Солнышко

Грей с ужасом видит, как Джувия падает замертво. В одно мгновение он бросается к ней — весь дрожащий, потерявший над собой контроль. Слёзы, которые он так долго сдерживал, наконец прорываются наружу. — Я опять не смог тебя защитить… Джувия!!! — голос срывается на хрип. Я резко поворачиваю голову в сторону противника, готовый ринуться на него с голыми руками, без всякой магии, движимый лишь одной яростью. Но в следующую секунду замечаю странный водяной шар, который заточил этого ублюдка в непроницаемую тюрьму. Но в следующее мгновение я замираю. Водяной шар. Он заточил врага в плотную, непроницаемую сферу. Это заклинание… оно до боли напоминает технику Водной тюрьмы Джувии. Неужели? И тут я вижу тебя. Живую. Невредимую. Но как?! Честно говоря, в тот миг я был настолько ошеломлён, что не мог поверить собственным глазам. Ты — жива. Ты начала что-то объяснять про свой обман, про хитрость, которая должна была отвлечь врага, но, признаться, все твои слова прошли мимо моих ушей, потому что я хотел только одного — подойти к тебе. Нет, не подойти — подбежать! Но ты вдруг заметила слёзы на моём лице и тихо спросила: — Вы плачете, Грей-сама? Что? Нет! Это… это просто вода из-за ранения! Я отвернулся, чтобы ты не видела моего лица. А потом добавил, как можно более твёрдо: — В любом случае, молодец, Джувия! Держи его под контролем! Однако внутренне я уже всё понял. Я подумал тогда: позже расскажу обо всём. Сейчас — не время и не место. Нужно нейтрализовать врага. Но потом — я клянусь — я больше не буду откладывать этот разговор. Он слишком важен для меня. Для нас. Грей входит в режим Убийцы Демонов. Его магия вспыхивает с новой, пугающей силой. Он использует свою мощнейшую технику: «Лук Аннигиляции Ледяного Демона — Ноль» Это замороженная стрела огромной, почти божественной силы, которую он направляет прямо в удерживаемого противника. Но враг ловит её в последний момент — голыми руками и сжимает её, как сухую ветку. Мы явно его разозли. Мы застываем в недоумении. Я не замечаю, как нас незаметно окружает вода. Она подступает со всех сторон, поднимается выше колен… выше пояса. Но это не вода. Погодите... Это яд?! – Предвозная лазурь – посмотрим сможете ли вы это преодолеть. Нас засасывает в воронку. Водоворот этой смертоносной субстанции раскручивается с пугающей быстротой. Я вижу, как Джувию пронзает боль. Её крики — отчаянные, срывающиеся. Она хватается за горло, за грудь — она наглоталась этой отравы, и сознание покидает её. Глаза закатываются. — Нет, только не снова! — кричу я, из последних сил прорываясь сквозь течение. — Я не хочу терять тебя! На этот раз, клянусь, я защищу тебя!!! Я хватаю её за руку. Второй рукой обхватываю за талию, притягиваю к себе. Сил почти нет, но я держусь. Медлить нельзя. Я припадаю своими губами к твоим — со стороны это может показаться поцелуем, но в первую очередь это искусственное дыхание. Я передаю тебе воздух, который сейчас так необходим. Кислород, продлевающий жизнь. Джувия, почувствовав чужие губы, с трудом открывает глаза и смотрит на меня в полнейшем шоке. Наши взгляды встречаются. Я не отпускаю её. Нас уносит течение — невероятно сильное, сметающее всё на своём пути. Течение подхватывает нас, несёт в неизвестность. Оно сильное, почти непреодолимое. Я крепко прижимаю твоё хрупкое, почти невесомое тело к себе, вжимая так сильно, чтобы ты не уплыла, не растворилась в этой бездне. Впереди я замечаю острый выступ скалы. Молниеносный рефлекс срабатывает и я разворачиваюсь, прикрывая Джувию собой, и принимаю удар на свою спину. Боль. Она приходит не сразу. Сначала — глухой, сокрушительный толчок, от которого темнеет в глазах. Ощущение, будто кто-то раскалённым лезвием разрезает кожу от лопаток до поясницы. По спине течёт что-то горячее и липкое. Кровь. Но я не разжимаю руки. Нас выбрасывает на берег. Спиной я чувствую зернистую прохладу песка — и одновременно жгучую боль от прикосновения. Я всё ещё обнимаю Джувию, не разжимая рук. Делаю прерывистый, судорожный вдох — полной грудью, как будто заново учусь дышать. Сердце бешено колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Гулко. Бешено. Джувия лежит рядом, тяжело дыша, не может отдышаться. Она слышит, как стучит моё сердце — сначала часто и хаотично, но постепенно замедляя свой бешеный ритм. И невольно успокаивается сама под этот живой, тёплый звук. Она прикрывает глаза, позволяя ритму моего сердца вести её за собой из паники в покой. Мы лежим так, наверное, минут десять. Молчим. Дышим. Живём. Первой тишину нарушает Джувия. — Грей-сама… у вас кровь, — шепчет она, приподнимаясь на локте. Я чувствую, как её мокрые синие волосы спадают с лица, и капли воды с кончиков прядей падают прямо мне на щёки. Наши глаза встречаются. Я вижу, как её щёки слегка розовеют. Она пытается встать полностью, но я рефлекторно сжимаю объятия сильнее. Лицо тут же перекашивает от боли — вырывается невольный, шипящий выдох. Джувия замирает. — Пусти, ты ранен, — мягко, но настойчиво говорит она. — Не беспокойся обо мне, — глухо говорю я, не отрывая взгляда от неё — Я справлюсь. Это просто царапина. Шрам появится — ничего, мне не привыкать. Я не хочу отпускать. Не хочу показывать, как мне страшно её потерять. Но боль становится невыносимой, и пальцы невольно ослабевают. Джувия высвобождается. — Это серьёзное ранение, — её голос дрожит, но в нём чувствуется сталь. — Нужно хотя бы перевязать. Она быстро оглядывается вокруг — ни бинтов, ни ткани, ничего подходящего. Её взгляд падает вниз. На подол собственного платья. Джувия не колеблется ни секунды — без тени сожаления, с решимостью, она раздирает край своей юбки на длинные полосы. — Развернись, — командует она. — Мне нужно остановить кровь и перевязать рану. Я покорно поворачиваюсь к ней спиной. Молчу. Сжимаю зубы. Позволяю делать то, что она считает нужным. Джувия аккуратно смахивает песок с краёв рваной раны. Её пальцы — прохладные и немного дрожащие — касаются моей спины с неожиданной нежностью, будто она боится причинить мне лишнюю боль. Она видит глубокий порез, из которого всё ещё сочится густая тёмно-алая кровь. — Терпи, — шепчет она. Она берёт первую полоску ткани, сворачивает её в плотную подушечку и прижимает к самому глубокому участку раны. Я шиплю сквозь зубы, но не двигаюсь. Тугая давящая повязка — её руки ловко затягивают узел, обматывая ткань вокруг торса несколько раз. — Нужно сильнее… здесь всё ещё течёт, — бормочет она себе под нос. Она берёт вторую полосу и поверх первой — теперь чуть туже. Её ладони ложатся мне на лопатки, приглаживая повязку, проверяя, достаточно ли плотно она прилегает. Каждое её прикосновение — одновременно исцеляющее и тревожное. Как будто она боится, что я рассыплюсь от одного грубого движения. Закончив, Джувия проводит пальцами по краю самодельного бинта, поправляя складки. Затем — почти бессознательно — задерживает ладонь на моём плече на пару секунд дольше, чем нужно. Молчит. Дышит мне в спину. — Готово, — наконец произносит она тихо. — Но нужно будет показаться потом Венди. Я всего лишь затянула края. Если рана глубокая, может понадобиться шов. Она отодвигается, давая мне пространство, но я чувствую, как её взгляд всё ещё прикован ко мне. Беспокойный. Встревоженный. И такой родной. — Спасибо, — едва слышно говорю я. Она не отвечает. Только улыбается — той самой своей тёплой, немного грустной улыбкой, от которой почему-то становится легче даже при такой боли. Мы сидим на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Где мы — честно говоря, я до сих пор не понял. Глубоко под землёй? В подводных пещерах? Или, быть может, в самом сердце этого проклятого места, куда нас выбросило течение? Вокруг — полумрак, расцвеченный странными синими и лазурными отсветами, словно ночная мгла вдруг обрела холодное свечение. Наверху, куда едва достаёт взгляд, свисают длинные каменные булыжники, похожие на замёрзшие сосульки. И тишина. Давящая, звенящая, почти осязаемая тишина, которая нагнетает тревогу. Нам нужно найти выход. Но прежде чем я успеваю хоть что-то сказать, я поворачиваю голову в сторону Джувии. Она сидит вся красная — до кончиков ушей, до самой шеи. Её руки закрывают лицо, и я, признаться, теряюсь в догадках: что у неё на уме? Неужели она думает о том, что случилось там, в воде? О том прикосновении, которое спасло ей жизнь? Я чувствую, как мои собственные щёки вспыхивают. Чёрт. Я резко отворачиваюсь, чтобы она не увидела моей слабости. Потому что, как бы я ни пытался убедить себя, что это было просто искусственное дыхание, необходимость… правда в том, что мне это понравилось. Да. Понравилось. И от этого становится одновременно стыдно и радостно.

***

Моё лицо, должно быть, пунцовое до ужаса. Чтобы хоть как-то скрыть это, я прикрываю щёки ладонями и плотно зажмуриваюсь. Но стоит мне закрыть глаза — и я снова там. В той воде. С его губами на моих. Это был мой первый поцелуй. Да, понимаю, он не был поцелуем в полном смысле этого слова — скорее, прикосновением, необходимым, почти медицинским. Но всё же… его губы касались моих. Впервые в жизни. И я, если честно, хотела бы повторить этот опыт. Ещё. И ещё. Я где-то читала — кажется, в одном из тех романов, что Леви даёт мне почитать тайком, — что простое прикосновение губ может превратиться в нечто большее. В полноценный поцелуй. С языком. Требовательный, дерзкий, глубокий… Но что чувствует он? Для него это был просто способ спасти меня, пустяк, не заслуживающий внимания? Или… или нет? Как мне начать разговор? Как спросить, чтобы не ударить в грязь лицом? Чтобы не показаться навязчивой или, того хуже, жалкой? Я осторожно размыкаю пальцы и сквозь щёлочку смотрю на спину Грея. Он отвернулся. Отвернулся от меня. Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле, мешая дышать. Ему было неприятно? Он не хотел этого, но был вынужден, а теперь… теперь он никогда больше не посмотрит на меня? Мысли роятся, как потревоженные пчёлы, жалят со всех сторон. Я не выдерживаю и, заставляя себя, робко подаю голос: — В-вам не… не приятен п-поце… Я не могу договорить. Слова застревают где-то между стыдом и неловкостью. А вдруг он вообще не считает это поцелуем? Вдруг для него это было просто… просто воздухом, не более? Глаза начинают слезиться. Я опускаю голову, готовая расплакаться от собственного бессилия и страха. И в этот момент — внезапно, резко — он поднимает моё лицо за подбородок.

***

Я вижу блеск в её глазах. Всего на долю секунды — но этого достаточно, чтобы понять: она готова заплакать. Из-за меня. Из-за того, что я отвернулся. Дурак. Какой же я дурак. Я не думаю больше. Я просто делаю то, что должен был сделать уже давно, — целую её.

***

Я не верю. Не могу поверить, что это происходит на самом деле. Его губы — на моих. Мои собственные губы, кажется, забыли, как двигаться. Я не ожидала. Я вообще не знаю, что нужно делать, правильно ли я отвечаю, не слишком ли я неуклюжа. В голове — белый шум, а сердце, кажется, готово выпрыгнуть из груди. Но я быстро учусь. Я просто повторяю его движения, следую за ним, как за проводником в незнакомом, но таком желанном мире. А потом закрываю глаза. И позволяю себе наслаждаться. Даже если это галлюцинация. Даже если это сон — пусть. Я хочу почувствовать его полностью. Запомнить каждое мгновение. Но едва я начинаю привыкать к этому лёгкому, почти невесомому поцелую, как он меняется. Его темп становится настойчивее, требовательнее. Он начинает играть с языком. Одна его рука ложится мне на талию и притягивает меня ближе — так близко, что между нами не остаётся ни сантиметра. Внутри меня всё наполняется теплом. Я учусь на ходу — целовать его, отвечать, не отставать. Не знаю, правильно ли я делаю, но мне так нравится, что я не хочу останавливаться. Но воздуха не хватает. Приходится прерваться. Наши лица — на расстоянии одного вздоха. Я не открываю глаза. Просто сижу так, тяжело дыша, слушая, как он хватает ртом воздух — так же жадно, как и я. Может быть, я боюсь открыть глаза. Боюсь, что это был сон. Что моё воображение сыграло со мной злую шутку. И если я сейчас посмотрю на него, то увижу холодное, равнодушное лицо — и всё рухнет. Я намеренно не открываю глаза.

***

Честно говоря, я сам не понял, как это случилось. Но оно случилось. И знаешь что? Я ни о чём не жалею. Пожалуй, я жалею только о том, что не сделал этого раньше. Я решил поцеловать её первым. И не прогадал. Её губы — мягкие, влажные, и такие… сладкие. Я не мог понять почему, поэтому пробовал снова и снова, словно пытаясь разгадать этот вкус. Я мял их, слегка прикусывал, а она отвечала — сначала робко, неуверенно, а потом всё смелее. Наш поцелуй из неловкого, неуклюжего превратился в нечто более страстное. Мне это чертовски нравилось. Я чувствовал, что это и правда её первый поцелуй — тот самый, которого она так долго ждала. Она была неопытна, но училась быстро. И это не могло не радовать. Я бы продолжал наш поцелуй вечность — если бы не воздух. Когда мы оба замерли, чтобы перевести дыхание, я заметил, что её глаза всё ещё закрыты. На мгновение меня кольнула тревога: неужели не понравилось? Нет, не может быть. Она отвечала на каждый мой жест, она не отстранилась, когда я вторгся в её личное пространство. Значит, дело не в этом. Тогда что? Страх? Боязнь, что это сон? Что я исчезну, как только она откроет глаза? Я подождал. Несколько секунд. Десять. Полминуты. Она не открывала глаза. Словно специально. И меня это, признаться, конкретно выбесило. — Джувия.