First and Last

.ᐟ.ᐟ.ᐟ

Бар назывался «Мёртвый сезон». Вывеска мигала через раз, внутри пахло деревом и чужими лёгкими, а музыка звучала так низко, что пульс подстраивался под неё сам, без разрешения. Субин сидел в углу с видом человека, который уже устал от этого вечера до того, как он начался. Ёнджун и Хюнин Кай спорили о чём-то на другом конце стола, Тэхён пил молча и смотрел в стену, и всё это было привычно до тошноты, до зевоты, до того ощущения, что жизнь течёт мимо, а он просто сидит и наблюдает. — Ты сегодня странный, — заметил Ёнджун, отрываясь от спора. — Молчишь больше обычного. — Я всегда молчу. — Ты всегда думаешь. Это разные вещи. Субин пожал плечами, делая глоток. Виски обжёг горло, но не согрел. Ничто не грело его в последнее время — ни алкоголь, ни чужие тела, ни попытки убедить себя, что ему просто не везёт. А потом открылась дверь. Субин не знал, почему посмотрел именно в ту сторону. Может, сквозняк донёс запах дождя. Может, интуиция. Может, просто устал смотреть на одни и те же лица. В дверях стоял парень. Чёрные волосы, мокрые от дождя, падали на лоб. Кожаная куртка, узкие джинсы, пирсинг в нижней губе — маленькое серебряное колечко, которое блеснуло в свете неоновой вывески. Он стряхнул воду с плеч, огляделся — и нашёл взгляд Субина. Будто знал, куда смотреть. Будто между ними уже протянулась нить, тонкая, вибрирующая, которую никто не мог увидеть, но оба чувствовали. Субин замер. Сердце пропустило удар. Не замедлилось — пропустило. Словно внутри что-то щёлкнуло, переключилось, встало на место, о существовании которого он даже не подозревал. Парень улыбнулся — криво, с вызовом, и колечко в губе блеснуло снова. — Кто это? — спросил Тэхен, который уже подскочил к стойке за новой порцией. — Не знаю, — ответил Субин, не отрывая взгляда. — А смотришь так, будто знаешь всю жизнь. Субин промолчал. Потому что Тэхен был прав.

.ᐟ

Он подошёл сам. Не через друзей, не через бармена, не через паузу, когда взгляд становится неловким и требует оправданий. Просто взял свой стакан, пересёк комнату и сел напротив Субина, на место, которое секунду назад занимал Тэхён. — Свободно? — спросил он, хотя уже сел. — Видимо, да. — Меня зовут Бомгю. — Субин. Бомгю кивнул, делая глоток, и посмотрел прямо — без игры, без кокетства, просто рассматривая, как рассматривают картину, которая нравится, но которую ещё не поняли до конца. — Ты не похож на человека, который здесь ищет приключений, — сказал Бомгю. — А на что я похож? — На человека, который думает слишком много и чувствует слишком мало. Субин усмехнулся. Это было настолько точно, что стало почти больно. — А ты? На кого похож ты? Бомгю наклонил голову, и колечко в губе качнулось, поймав свет. — Я похож на человека, который чувствует слишком много и думает недостаточно. Поэтому мы, наверное, и смотрим друг на друга как дураки. — Ты считаешь, что мы смотрим как дураки? — А ты как считаешь? Субин не ответил. Он смотрел на его губы — на то, как они двигаются, произнося слова, на серебряное колечко, которое касалось нижней губы при каждом звуке «м» и «б», на то, как Бомгю прикусывал его краешком зуба, когда думал, что никто не смотрит. — Я считаю, — сказал Субин медленно, — что мы знакомы четыре минуты, а я уже хочу узнать, какой у тебя вкус. Бомгю замер. Только на секунду, только чтобы переварить услышанное — и улыбнулся снова, шире, опаснее. — Прямо здесь? — Нет. Там, где никто не смотрит. — Ты всегда такой быстрый? — Я всегда такой честный. Обычно это пугает. — А меня не пугает. — Я заметил. Они смотрели друг на друга, и время текло иначе — не минутами, а ударами пульса, не секундами, а касаниями взглядов. Субин чувствовал, как внутри поднимается что-то, чего он не испытывал давно — желание. Не просто физическое, а полное — узнать, потрогать, запомнить. — У тебя есть девушка? — спросил Бомгю. — Нет. — Парень? — Тоже нет. — А я? Субин моргнул. — Ты пока никто. Просто красивый незнакомец с пирсингом в губе, который сел за мой столик и задаёт странные вопросы. — Ты первый, кто назвал меня красивым сегодня. — Значит, остальные слепые. Бомгю рассмеялся — тихо, хрипло, запрокидывая голову, открывая линию шеи, которую Субин захотел поцеловать так сильно, что заныли пальцы. — Ты опасный, — сказал Бомгю, выдыхая смех. — Это хорошо или плохо? — Посмотрим. Он допил свой стакан залпом, поставил на стол и встал. — Я пойду покурю. На улице. Если хочешь составить компанию — дверь открыта. Он не обернулся, уходя. Просто шёл к выходу, и Субин смотрел на его спину, на то, как двигаются лопатки под кожей, на то, как талия сужается в джинсах. — Ты идёшь? — спросил Ёнджун, который смотрел на эту сцену с нескрываемым интересом. — Иду, — ответил Субин, вставая. — Осторожнее. Он выглядит как тот, кто разбивает сердца. — Моё уже разбито. Нечего терять. Он вышел вслед за Бомгю, и дверь закрылась за ними, отрезая шум, музыку, всех, кто был внутри. На улице моросил дождь — мелкий, нудный, который не мочит, но пробирает до костей. Бомгю стоял под козырьком, зажигая сигарету, и огонь высветил его лицо — острое, красивое, с родинкой под глазом, которую Субин не заметил в полумраке бара. — Думал, ты не выйдешь, — сказал Бомгю, выпуская дым в сторону. — Думал, ты не куришь. — Я много чего делаю, чего не должен. А ты? — Тоже. Но обычно мне это не нравится. — А сейчас? Субин подошёл ближе, почти вплотную, чувствуя запах табака и мокрой кожи, и дождя, который уже начал накрапывать сильнее. — Сейчас я ещё не решил. Бомгю затушил сигарету о стену, даже не сделав трёх затяжек, и повернулся к нему лицом. Расстояние между ними было толщиной в один вдох, в один удар сердца, в одно «да», которое никто не решался сказать первым. — Ты хочешь меня поцеловать, — сказал Бомгю. Не вопрос. Констатация. — Хочу. — Так почему не делаешь? — Потому что если я сделаю это, я не смогу остановиться. А мы знакомы семнадцать минут. Я даже не знаю твоей фамилии. — Чхве. Бомгю Чхве. А теперь целуй. Субин взял его лицо в ладони — осторожно, будто держал хрупкую вещь, которая могла разбиться от резкого движения. Бомгю был тёплым даже под дождём. Губы — мягкими, с металлическим привкусом пирсинга, который холодил язык, когда Субин провёл по нему кончиком. Поцелуй начался медленно — как разговор, который ведут шёпотом, боясь разбудить кого-то важного внутри. Бомгю выдохнул в его рот, и этот выдох был солёным от дождя, горьким от табака, сладким от того, что они оба чувствовали, но не могли назвать. — Твои руки, — прошептал Бомгю между поцелуями. — Они дрожат. — Я знаю. — Это от холода? — Нет. Бомгю отстранился на миллиметр, заглядывая в глаза, и в его взгляде было столько вопросов, что Субин не знал, с какого начинать. — От чего же? — спросил Бомгю. — От того, что я понял одну вещь. — Какую? — Что семнадцати минут мне хватило, чтобы понять — я никогда не забуду тебя. Даже если мы разойдёмся сейчас и больше никогда не увидимся. Бомгю сглотнул. Кадык дернулся, и Субин проследил за этим движением, запоминая, откладывая в память тела. — Это громкие слова для незнакомца, — сказал Бомгю. — Это честные слова. — Слова — это просто воздух. Покажи мне что-то настоящее. Субин взял его за руку. — Пойдём. — Куда? — Ко мне. Рядом. Бомгю не спросил, почему не к нему. Не спросил, как далеко. Не спросил, что будет завтра. Просто сжал его пальцы в ответ и пошёл следом, под дождь, который уже лил так, что за две минуты они промокли насквозь.

.ᐟ

Квартира Субина была пустой — не мебелью, а смыслом. Идеальный порядок, ни одной лишней вещи, ни одного следа жизни. Бомгю огляделся, стряхивая воду с волос, и усмехнулся. — Ты живёшь здесь или просто ночуешь? — Живу. — Выглядит как отель. Стерильно. — Мне нравится порядок. — Тебе нравится контроль, — поправил Бомгю. — Но ты не можешь контролировать всё. Например, меня. Он снял куртку и бросил её на спинку стула, и под курткой оказалась тонкая футболка, промокшая насквозь, прилипшая к телу, обрисовывающая каждую мышцу, каждый позвонок, каждое движение. Субин смотрел, как вода стекает по его шее в вырез футболки, как ткань темнеет от влаги, как Бомгю поднимает руки, чтобы убрать волосы со лба, и футболка задирается, открывая полоску кожи на животе. — Ты делаешь это специально? — спросил Субин. — Что? — Дразнишь. — Я не дразню. Я просто существую. Это ты смотришь так, будто я сделал что-то неприличное. Субин шагнул к нему, и расстояние снова стало опасным — толщиной в одно дыхание, в одно прикосновение, в один звук, который издала мокрая одежда, когда они соприкоснулись. — Ты невыносим, — сказал Субин. — Я знаю. — Ты прекрасен. Бомгю замер. Улыбка сползла с его лица, оставляя что-то другое — растерянность, уязвимость, то, что он, наверное, прятал за колкостями и пирсингом. — Это тоже честно? — спросил он тихо. — Я не умею врать. — Тогда скажи мне ещё что-нибудь честное. Субин провёл пальцами по его мокрой щеке, по скуле, по краю губы, где колечко холодило подушечку. — Я хочу раздеть тебя. Медленно. Я хочу изучить каждую часть твоего тела, как будто это единственная карта, по которой я буду ориентироваться до конца жизни. Бомгю выдохнул — длинно, с дрожью, и его веки опустились, ресницы коснулись щёк. — Делай, — прошептал он. Субин начал с футболки. Потянул за край, поднимая вверх, оголяя живот, грудь, ключицы. Ткань была мокрой и тяжёлой, прилипала к коже, не хотела отпускать. Он тянул медленно, давая себе время рассмотреть каждый новый сантиметр — родинку на ребре, след от старого шрама на плече, линию волос, уходящую вниз от пупка. Бомгю поднял руки, помогая снять футболку, и остался стоять перед ним в одних джинсах, мокрых, прилипших к бёдрам, обрисовывающих всё, что Субин хотел увидеть. — Ты такой, — сказал Субин. — Какой? — Настоящий. Никакой игры. — Я устал играть. Субин опустился на колени. Прямо на пол, на ковёр, который впитывал воду с их одежды, и посмотрел снизу вверх — на Бомгю, который смотрел на него сверху вниз расширенными глазами, с приоткрытым ртом, с колечком в губе, блестящим в тусклом свете. — Что ты делаешь? — спросил Бомгю. — Смотрю на тебя. Ты красивый с любой точки. — Это странно. — Что именно? — Ты. Весь. Ты какой-то правильный. Но делаешь неправильные вещи. — Например? — Например, стоишь на коленях перед парнем, которого знаешь полчаса. — И это неправильно? — По меркам большинства — да. — А по твоим меркам? Бомгю прикусил колечко в губе — привычка, которую Субин уже запомнил, — и покачал головой. — По моим меркам — это самое правильное, что случалось со мной за последний год. Субин улыбнулся — впервые за вечер, искренне, с облегчением — и потянулся к пряжке его ремня.

.ᐟ

Джинсы упали на пол с мокрым звуком, и Бомгю остался в одних боксерах — тёмных, тоже мокрых, прилипших к телу так, что Субин видел всё, что хотел видеть. — Ты дрожишь, — заметил Субин, проводя ладонями по его бёдрам, сжимая, прогревая. — Холодно. — Врёшь. — Вру. Бомгю провёл рукой по волосам Субина, пальцами касаясь затылка, не направляя, просто ощущая. — Я никогда не делал этого, — сказал Бомгю. — Чего? — Не был с кем-то в первый же вечер. Всегда ждал. Второе свидание, третье. Чтобы убедиться. — И что изменилось сейчас? — Ты. Ты смотришь на меня так, будто я — ответ на вопрос, который ты не решался задать вслух. А мы знакомы всего семнадцать минут. Субин поднял голову, встречаясь с ним взглядом. — Ты и есть ответ, — сказал он. — Я просто не знал, какой вопрос задать. Бомгю сглотнул, и его пальцы на затылке Субина чуть сжались — не в требовании, в благодарности. — Тогда перестань говорить, — прошептал он. — Делай. Субин стянул с него боксеры — медленно, бережно, как снимают обёртку с хрупкого подарка, который боишься сломать раньше времени. Бомгю стоял перед ним голый, мокрый, дрожащий — и прекрасный. Субин смотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде было всё — и восхищение, и желание, и страх, что он не справится, что сделает больно, что этот момент исчезнет, как сон на рассвете. — Ты так смотришь, — прошептал Бомгю. — Как будто молишься. — Может, так и есть. Субин наклонился и поцеловал его бедро — внутреннюю сторону, где кожа самая тонкая, где пульс бьётся прямо под поверхностью. Бомгю вздрогнул, и его рука в волосах Субина сжалась сильнее. — Тихо, — сказал Субин в его кожу. — Я только начал. Он целовал медленно, прокладывая дорожку от колена до паха, чувствуя, как напрягаются мышцы под его губами, как Бомгю задерживает дыхание, как его пальцы перебирают волосы Субина в поисках опоры. Когда Субин добрался до цели, Бомгю уже не дышал — стоял, затаив воздух в лёгких, боясь выдохнуть и разрушить этот момент. — Расслабься, — сказал Субин, касаясь губами входа, не проникая, просто обозначая присутствие. — Я пытаюсь. — Не пытайся. Просто чувствуй. Он лизнул — широко, языком, от низа до верха, собирая влагу, которая уже выступила от предвкушения. Бомгю застонал — тихо, сдавленно, и его ноги чуть подкосились, он схватился за плечо Субина, чтобы не упасть. — Держись за меня, — сказал Субин. — Я не дам упасть. — Обещаешь? — Обещаю. Он продолжил — языком, губами, кончиком языка, проникая, пробуя, запоминая вкус. Бомгю пах дождём и чем-то своим, глубоким, тёплым, от чего у Субина кружилась голова. — Ты так хорошо это делаешь, — выдохнул Бомгю, и его голос сорвался на середине фразы. — Откуда ты умеешь? — Я не умею. Просто ты… Ты заставляешь меня хотеть быть лучшим. Бомгю всхлипнул — коротко, почти неслышно, и Субин почувствовал, как по его бедру скатилась капля, не вода, не пот, что-то другое. — Ты плачешь? — спросил Субин, отрываясь. — Нет. — Плачешь. — Это просто… Слишком много. Тебя слишком много. Субин поднялся, накрывая его тело своим, вжимая в стену, заглядывая в эти мокрые глаза, в которых отражался тусклый свет и что-то ещё, что Субин боялся назвать. — Мне остановиться? — спросил он. — Нет. Не останавливайся. Никогда. — Я не могу «никогда». У нас только сегодня. — Тогда сделай так, чтобы сегодня длилось вечность. Субин поцеловал его — глубоко, жадно, чувствуя на губах его вкус, смешанный со своим, и Бомгю застонал в этот поцелуй, прижимаясь ближе, вжимаясь в него, как будто хотел стать частью его тела. — Ляг, — сказал Субин. — На кровать. — А ты? — Я приду.

.ᐟ

На кровати Бомгю выглядел иначе — не дерзким, не колким, а почти нежным, почти беззащитным. Он лежал на спине, раскинув руки, смотрел в потолок и дышал тяжело, часто, восстанавливая ритм после того, что Субин делал с ним на полу. — Иди сюда, — сказал Бомгю, не поворачивая головы. — Я замерзаю один. Субин лёг рядом, не касаясь, просто деля пространство, тепло, дыхание. — Ты не замёрзнешь. Я согрею. — Ты постоянно обещаешь. — Я выполняю. Он провёл ладонью по груди Бомгю — от ключиц до живота, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы, как пульс бьётся в каждой точке соприкосновения. — Ты красивый, — сказал Субин. — Ты уже говорил. — Повторю. Ты красивый. У тебя красивые руки, красивая шея, красивые губы с этим колечком, которое я хочу целовать, пока оно не нагреется от моих поцелуев. Бомгю повернул голову, глядя на него сбоку, и в этом взгляде было столько вопросов, сколько слов не хватало, чтобы их задать. — Почему ты такой? — спросил Бомгю. — Какой? — Внимательный. Нежный. Ты говоришь вещи, от которых хочется плакать, а делаешь вещи, от которых хочется умереть. — Это плохо? — Это странно. Я привык к другому. К быстрому, к грубому, к «не звони мне завтра». А ты… ты смотришь на меня так, будто я нужен тебе не только на сегодня. Субин замер. Потому что Бомгю был прав. — Я не знаю, что будет завтра, — сказал Субин. — Я знаю только, что сейчас, в эту секунду, я хочу быть внутри тебя. Не потому что хочу кончить. А потому что хочу чувствовать тебя. Каждое движение. Каждый звук. Каждую дрожь. Бомгю закрыл глаза. Ресницы дрогнули, и по щеке скатилась слеза — медленно, тяжело, как капля дождя по стеклу. — Тогда делай, — прошептал он. — И не останавливайся. Даже если я попрошу. — А если ты попросишь? — Не попрошу. Субин достал из ящика тумбочки смазку и презерватив — он всегда держал их наготове, но никогда не использовал с таким чувством, с такой осторожностью, с таким благоговением, как сейчас. Он смазал пальцы, посмотрел на Бомгю, спрашивая взглядом разрешения, и Бомгю кивнул — один раз, коротко, закусывая колечко в губе. Первый палец вошёл легко — Бомгю был расслаблен, открыт, готов. Он выдохнул, приподнимая бёдра навстречу, и Субин почувствовал, как мышцы сжимаются вокруг его пальца, приветствуя, принимая. — Ты такой тёплый внутри, — сказал Субин. — Такой мягкий. — Не говори такие вещи. — Почему? — Потому что я кончу от одних твоих слов. Субин улыбнулся и добавил второй палец, растягивая медленно, аккуратно, наблюдая за лицом Бомгю — за тем, как оно меняется, как расслабляется, как открывается. — Ты прекрасно справляешься, — сказал Субин. — Так хорошо принимаешь меня. — Субин… — Что? — Ты говоришь… Ты говоришь такие вещи… от которых внутри всё переворачивается. — Это плохо? — Это… Это как будто меня хвалят. Не за то, что я делаю, а за то, кто я есть. Это… Я никогда такого не чувствовал. Субин наклонился и поцеловал его в лоб — мягко, почти по-детски. — Ты заслуживаешь похвалы, — сказал он. — Ты заслуживаешь, чтобы тебя видели. Настоящего. Без защиты. Бомгю заплакал — тихо, без звука, просто слёзы текли по вискам в подушку, и Субин вытер их большим пальцем, целуя влажные дорожки. — Всё хорошо, — прошептал он. — Я здесь. Я не уйду. — Ты не можешь обещать. — Могу. На сегодня — могу. Третий палец вошёл почти без сопротивления, и Бомгю выгнулся, застонав в голос, не сдерживаясь, не прячась. — Субин… пожалуйста… хватит. Я хочу тебя. Внутри. Сейчас. — Ты уверен? — Я никогда не был так уверен ни в чём. Субин убрал пальцы, надел презерватив, смазал себя — и замер, глядя на Бомгю снизу вверх, потому что снова оказался на коленях, снова между его ног, снова в позиции, которая говорила больше, чем любые слова. — Я хочу видеть твои глаза, когда я войду. Бомгю открыл глаза — мокрые, красные, прекрасные. — Я смотрю. Субин вошёл. Медленно. Дюйм за дюймом. Чувствуя, как Бомгю раскрывается под ним, как принимает, как хочет. Каждый миллиметр был событием — пульс, дрожь, выдох, который Бомгю выпустил сквозь стиснутые зубы. — Ты внутри, — прошептал Бомгю. — Я внутри. — Я чувствую тебя. Каждую частичку. — Я тоже. Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня. Как будто не хочешь отпускать. — Не хочу. Субин начал двигаться — медленно, глубоко, почти выходя и снова входя, растягивая удовольствие, делая его бесконечным. — Ты так хорошо двигаешься, — сказал Бомгю, и его голос дрожал. — Так идеально. — Это ты идеален. Я просто следующий. Бомгю рассмеялся сквозь слёзы — хрипло, надрывно, и этот смех отдался вибрацией внутри, сжался вокруг Субина, заставив его застонать. — Ещё, — попросил Бомгю. — Скажи ещё что-нибудь. — Ты самый красивый человек, которого я видел. Твоя кожа, твои руки, твои губы с этим дурацким колечком, которое я ненавижу, потому что оно отвлекает меня от того, как ты целуешься. — Оно не отвлекает. Оно помогает. — Чем? — Ты его чувствуешь языком. Холодное. А потом — горячее. Контраст. Как мы с тобой. Субин ускорился — не сбивая ритма, просто добавляя глубины, силы, той энергии, которая накапливалась внутри с первой секунды их разговора в баре. — Я сейчас… — выдохнул Бомгю. — Я знаю. Я чувствую. — Вместе? — Вместе. Бомгю кончил первым — с тихим, почти беззвучным стоном, выгибаясь, сжимаясь, впуская в себя ещё глубже. Субин почувствовал это — пульсацию, волну, которая прошла через него, и последовал за ней, отпуская контроль, отдаваясь моменту, падая в пропасть, на дне которой было только имя. Бомгю. Он обмяк на Бомгю, утыкаясь лицом в его шею, чувствуя запах пота, слёз, секса, дождя, который всё ещё шёл за окном. — Ты в порядке? — спросил Субин в его кожу. — Я… Я не знаю. Я никогда не был в таком порядке. — Это хороший порядок? — Это лучший. Они лежали молча, переплетённые, мокрые, живые. Субин считал удары сердца Бомгю — они были быстрыми, неровными, как дождь по крыше. Бомгю гладил его по спине — медленно, успокаивающе, как гладят испуганное животное. — Ты останешься? — спросил Бомгю. — Я уже остался. — На утро? — На утро. На завтрак. На кофе. На разговор о том, что случилось и что будет дальше. Бомгю усмехнулся — тихо, устало. — А если я скажу, что ничего не будет? Что это был просто секс? Что завтра мы разойдёмся и сделаем вид, что не знаем друг друга? Субин поднял голову, посмотрел на него в упор. — Тогда я скажу, что ты врёшь. И буду ждать. Сколько нужно. — А если я не вернусь? — Вернёшься. — Откуда такая уверенность? Субин коснулся губами его колечка в губе — холодного, металлического, которое хранило вкус их поцелуев. — Потому что я чувствую тебя. Не кожей — чем-то внутри. Тем, что останется, даже если мы никогда больше не увидимся. Бомгю закрыл глаза. — Ты опасный, — прошептал он. — Это хорошо? — Это… это то, чего я боялся всю жизнь. А теперь не боюсь. За окном дождь кончился.

.ᐟ

Субин проснулся от того, что кто-то дышал ему в шею. Тёплое, ровное дыхание, которое пахло мятой и чем-то сладким. Он не открывал глаза — просто слушал, чувствовал, запоминал. Вес тела рядом. Температуру кожи. Пульс, который бился в унисон с его собственным. — Ты не спишь, — сказал Бомгю в его шею. — Сплю. — Врёшь. — Вру. Бомгю пошевелился, прижимаясь ближе, зарываясь носом в его плечо, и Субин чувствовал колечко — холодное, твёрдое, которое касалось его кожи при каждом движении. — Который час? — спросил Бомгю. — Утро. — Я знаю. Который? — Не смотрел. — Ты всегда смотришь на часы, когда просыпаешься. Это твоя привычка. — Откуда ты знаешь? — Я заметил. Вчера. В баре. Ты посмотрел на часы два раза, пока мы говорили. Один раз — когда я сказал, что меня зовут Бомгю. Второй — когда я затушил сигарету. Субин открыл глаза. — Ты внимательный. — Я просто смотрел на тебя. Они лежали молча, и утро — серое, мокрое, с запахом дождя за окном — наполняло комнату, ложилось на простыни, на их тела, на беспорядок, который они устроили ночью. — Я должен идти, — сказал Бомгю. — Знаю. — У меня работа. — Знаю. — Я не могу остаться. — Знаю. Бомгю сел, натягивая простыню на грудь, и посмотрел на Субина — на его спутанные волосы, на следы от ногтей на плечах, на синяки, которые он оставил на его шее. — Ты не просишь меня остаться, — сказал Бомгю. — Не прошу. — Почему? — Потому что ты не останешься. Даже если я попрошу. А я не хочу слышать «нет» от тебя. Хотя бы сегодня. Бомгю сглотнул. — Ты странный. — Я знаю. — Ты… — Бомгю замолчал, подбирая слова. — Ты заставляешь меня хотеть остаться. Даже когда я знаю, что не могу. Субин сел, оказываясь с ним лицом к лицу, и взял его лицо в ладони. — Тогда запомни это утро, — сказал он. — Запомни, как пахнет моя подушка. Запомни, как свет падает на стену в десять утра. Запомни, как я смотрю на тебя сейчас. И когда ты уйдёшь, ты будешь знать, что тебя ждут. — А если я не приду? — Ты придёшь. Может, не завтра. Может, не через неделю. Но ты придёшь. Потому что то, что случилось между нами вчера, не случается дважды в жизни. Бомгю посмотрел на него долго — изучая, запоминая, откладывая под кожу, туда, где пульс бился часто-часто, выдавая всё, что он не говорил вслух. — Ты веришь в любовь с первого взгляда? — спросил Бомгю. — Не верил. До вчера. — А сейчас? Субин улыбнулся — той улыбкой, которую никто не видел до этого утра. — Сейчас я думаю, что это не любовь. Это узнавание. Когда ты смотришь на человека и понимаешь — я знал тебя всегда. Просто встретил только сейчас. Бомгю наклонился и поцеловал его — коротко, почти целомудренно, только губами, без языка, без пирсинга. — Мне пора, — сказал он, отрываясь. — Иди. Бомгю встал, начал собирать одежду, разбросанную по полу. Субин смотрел на его спину — на позвонки, выступающие под кожей, на талию, которую он обнимал несколько часов назад, на родинку на пояснице, которую он целовал, пока Бомгю стонал в подушку. У двери Бомгю остановился. — Субин? — Ммм? — Ты не спросил мой номер. — Ты дашь его, если я попрошу? Бомгю усмехнулся и достал из кармана куртки маркер — чёрный, перманентный. — Дай руку. Субин протянул ладонь. Бомгю написал на ней цифры — быстро, уверенно, нажимая так сильно, что маркер чуть не порвал кожу. — На, — сказал он, закрывая маркер. — Это мой номер. Если захочешь увидеть меня снова — позвони. Если нет — смой. Но знай: я буду ждать три дня. Ровно три. После этого я позвоню сам. Он вышел, и дверь закрылась за ним. Субин смотрел на свою ладонь — на чёрные цифры, въевшиеся в линии судьбы, на то, как маркер расплылся от пота, но не стёрся. Он не смыл. Прошло три дня. Бомгю не позвонил. Субин тоже. На четвёртый день телефон зажужжал в кармане. Незнакомый номер. Одно сообщение. «Я ждал. Ты не позвонил. Пришлось самому. Встретимся в «Мёртвом сезоне»? В семь. Тот же столик. Если ты не придёшь — я пойму. Но знай: я буду ждать». Субин прочитал сообщение три раза. Потом четвёртый. На пятом он улыбнулся — той улыбкой, которую никто не видел до прошлого воскресенья. Он пришёл в 18:47. Бомгю сидел на том же месте, с тем же стаканом, с тем же пирсингом в губе, который блеснул в свете неоновой вывески, когда Субин сел напротив. — Ты рано, — сказал Бомгю. — Я не мог ждать. — Я тоже. Они смотрели друг на друга, и время снова текло иначе — не минутами, а ударами пульса, не секундами, а касаниями взглядов. — Это была не одна ночь, — сказал Бомгю. — Нет, — ответил Субин. — Это было начало. Они не знали, что будет дальше. Не знали, сколько продлится — месяц, год, вся жизнь. Не знали, будет ли больно, будет ли страшно, будут ли ссоры и расставания. Они знали только одно: семнадцати минут им хватило, чтобы понять — друг без друга они уже не смогут. А всё остальное — просто детали.

.ᐟ.ᐟ.ᐟ