешь, что это? — ласково спросил Арсений, приближаясь. — Твой новый друг. Он будет в тебе всю ночь. — Нет… только не это… — прошептал Антон, и в его голосе впервые за эту неделю прозвучала не злость, а мольба. Арсений сделал вид, что не услышал. Он обильно смазал игрушку гелем — снова клубничным, этот запах теперь будет преследовать Антона в кошмарах — и медленно, не торопясь, ввёл её. Антон застонал, выгибаясь на кровати, пытаясь отодвинуться, но ремни держали крепко. Размер был огромным — больше, чем член Арсения, больше, чем казалось возможным. Внутри всё растягивалось, горело, пульсировало. — Привыкай, — сказал мужчина, вводя игрушку до конца и нажимая кнопку. Вибрация взорвалась внутри. Антона затрясло — крупной, неконтролируемой дрожью. Ноги свело судорогой, пальцы впились в собственные ладони. Несмотря на боль, несмотря на отвращение, тело отреагировало. Член начал твердеть — медленно, против воли, предательски. «Нет, только не это. Пожалуйста, только не это. Не дай ему увидеть». Но Арсений уже увидел. Его ледяные глаза расширились от удовольствия. — О, смотри-ка, нравится, — он провёл пальцем по головке, и Антона передёрнуло от этого прикосновения — отвращение смешалось с чем-то ещё, чему он не хотел давать имя. — Какой похотливый мой мальчик. Хочешь кончить? — Нет… — выдохнул Антон, но голос сорвался на хрип, и отрицание прозвучало как признание. — Врёшь, — мягко сказал Арсений, усиливая вибрацию до предела. — Но я тебе позволю. Антона подбросило на кровати, тело выгнулось дугой, рот открылся в беззвучном крике. Он чувствовал, как оргазм накатывает — неумолимо, как лавина. Он пытался сдержаться, зажать зубы, уйти в себя — но вибрация била прямо в центр удовольствия, разрушая последние барьеры. Оргазм накатил внезапно — без прикосновения к члену, просто от вибрации. Антон кончил на собственный живот, на грудь, на подушку. И в этот момент что-то внутри него сломалось окончательно. Не тело — воля. Он закричал — не от боли, а от унижения. От того, что его тело предало его. Что он получил удовольствие от того, что должно было быть пыткой. Арсений выключил вибратор, но не вынул его. Он наклонился, слизал каплю спермы с живота Антона и улыбнулся. — Вот так, — прошептал он, касаясь губами уха парня. — Теперь ты знаешь: ты кончаешь, когда я захочу. Ты — моя вещь, Антон. Моя игрушка. И игрушки не спорят с хозяином. Игрушки делают то, что им велят. И получают от этого удовольствие. Он выпрямился, любуясь делом своих рук. Антон лежал с закрытыми глазами, тяжело дыша, по щекам текли слёзы — тихие, беззвучные. Светлые кудри прилипли ко лбу, зелёные глаза скрыты под веками, длинное тело расслабленно лежало на простынях. «Красиво, — подумал Арсений. — Как картина. “Падение ангела”. Я напишу эту картину заново. Мазок за мазком». — Отдыхай, мой мальчик, — сказал он, поправляя вибратор так, чтобы тот оставался внутри. — Утро вечера мудренее. Он вышел, погасил свет и запер дверь. Антон остался в темноте. Один. С игрушкой внутри. С оргазмом на коже. С мыслью, которая шевелилась где-то в глубине сознания, ядовитая, как змея: «Может, он прав? Может, я действительно его вещь?» Антон закусил губу до крови, чтобы не заплакать снова. Но слёзы всё равно текли. И он уже не знал — от боли, от стыда или от того, что внутри, где-то между животом и сердцем, затлел крошечный, тёмный уголёк чего-то, что нельзя было называть. Но Арсений назвал бы это началом любви. *** Утром Арсений отвязал его и вынул игрушку. Антон проснулся в красной комнате один и свободный. На краю кровати лежала одежда. Солнце только вставало, розоватый свет пробивался сквозь ветви сосен. На столе уже стоял завтрак — овсянка, яйцо, чай. Арсений сидел на своём обычном месте, читал какую-то книгу в кожаном переплёте и даже не поднял головы, когда Антон, шатаясь, вошёл в кухню. — Беги, малыш, — сказал он, переворачивая страницу. — Час. Антон едва стоял на ногах. Всё тело болело — спина горела полосами от стека, внутри до сих пор пульсировало после ночи с вибратором, запястья саднили от ремней. Каждый шаг отдавался тупой болью в копчике. Он посмотрел на тарелку, но есть не хотелось. Только пить — горло пересохло от ночных криков. «Зачем он это делает? — подумал Антон, делая глоток воды. — Даёт надежду, чтобы потом отнять? Или проверяет, насколько я уже сломан?» Он вышел за ворота. Босиком — обуви снова не дали. Но на этот раз он даже не попросил. Бежать не мог — каждый шаг отдавался в пояснице, в заднем проходе, в разбитых ступнях. Но он пошёл. Не потому, что верил в побег. А потому, что не мог оставаться в этом доме ни секунды дольше. Асфальт был холодным и шершавым. Антон плёлся по обочине, сгорбившись, обхватив себя руками за плечи — длинные худые руки, бледная кожа, светлые кудри развеваются на ветру. Где-то вдалеке пели птицы. Лес стоял золотой и красный — поздняя осень. Красиво. И этот контраст между красотой природы и тем, что с ним сделали, казался издевательским. «Может, мне просто лечь здесь? — подумал Антон. — Лечь и не вставать. Пусть он меня находит. Пусть делает что хочет. Какая разница?» Он шёл, надеясь на чудо. На то, что из леса выйдет грибник или проедет машина. Но дорога была пуста. Тишина. Только его собственное дыхание и хруст гравия под босыми ногами. Через час — ровно через час, Антон почему-то был уверен в пунктуальности своего мучителя — сзади послышался знакомый рёв мотора. Парень не обернулся. Не побежал. Он просто остановился, опустил плечи и сел прямо на обочину, обхватив голову руками. Светлые кудри упали на лицо, закрывая зелёные глаза — уставшие, пустые, с красными прожилками. Джип затормозил в двух метрах. Арсений вышел, хлопнул дверью. Подошёл не спеша, засунув руки в карманы чёрных брюк. Посмотрел на сидящего парня сверху вниз — длинные ноги, торчащие из спортивок, худые плечи, которые тряслись от холода или от слёз — он не мог разобрать. «Не побежал, — с удовлетворением отметил Арсений. — Даже не попытался. Умнеет на глазах». — Не хочешь бежать? — спросил он, и в голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. Антон не поднял головы. Он сидел, сжимая пальцами собственные волосы, и смотрел в одну точку на асфальте — трещину, из которой росла травинка. — Бессмысленно, — сказал он тихо, почти беззвучно. И сам удивился тому, как спокойно это прозвучало. Ни злости. Ни отчаяния. Просто констатация факта. Арсений улыбнулся. Внутри него разлилось тёплое, тягучее удовольствие — такое же, как от первого глотка виски после долгого дня. «Ломается. Правильно ломается. Сначала сопротивление, потом отрицание, потом торг, потом депрессия — и вот она, стадия принятия. Ты уже близко, мой мальчик». — Умный мальчик, — похвалил он, протягивая руку. — Пошли. Антон не взял руку. Он поднялся сам — медленно, опираясь на колени, чувствуя, как кружится голова. И побрёл к машине, не глядя на Арсения. Наказание было мягче, чем в прошлый раз. Арсений привязал его к той же кровати в красной комнате, но вместо стека взял плётку — короткую, с несколькими хвостами. Дюжина ударов: по ягодицам, по спине, по бёдрам. Антон стиснул зубы и не закричал. Только сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Потом секс — тоже без особой жестокости, почти механически. Арсений вошёл, двигался, кончил, вышел. Всё это заняло минут пятнадцать. Антон лежал на простыне, глядя в потолок, и чувствовал, как чужое семя вытекает по ноге. «Мне уже всё равно. Пусть. Какая разница». Арсений отстегнул ремни, погладил по голове — почти нежно — и сказал: — Хорошо потерпел. Я горжусь тобой, малыш. И эти слова — «горжусь» — прозвучали так естественно, так по-родительски, что Антон едва не заплакал. От унижения. От того, что похвала от этого человека вызвала в нём что-то похожее на… благодарность? Нет. Не может быть. Он ушёл в свою комнату, лёг на кровать, укрылся одеялом с головой. И долго лежал, глядя в темноту. А ночью, лёжа в своей комнате — уже почти нормальной комнате, с кроватью, тумбочкой и даже книжной полкой, — он поймал себя на мысли, что больше не боится. Не боится шагов за дверью. Не боится, когда Арсений входит без стука. Не боится плётки, не боится вибратора, не боится даже самого проникновения. Тело привыкло к боли. Сознание нашло убежище где-то глубоко внутри, куда не доставали ни удары, ни унижения. «Я больше не боюсь его», — повторил Антон про себя. И ужаснулся. Потому что страх был последним, что держало его сознание. Страх — это желание жить, желание спастись, желание бороться. Если страха нет, то нет и борьбы. А без борьбы он — пустая оболочка. Вещь. Именно то, чем Арсений хотел его сделать. — Что со мной происходит? — прошептал Антон в подушку, и голос дрогнул. — Я схожу с ума? Или это просто защита? Он закрыл глаза и попытался вызвать в себе страх — представить, что Арсений сейчас войдёт снова, с плёткой или со своей ледяной улыбкой. Но внутри было пусто. Только холодное, липкое спокойствие. Где-то в коридоре скрипнула половица. Антон не вздрогнул. Он просто закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без сновидений, похожий на маленькую смерть. А Арсений стоял за дверью, прислушиваясь к дыханию парня. Он знал, что Антон уже спит — спит иначе, слишком ровно. Но не подал вида. Улыбнулся в темноте и прошептал: — Спи, мой мальчик. Завтра будет новый день. И новый шаг к тому, чтобы ты полюбил меня. Он ушёл на цыпочках, оставив дверь приоткрытой — проверка. И Антон даже не пошевелился, чтобы закрыть. Это был прогресс. Большой прогресс. И это было страшно — для обоих. Только каждый боялся разного. Антон боялся потерять себя. А Арсений — что однажды парень перестанет чувствовать вообще что-либо, даже ненависть, и тогда игра потеряет смысл. Но пока что смысл был. Огромный. Арсений лёг в свою постель, глядя в потолок, и думал о зелёных глазах, которые больше не смотрят с ненавистью. Скоро они будут смотреть с благодарностью. А потом — с любовью. «Я подожду, — решил он. — У нас вся жизнь».