Стеклянная бабочка

Глава 8: «Белые стены, зелёные волосы и первые шаги к свету» Больничная палата была белой. Белые стены, белый потолок, белые простыни. Только зелёные волосы Изуку, разметавшиеся по подушке, вносили цвет в эту стерильную пустоту. Она лежала на кровати — обычной, не специальной, потому что коляску ещё не привезли. Её неподвижные ноги были прикрыты одеялом. На руке — капельница. Под глазом — синяк, который она получила, когда её вытаскивали из подвала (ударилась о косяк, не заметив в темноте). — Вы невероятно везучая, — сказал врач, молодой мужчина с причудой «Ускоренное заживление». — Обезвоживание, истощение, лёгкая анемия. Но внутренних повреждений нет. Вас не били. — Не били, — тихо повторила Изуку. — Я была нужна им живой и целой. — Тем не менее, вы пробыли в плену двадцать три дня. Это не проходит бесследно. Я рекомендую психолога. — Хорошо, — согласилась Изуку, хотя знала, что не сможет говорить с психологом. О чём она расскажет? О том, как писала анализы, которые помогут злодеям убивать героев? О том, как Тога заплетала ей волосы? О том, как Даби говорил о своей семье? Слишком много оттенков серого для одного разговора. Дверь открылась, и в палату вбежала Инко Мидория. Маленькая, полноватая женщина с такими же зелёными волосами и такими же веснушками. Её глаза были красными от слёз. — Изуку! — она упала на колени у кровати и обняла дочь, осторожно, боясь сделать больно. — Моя девочка, моя кроха, прости, что я не поняла сразу, прости, что не нашла тебя… — Мама, — Изуку обняла её в ответ. Её руки дрожали. — Ты не виновата. Никто не виноват. Кроме них. Они плакали вместе. Долго, навзрыд, не стесняясь врачей и медсестёр. Инко целовала её лоб, щёки, макушку. Изуку прижималась к ней, как в детстве, когда боялась грозы. — Я больше никогда не отпущу тебя одну, — сказала Инко. — Никогда. — Мам, мне нужно будет выходить… — Я буду рядом. Всегда. Изуку не стала спорить. Она знала, что мама не сдержит обещание — работа, быт, жизнь. Но сейчас ей нужно было это слышать. Через час пришли полицейские. Детектив Цукаути и его напарница — женщина с причудой «Эмпатия», которая чувствовала ложь. Они задавали вопросы тихо, мягко, но Изуку всё равно было страшно. — Вы писали анализы причуд героев, — сказал Цукаути. — Мы нашли тетради на складе и в баре. Вы делали это добровольно? — Нет, — ответила Изуку. — Они угрожали убить мою маму. Я должна была выбирать. Я выбрала её. — Мы понимаем. Но эти анализы… они точны. Вы гениальны, Мидория-сан. Лига не случайно выбрала вас. Изуку опустила глаза. — Я не хотела помогать им. Я пыталась оставлять тайные сообщения в тексте. Точки с запятой, двоеточия, тире. Я надеялась, что кто-то заметит. — Заметили, — кивнул Цукаути. — Сотриголова нашёл тетрадь на складе. Он понял, что вы пытались сказать. Это помогло нам сузить круг поиска. Изуку подняла голову. В её глазах блеснула надежда. — Правда? Я помогла? — Вы очень помогли, — подтвердила напарница. — Без ваших подсказок мы бы не нашли бар так быстро. Изуку выдохнула. Впервые за двадцать три дня она почувствовала, что не просто выживала, а боролась. И её борьба имела значение. После ухода полиции Изуку осталась одна. Мама пошла домой — собрать вещи, приготовить нормальную еду. Врачи разрешили короткие прогулки на коляске (новую, временную, уже привезли). Изуку сидела у окна и смотрела на город. — Скучаешь? — раздался голос от двери. Она обернулась. На пороге стоял Шота Айзава — в чёрном свитере, с усталыми глазами, без своей обычной амуниции. Он выглядел почти гражданским. — Сотриголова, — сказала Изуку. — Вы меня вынесли из подвала. — Да, — он вошёл и сел на стул у кровати. — Как ты себя чувствуешь? Изуку удивилась переходу на «ты», но ничего не сказала. — Лучше, чем там. Спасибо вам. И всем героям. — Не благодари. Это наша работа. — Он помолчал. — Я прочитал твои тетради. Все. Изуку напряглась. — Я не хотела… — Я знаю, — перебил он. — Я не обвиняю. Я восхищаюсь. Твой ум — оружие. Но ты направил его не туда, куда хотела. Это не твоя вина. Он достал из кармана зелёную тетрадь — ту самую, с тайными сообщениями — и положил на тумбочку. — Я сохранил её. Остальные — у полиции. Но эту я подумал… она твоя. Изуку взяла тетрадь дрожащими руками. Пролистала. Её почерк, её анализы, её отчаянные послания между строк. — Спасибо, — прошептала она. — Ещё кое-что, — Айзава встал. — Я связался с администрацией «Феникса». Ты отстранена от учёбы до конца месяца. Но потом — продолжишь. Академия тебя не отчисляет, преподаватели ждут. — Они знают, что меня похитили? — Знают. И поддерживают. — Айзава направился к двери, но остановился. — Мидория, ты думала о том, чтобы использовать свой талант официально? Не просто анализировать для себя, а работать с героями? Изуку моргнула. — Я… на коляске. И причуда у меня слабая. — У Сотриголовы нет причуды, которая помогает в бою напрямую, — сказал Айзава. — Я отключаю чужие способности. Это всё. Но я стал героем. Твой ум — это твоя причуда, Мидория. Не забывай. Он вышел. Изуку осталась сидеть с открытым ртом. Герой номер один по подпольной работе только что сказал ей, что она может стать героем. Она перечитала эту фразу в голове десять раз, но всё равно не поверила. — Может быть, — прошептала она. — Может быть, когда-нибудь. На следующий день в больницу пришла неожиданная посетительница. Химико Тога — в наручниках, в сопровождении двух полицейских. Её привели для очной ставки, но она попросила минуту наедине с Изуку. Полицейские отказались, но позволили поговорить в их присутствии. — Изуку-тян, — Тога улыбнулась своей острой улыбкой. — Ты живая. Я рада. — Ты хотела меня убить? — спросила Изуку тихо. — Нет, — Тога покачала головой. — Я хотела с тобой дружить. Но Шигараки сказал, что нельзя. Что ты — инструмент. А я хотела, чтобы ты была… моей. Изуку смотрела на неё. В жёлтых глазах Тоги не было злобы. Было одиночество. Такое же, как у неё самой. — Ты причинила мне боль, — сказала Изуку. — Ты помогла меня похитить. — Знаю. — Тога опустила голову. — Прости. Я не умею любить правильно. Я всегда режу тех, кто мне нравится. Но тебя я не порезала. Даже хотела. — Спасибо? — Изуку не знала, как реагировать. — Не за что. — Тога подняла голову. — Знаешь, если меня когда-нибудь выпустят… я хотела бы встретиться с тобой снова. По-настоящему. Без наручников. Полицейские увели её. Изуку смотрела вслед и думала о том, как странно устроен мир. Злодейка, которая помогла её украсть, заплела ей волосы и извинилась. А бывший друг детства, который называл её калекой, до сих пор не пришёл. Но он придёт. Она знала. На пятый день в больнице, когда Изуку уже начала ходить по коридору на коляске (медленно, потому что мышцы ослабли), она увидела его. Кацуки Бакуго стоял у окна в конце коридора, сунув руки в карманы, и смотрел на неё. Он был в гражданской одежде — чёрная футболка, джинсы. Без своей обычной агрессии. Изуку замерла. Её сердце забилось быстрее. — Каччан? — прошептала она. Он не ответил. Просто пошёл к ней. Медленно, тяжело, будто каждый шаг давался ему с трудом. Остановился в метре от её коляски. — Жива, — сказал он. Не спросил. Констатировал. — Да, — ответила она. — Жива. Он смотрел на неё. На её бледное лицо, на синяк под глазом, на исхудавшие руки. На зелёные волосы, которые стали тусклыми. На коляску — новую, чужую. — Ты… — он запнулся. Его голос сел. — Ты как? — Уже лучше, — тихо сказала Изуку. — Врачи говорят, через неделю выпишут. — Хорошо, — он кивнул. — Хорошо. Повисла пауза. Изуку не знала, что сказать. Кацуки — тем более. Они стояли в пустом коридоре, и между ними было пятнадцать лет обид, боли, ненависти и одного спасения. — Я… — начал Кацуки. — Я следил за новостями. Когда тебя нашли… я был там. — В толпе? — Изуку подняла глаза. — Да. Я видел, как тебя выносили. Ты была без сознания. — Я помню, — соврала она. Она ничего не помнила после того, как Айзава подхватил её на руки. — Я… — он снова запнулся. Его лицо исказилось — будто он пытался выдавить из себя что-то, что не умел говорить. — Я не должен был… тогда. В детстве. Я не должен был так с тобой. Изуку замерла. Это было похоже на извинение. Самый неловкий, самый неуклюжий, самый взрывной человек в мире пытался извиниться. — Ты про… «калеку»? — спросила она. — Да, — он опустил голову. — И всё остальное. Изуку молчала минуту. Потом сказала: — Ты назвал меня смелой. Когда я бросила трубу. — Ты была смелой, — тихо ответил он. — Идиоткой, но смелой. — Каччан, — Изуку посмотрела ему в глаза. — Я не прощаю тебя. Пока не прощаю. Слишком много боли. Но… я благодарна, что ты пришёл. Кацуки кивнул. Его глаза были красными — не от причуды, а от слёз, которые он не показывал. — Я приду ещё, — сказал он. — Если ты… если ты не против. — Не против, — ответила Изуку. Он развернулся и ушёл. Быстро, почти бегом. Изуку смотрела ему вслед, и на её губах появилась маленькая, робкая улыбка. Впервые за много лет она почувствовала, что между ними что-то меняется. Не любовь — пока нет. Но первый камень, который разделял их, дал трещину. Вечером она написала в новой тетради: «День первый после спасения. Каччан пришёл. Он не извинился прямо, но я поняла. Может быть, однажды мы сможем говорить без боли. Может быть, однажды я смогу простить. А пока — я просто рада, что он существует». Она закрыла тетрадь, посмотрела в окно на звёзды и заснула. Впервые за двадцать три дня — без кошмаров. Конец восьмой главы.