Запретная любовь

Фатма вздрогнула и распахнула глаза, мгновенно принимая сидячее положение. Увидев, что Флавий не просто пришел в себя, а смотрит на неё с этой своей невыносимой, мягкой полуулыбкой, она густо покраснела. — Смотрит он! — тут же выпалила она, судорожно поправляя сбившийся платок и пытаясь скрыть дрожь в руках. — Глаза открыл, значит? Думаешь, раз выжил, то я тебя простила? Она вскочила на ноги, нарочито громко гремя флягой и перерывая сумку, чтобы не встречаться с ним взглядом. — Лежи смирно и не вздумай скалиться! — ворчала она, подходя к нему с новой повязкой. — Я всю ночь глаз не смыкала, слушала твой бред про «единственный дом». Наплел с три короба, сказочник византийский! Если бы не мой кинжал, который я не хочу марать твоей смертью, бросила бы тебя здесь еще в полночь. Она грубовато, скрывая нежность движений, начала проверять рану. — И не надейся, что я приду снова. Сейчас перевяжу, оставлю лепешку и воду, и всё. Уходи к своим, Акчора... или как там тебя по-настоящему в твоих списках лазутчиков? Флавий перехватил её руку, когда она затягивала узел. Его пальцы были еще слабыми, но горячими. — Фатма, остановись... — тихо пробасил он. — Твое ворчание — самая красивая музыка, которую я слышал. Можешь ругаться сколько хочешь, только не отводи глаз. Фатма замерла, её губы дрогнули, но она резко вырвала руку. — Хватит! Твои речи пахнут медом, а дела — ядом. Ешь и помалкивай. Мне пора в лагерь, пока Орхан бей не выслал за мной погоню. Она отвернулась, поспешно собирая вещи, но Флавий видел, как вздрагивают её плечи. Он знал: её гнев — это лишь щит, за которым она прячет израненное сердце, всё еще любящее того, кем он притворялся.