Gladiolus Thermarum

В термах Кастора Агриппы, где густой пар поднимался над мраморными бассейнами, а воздух был густо пропитан ароматом оливкового масла, мирры и розового цвета, сенатор Луций Август Корвус привык проводить вечера после заседаний в Сенате. Ему было тридцать восемь, и годы, проведенные в легионах на границах Галлии и в пыли африканских походов, оставили на его теле следы силы: широкие плечи, покрытые ровным загаром, мощную грудь, на которой темные волосы спускались узкой дорожкой вниз, и крепкие бедра воина, привыкшего к седлу и маршу. Лицо его было мужественным и правильным — высокий лоб, прямой нос, твердый подбородок и глаза цвета темного янтаря, в которых горел тот самый огонь, что когда-то заставлял солдат идти за ним в бой. Сегодня он пришел не один. С ним были трое друзей-сенаторов: старый Фабий Аквилла, вечно брюзжащий о налогах, и два молодых честолюбца Зено Сулла и Олкандр Регул, которые еще не научились молчать, когда нужно. Они лежали на теплых мраморных плитах в тепидариуме, пока рабы обтирали их маслом и скребками, и разговор лился неспешно, перескакивая с цен на зерно на интриги при дворе императора. Постепенно посетители терм и друзья начали расходиться. Фабий сослался на старые кости, молодые — на дела. Луций остался один. Он лежал на животе, подложив руки под подбородорк, и лениво следил, как пар клубится под высоким сводом. Именно тогда он впервые по-настоящему заметил его. Раб, обслуживавший эту часть терм, был не из тех хрупких мальчиков, которых обычно держали для легкой работы или кое-чего еще, более интимного характера. На вид рабу было около тридцати, а может и младше, и в нем чувствовалась былая мощь гладиаторской арены. Широкая спина, пересеченная несколькими старыми шрамами — один особенно глубокий, шел от левого плеча к правому боку, словно след от удара гладиуса. Но даже эта грубая отметина не портила красоты мощного тела. Наоборот. — Gladiolus… — мысленно произнес Луций, глядя на раба и продолжил рассматривать его великолепные формы. Руки — тяжелые, с выступающими венами, мышцы на предплечьях перекатывались даже при легком движении. Лицо же, вопреки грубой жизни, оставалось красивым: резкие, почти греческие черты, темные глаза под густыми бровями, коротко стриженные черные волосы и легкая щетина, которая делала его еще более мужественным. Когда остальные рабы ушли, он приблизился к сенатору с кувшином теплого масла. — Господин желает, чтобы я позаботился о нем? — спросил он низким, чуть хриплым голосом, в котором еще слышался акцент далекой провинции. Луций повернул голову, не поднимаясь с плиты. — Не откажусь от заботы столь услужливого экзолетуса-унктера. И не торопись. Сегодня я не спешу. Масло потекло по его спине теплой струйкой. Сильные пальцы раба начали разминать мышцы — от плеч вниз, к пояснице. Руки раба были грубее, чем у обычных банных рабов — мозолистые, привыкшие к мечу и щиту, а не только к скребку. Луций прикрыл глаза, наслаждаясь грубой, но умелой силой этих рук. — Как тебя зовут? — вдруг спросил он, не открывая глаз. — Не то имя, что дал тебе нынешний хозяин. Настоящее, то, с которым ты родился, если такое имеется. Пальцы на миг замерли. — Иренеус, господин… — тихо ответил раб. — Но здесь меня называют Марк. — Иренеус, — повторил Луций, словно вспоминая, мол ли он раньше слышать это имя. — Красивое имя. Подходит к твоему лицу. Продолжай, Иренеус. — Раб послушно продолжил массаж, разминая руки мужчины. — Я прихожу сюда уже несколько лет. Странно, что я тебя раньше не видел. Ты явно не из тех, кого обычно держат для легкой работы. Ты новенький? — Вы правы. Господин Кастор два дня назад купил меня у ланисты Гнея Корнелиуса Батиата и определил сюда. Когда пальцы добрались до поясницы и упругих накаченных ягодиц, Луций тихо, почти лениво произнес: — Ты не из тех, кто родился в цепях, верно? Эти шрамы... Арена? — Да, господин. Семь лет в школе гладиаторов в Капуе. До того я был свободным — служил в легионе в Иллирии, попал в плен после провального боя у Далмации. Потом продали в школу, но после неудачного поединка, продали сюда. — Ты очень похож на гладиолус, Иренеус, — тихо сказал Луций, блаженно прикрывая глаза от приятных ощущений в теле, при этом его голос звучал низко, почти лениво, но в нем слышалась настоящая заинтересованность. — Жесткий, как меч… и при этом красивый. Редкое сочетание для раба. Иренеус на мгновение замер, его ладони остановились. Он не знал как реагтировать на слова влиятельного посетителя терм. Почувствовав замешательство, сенатор сменил положение. Теперь он лежал на спине. Темные глаза встретились с темно-янтарными. — Господин называет раба цветком? — в низком голосе прозвучало удивление, смешанное с легкой насмешкой. Луций едва заметно улыбнулся уголком губ и провел пальцами по краю шрама на плече раба. — Не просто цветком. Гладиолусом. Тем, что растет из оружия и все равно расцветает. Продолжай, Gladiolus meus… Мне нравится, как ты меня касаешься. Иренеус покорно продолжил массаж. Его сильные, мозолистые ладони медленно скользнули по широкой груди сенатора, большие пальцы уверенно прошлись по твердым соскам, слегка сжимая и круговыми движениями растирая их. Луций тихо выдохнул сквозь зубы — приятная острая волна пробежала по телу, заставив мышцы живота напрячься. Иренеус чувствовал, как соски сенатора твердеют под его пальцами, и это вызвало в нем странное, почти запретное удовлетворение. Он, бывший гладиатор, теперь своими руками заставляет этого могущественного мужчину тихо выдыхать от удовольствия. Это ли не слава!? Руки раба продолжали спускаться ниже — по рельефному прессу, разминая каждый кубик, постепенно приближаясь к низу живота. Чем ниже они двигались, тем отчетливее Иренеус видел и чувствовал мужественность сенатора. Тяжелый, уже полунапряженный член лежал на бедре, толстый даже в этом состоянии, с заметной веной вдоль ствола. Темная дорожка волос вела прямо к нему, словно указывая путь. «Боги… — подумал Иренеус, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри все встрепенулось от желания. — Какой же он… статный. За свою жизнь я переведал много членов, но этот, словно даже в полусне знает себе цену…» Масло делало кожу скользкой, и когда пальцы раба наконец коснулись нижней части живота, всего в паре дюймов от основания члена сенатора, Луций тихо, почти лениво произнес: — Не останавливайся… В этот момент их взгляды снова пересеклись. Темные глаза Иренеуса, хранившие тень гладиаторской настороженности, столкнулись с блудливыми янтарными глазами Луция, в которых уже явно горел голод. Ни один из них не отвел взгляд. Воздух между ними стал в разы гуще, тяжелее пара терм. Луций едва заметно приподнял бровь, как бы без слов спрашивая: «Хочешь?» Иренеус не ответил. Вместо этого его пальцы продолжили медленно, почти благоговейно скользить по нижней части живота сенатора, едва не касаясь тяжелого члена, который уже начал заметно наливаться силой под его взглядом. — И все же ты двигаешься, как человек, который помнит, что такое свобода. — Луций слегка приподнялся на локтях, напрягая мышцы. — Не как те, кто всю жизнь провел под кнутом. Скажи, Марк-Иренеус... когда ты "трешь спину сенатору", ты думаешь о том, каково было бы трогать его иначе? Пальцы раба на мгновение замерли. Иренеус сглотнул, но не отвел взгляда. — Господин шутит? — Я редко шучу, когда дело касается удовольствия. — Луций сел. Его тело блестело от масла, грудь поднималась ровно, а ниже живота уже ясно обозначилось возбуждение. — Эти термы — место, где сбрасывают тогу вместе с заботами. Здесь даже сенатор может позволить себе быть просто мужчиной. А раб... раб может послужить так, как ему прикажет господин. Иренеус опустил взгляд, но не от страха — скорее от привычки. Однако в его глазах мелькнуло что-то иное: интерес, смешанный с осторожной искрой. — Что прикажет господин? — тихо спросил он, но уже без прежней формальности. Луций протянул руку и провел пальцами по набедренной повязке. — Сначала — языком. Медленно. От шеи до самых ног. А потом... посмотрим, насколько хорошо ты умеешь доставлять удовольствие, а не только боль. Иренеус понял без дальнейших слов. Он наклонился и коснулся губами ключицы сенатора. Поцелуй был осторожным, почти пробным. Затем язык — горячий, влажный — скользнул вниз по масляной груди, обводя твердый сосок, спускаясь по дорожке темных волос к животу. Луций тихо выдохнул, запустив пальцы в короткие влажные волосы раба. Когда язык раба достиг бедер и, наконец, обвил тяжелый, уже полностью возбужденный член сенатора, Луций издал низкий горловой звук. Раб работал умело — не торопясь, но жадно, то беря глубоко, то проводя языком по всей длине, то лаская языком тяжелые яички. Его собственное тело тоже отреагировало. Член встал и оттопыривал набедренную повязку слишком явно. — Сними это, — приказал Луций хрипло. — Я хочу видеть тебя всего. Марк повиновался. Его член не уступал сенаторскому в размере, но отличался изящным изгибом вверх, а головка уже налилась густым багровым цветом и влажно блестела. Луций смотрел на него с откровенным, почти хищным интересом. Несколько долгих мгновений он просто наслаждался видом: массивной плотью раба, его напряженными венами и тем, как член слегка подрагивал в такт дыханию. Спустя долгих, как показалось Иренеусу, двух минут, Луций хрипловато произнес: — Покажи мне, как ты себя ласкаешь. Не торопись… но и не затягивай. Я хочу увидеть, как ты это делаешь для себя. Иренеус на миг замешкался, но подчинился. Его широкая ладонь обхватила собственный член у основания, медленно провела вверх, сжимая чуть сильнее у головки, затем вернулась вниз. Движения были уверенными, привычными, но под пристальным взглядом сенатора в них появилась новая, почти стыдливая осторожность. Масло, оставшееся на пальцах, делало каждый проход гладким и звучным — тихое, влажное скольжение плоти в ладони разносилось в густом парном воздухе. Луций не отрывал глаз, наблюдая, как мускулы на предплечье раба перекатываются при каждом движении, как слегка приоткрываются губы Иренеуса, когда тот невольно ускорял темп, и как его дыхание становится глубже. Он позволил себе насладиться этим зрелищем всего несколько ударов сердца, после чего мягко, но властно остановил руку раба своей собственной. — Достаточно, — прервал он низко. — Теперь я хочу тебя иначе. Подойди ближе. Он заставил встать в довольно щекотливую для Иренеуса позу: на колени над собой, с крепкой задницой у самого лица, и приказал ласкать ртом. Пока тот отсасывал ему, Луций щипал и шлепал по заднице, дергал за член и сжимал яички. — Н-н-н-н… мх... — Иренеус глухо застонал, когда горячий язык господина коснулся кончика головки, словно тот слизнул каплю. В ответ он наклонился и взял член сенатора глубоко, обводя языком головку, потом опускаясь ниже, к тяжелым яичкам. Их дыхание смешалось, влажные звуки заполнили пространство: чвокающие и тихие «Ах-х…» Луция и низкое «М-м-м-м…гхн...» Иренеуса, когда тот старался взять еще глубже. Руки сенатора сжимали крепкие ягодицы раба, пальцы впивались в мышцы. Иренеус отвечал тем же, обхватывая бедра Луция и втягивая его член до самого горла. Воздух вокруг стал еще горячее. Чувствуя, что скоро кончит, Луций в последний раз сжал упругую ягодицы раба, а затем раздался громкий звук шлепка. — На четвереньки, живо! Иренеус покорно встал на четвереньки, упираясь руками и коленями в гладкий теплый мрамор, как требовал господин. Сенатор взял кувшин, налил остатки теплого масла себе на ладонь и щедро смазал свой напряженный член, а затем медленно провел той же скользкой ладонью между крепких ягодиц раба, обильно покрывая горячее, уже приглашающее отверстие; не церемонясь, он резко ввел сразу два пальца глубоко внутрь на всю дину, — и начал неторопливо, но настойчиво двигать ими вперед-назад, имитируя те самые будущие движения, которые заставят раба познать мужскую силу, при этом каждый раз целенаправленно надавливая подушечками пальцев на ту самую потаенную, набухшую точку внутри. Он делал это до тех пор, пока Иренеус не выгнулся дугой и не закричал от острого, разливающегося по всему телу удовольствия: «Господин... пощадите...А-а-а...х-х-н-н-н…!» — хрипло, почти жалобно, с дрожью в голосе, выдавая, как сильно это место в нем жаждет настоящего господина. — Так быстро сдался? Надеюсь на арене ты держался дольше... — прорычал он, вставая сзади и прижимаясь грудью к мощной спине. — Не разочаровывай меня, раб! Потому что я не собираюсь быть нежным. Больше он не говорил, а направил возбужденно-дрожащую от ожидания твердыню к отверстию, и вошел одним долгим, уверенным толчком. Иренеус выдохнул сквозь зубы, но не от боли — от внезапного заполнения. Луций начал двигаться — сначала размеренно, потом все жестче, держа раба за бедра. Звук кожи о кожу эхом отражался от мрамора и ложился на поверхность воды и опустевших каменных лежанок. Каждый толчок сопровождался громкими шлепающими кожа о кожу звуками, масло делало все скользким и звучным. Резко двинув рукой, Луций шлепнул раба по правой ягодице — «Плэк!» — потом по левой, оставляя красные отпечатки. — А-ах...хааа... ннн... — Короткие звуки вырвались сами собой, когда удар опалил кожу. Ягодицы вздрогнули, спина выгнуналась, а кулаки раба сжались. Саднящее жжение от шлепка обжигало, но в тоже время посылало по телу волны трепета, поднимающиеся от ягодиц вверх по спине. Луций снова и снова шлепал по тем же местам, где кожа покраснела и пылала. — Господин, я готов излится, молю, даруйте передышку. — О боги, — недовольно зарычал Луций между толчками и звонкими шлепками. — Принимай своего господина, как полагается рабу. Ну же... Ннннх… Сжимай меня сильнее и не скули. — Иренеус напряг мышцы внутри, как просил господин, и тот благодарно погладил его по спине. — Какой послушный! Иренеус стонал в такт, не сдерживаясь: «А-а-а! Ахх… Господин…!» Его собственный член тяжело раскачивался под ним, капая на мрамор жидкостью желания. Луций протянул руку, схватил его за волосы на затылке и потянул назад, заставляя прогнуться сильнее, а другой рукой продолжал шлепать, подстегивая и стимулируя одновременно, но иногда обхватывал член Иренеуса и двигалась в такт толчкам — быстро, требовательно. — Кончай, когда захочешь, — рыкнул Луций, ускоряясь. — Но не раньше, чем я почувствую, как ты окончательно теряешь контроль над своим телом. Бывший гладиатор застонал, его тело задрожало. Ритм сенатора стал ускоряться. Толчкки — глубокие, безжалостные, каждый раз вгоняя член до самого основания. «Пах-пах-пах!» — эхом отражалось от мрамора. Иренеус первым не выдержал: его тело содрогнулось, мышцы сжались, и он кончил длинно, с хриплым «А-а-х…!», залив лежак. Сокращения внутри довели Луция до края. Сенатор в последний раз вонзился глубоко, прижимаясь грудью к спине раба, и излился с низким рыком: «Mehercule... futue!» Несколько долгих мгновений они оставались так — соединенные, тяжело дыша в пропитанном паром воздухе. Потом Луций провел ладонью по красным от шлепков ягодицам, выходя из одурманивающей жаркой тесноты, и тихо, но твердо сказал прямо в ухо рабу. — Ты будешь видеть меня в этих термах чаще. А когда я решу, что достаточно… я выкуплю тебя у твоего хозяина. Не для арены или охраны. Для себя. В моем доме на Палатине есть комнаты, где никто не помешает нам проводить ночи именно так, как мы оба захотим. И быть может, я сделаю тебя свободным, если ты того возжелаешь. На мгновение Иренеус повернул голову, и в его темных глазах впервые мелькнуло что-то похожее на надежду. — А если я окажусь… слишком строптивым для господина? — спросил он хрипло, чувствуя внизу живота отголоск приятной истомы. Луций усмехнулся, все еще гладя его по боку. — Тогда я найду способы тебя укротить. Но думаю, нам обоим это понравится. Он наклонился и поцеловал глубокий шрам на плече раба — неожиданно нежно после такой жесткой скачки. — А теперь приведи себя в порядок. И принеси мне вина. Сегодня мы еще не закончили разговор. Иренеус остался неподвижным еще несколько долгих мгновений, тяжело дыша, чувствуя, как сжимается сердце. А потом его темные глаза, все еще затуманенные удовольствием, встретились с живым янтарным взглядом Луция. В них мелькнула смесь покорности раба и той дикой искры, что когда-то горела на арене. — Как прикажет господин… — хрипло ответил он, голос был низким, чуть надломленным. — Я принесу вино. И… — он сделал короткую паузу, словно взвешивая слова, — если вы действительно придете сюда снова… я буду ждать. Не как Марк — раб, что скребет чужие спины, а как Иренеус — человек, который познал "любовь" господина. В его тоне не было мольбы — только тихая, мужская прямота, в которой сквозило и принятие своей участи, и едва уловимое желание, чтобы обещание сенатора оказалось не просто словами после страсти. Он медленно поднялся с лежака, не скрывая следов их соития на своем теле, и направился за вином, чувствуя на себе тяжелый, довольный взгляд Луция Августа.