Я боюсь, что ты умрёшь

Федя, точнее Фёдор Дмитриевич, работает психиатром, а Андрей страдает тяжёлой формой анорексии. Он вообще-то изначально просто пациентом был. Наверное роман с пациентом — это не очень хорошо? Это случайно получилось. Зато удачно для Андрея, представьте себе любимый человек, опора, ещё и врач в одном лице. Игнатьев его подобрал два месяца назад, на работе, когда Федоровича уже собирались принудительно класть в психиатрическую. И вот вроде уже лет шесть работает и знает, что некоторым пациентам действительно необходима комплексная помощь в закрытом учреждении, и всё равно каждый раз жалко молодняк, особенно кто по случайности попадает, или как Андрейка вот, который слёзно умолял врачей, чтоб не клали. В общем немного подключить связей, отписать в бумагах полную ответственность на своё лицо и дурка избежна. Они даже самостоятельно вышли в стремительную ремиссию. А потом что-то пошло не так, и наступил отвратительный откат. Пришлось начинать заново.

***

— Тебе сделать кофе? — Федя громко кричит, шерудя кружками на кухне. Андрей вообще-то читал книгу интересную, но уже последнюю половину страницы так точно не усваивал, думая о своём. Да и темнеет уже, светильник не помогает. — Сделай. Только без сахара! — Федорович по всем канонам «типичной анорексички», если те конечно существуют, предпочитает чёрный горький кофе без сахара, молока, даже без пенки из сливок. А раньше латте любил. Эх, были времена. Но нет. Сейчашний Андрей лучше. Сейчашний Андрей притворяется, что любит эту горькую поебот… гадость. Федя заходит в комнату, щелкая выключателем. Комната заливается светом. Блондин смешно морщится, неприятно вытирая глаза. — Не читай в темноте. Глаза посадишь. Андрей послушно откладывает книгу на журнальный столик, поправляет плюшевый светло-фиолетовый плед, которым укрыты ноги и осторожно берёт у парня кружку. Игнатьев знал и контролировал график его питания. Нет, он не заставлял есть, а следил, приучал к правильным привычкам. Потихоньку. Сначала бульончики всякие и фруктовые каши размером с ложку, в которых от силы калорий сто. Потому что организм Андрея истощён. А ещё Федя знал, что сегодня тот ни к чему не притронулся. Рецидив. Ошибочно люди думают, что если часто говорить с анорексиками на тему еды, те начнут её правильно воспринимать. Но вот в голове у анорексиков как раз наоборот, мысли только о контроле еды, поэтому самым лучшим лечением может послужить полная изоляция от этой темы. Игнатьев знает, что нет смысла выпытывать у Андрея причины внезапного скатывания до изначальной точки. Он подключит профессионализм и поймёт что и в какой момент пошло не так. Точно! Домашний Федя в растянутой футболке с сигаретами в губах и Фёдор Дмитриевич — серьезный дяденька в халате с папкой в руках, это два разных человека. Хотя порой Федя так увлекается, что изучает любимого под призмой «пациента» долго и тщательно, что начинает путать роли доктора и партнёра в отношениях. — Как ты только пьешь эту дрянь, — кривится Игнатьев, присаживаясь на диван рядом с парнем. — Мне нравится. — только незамысловато бросает Андрей. Федя вдруг случайно засматривается на него. У Андрея ноги и руки тощие, так что косточки около суставов чёткой формы. Мечта художника. У него щеки впалые, а ещё постоянно муражки по коже, он же мёрзнет постоянно! Со своим плюшевым сиреневым покрывальцем почти не расстаётся, хотя сейчас уже теплеет, март нынче тёплый. Зимой вообще тихий ужас был. И здоровье у Андрея уже хромает. Психологической помощи и бульончиков уже мало, Федя ещё капельницы ставит, как положено, по врачам таскает «чекапиться» (если можно назвать тасканием приглашение их на дом), горсть самых разных витаминов тоже в подарок. Но кофе из кружки не исчезает. Андрей задумчиво смотрит на пузырьки по краям чашки, кружа жидкость по кругу. — пять калорий. — замечая это замешательство, предупреждает Игнатьев. — Я знаю. — перебивает, опережая Федорович. — Не будешь пить? — Феде на мгновение кажется, что пристальный взгляд в кружку с кофе вот-вот намокнет горькими слезами. — Не знаю. Диалог приходит в тупик. Федя вздыхает, подсаживаясь ближе, и просто трепетно обнимает. У Андрея урчит живот. — Вчера была только каша с голубикой и дополнительное питание. «Дополнительное питание» Так неловко он избегал слов «капельница». Обычно такие инсультникам всяким тяжёлым ставят, но желудок Андрея убит в хлам и вряд ли способен после долгих издевательств спокойно переваривать слишком большое количество пищи. Федя пока не рискует, большинство еды идёт именно так, хоть долго и болезненно. Зато безопасно. Он не умрет хоть, как узники концлагерей после лишней крошки хлеба. Андрей и вправду на подобного узника похож. Федя хоть и имеет большой опыт в лечении такого, иногда просто не укладывается в голове, что должен думать человек, чтоб осознанно довести себя до такого состояния. — Вчера мне было плохо. Поэтому и ел больше. Извини. Я выпью. — Федорович нервно мешкается и начинает глотать напиток, зажмурившись от горькости. Торопится. — Я не это имел ввиду. — тормозит его Федя, не давая растрясти кофе по всему дивану. — Не пей, если не хочешь. Андрей улыбается. Другие пытались накормить, насильно пихали по три тысячи единиц в день. А Федя разрешает не пить кофе, в котором нет и капли пищевой ценности. — Но капельницу сделаем. Улыбка скатывается обратно. Федорович не возмущался конечно, потому что вроде как это ему во благо, но капельницы эти ненавидел. Они болючие сильно. Игнатьев это знает. — Ладно, так и быть, если поешь хоть немного — не будем. — Федя уступает. Часто капельницы тоже делать не хорошо, желудок должен постепенно начинать работать сам. Он чмокает Андрея в висок. Тот внутренне начинает паниковать. Вроде как они уже давно прошли этот этап, но почему-то сейчас всё вернулось в первый месяц их знакомства. Игнатьев знает, что давить нельзя, но безумно хочется поскорее узнать почему так произошло и в каком направлении двигаться в реабилитации. — Андрюш. — А? — Кушать совсем боишься? Я ругаться не буду. — будто показывает, что в рецидивах нет ничего страшного. — Я, Федь, прости… — Андрей не знает, что сказать. Не стоило спрашивать.

***

Андрею страшно есть. Снова. Ещё дней пять назад он спокойно жевал лёгкие салатики и супчики, так заботливо сделанные Федей. А сегодня не может выпить несчастный кофе. Игнатьев ломает голову, что повлияло. Федорович, как мученик, сидит перед тарелкой каши с маслицем. Аккуратная, ароматная, с приправами, ммм, да за такую и убить не жалко! Федя положил немного, буквально несколько ложек. Андрей мусолит взглядом несчастный кусочек масла, плавящийся в горячей массе. — Я рядом. Не бойся. Здесь совсем чуть-чуть. — наблюдая за его метаниями, Игнатьев ласково берёт за худую руку. Федя разрешает не торопится. Федорович дрожащими руками берёт ложку с кашей. Как там говорят про стадии принятия? Отрицание: «Я не хочу.» Гнев: «Почему я должен это есть?!» Торг: «Ну, Федь, можно я вечером поем» Депрессия: «Мне легче умереть, чем это сделать.» Десять минут уговоров и тряски. Принятие. Молчаливый первый глоток. Федя, бережно щекочет его ладошку. — Андрей, ты молодец. А Федорович плачет. Ест и плачет. Потому что он уже переживал эту сцену. Потому что недели две назад было всё точно тоже самое. — Меня тошнит. Я не могу. — он отодвигает от себя тарелку, в которой съел большую часть. Для Феди уже гордость.

***

Андрей начал отказываться от капельниц. Сначала просто просит не делать. Не получается. Тогда забивается комочком в диван, протестуя. — Я не буду. — прячет руки, вены. Федя встревожен, и как партнёр, и как врач. Он никогда не отказывался раньше. Плохой знак. — Андрюш, — он снисходительно гладит белёсые волосы и наклоняется к лежащему навыворот комочку: Андрею. — Что случилось? Почему нет? Но Федорович только размашисто вертит головой, не желая отвечать. — Ты понимаешь, как это важно для твоего организма. Ты не ешь, а так, он добирает энергию и недостатки всяких полезностей. Ты можешь попросту умереть без дополнительного питания. — Федя предпринимает глупую попытку его образумить заранее зная, что это вряд ли повлияет. — Так что давай, — хлопает по впалому животику. — готовь ручку, будем ставить катетер. — Не буду. Сказал же. Идеально составленный план Феди по реабилитации и лечению идёт не по плану. Буквально. — Андрей, откуда вдруг такие капризы? И пациент сдаётся. Не, поставить капельницу всё ещё не даётся, но хотя бы начинает говорить. — Я заглядывал в твои записи… Твою ж мать. Фёдор Дмитриевич вам бы на работе за такой проеб уже б пожитки в путь собирали. У Феди блокнот есть отдельный, посвящённый его реабилитации. Там всё! От первых его слов первым психиатрам, до состава капельниц. Вся информация на Андрея. Игнатьев специально выкидывал все медицинские упаковки, причём тайно, чтоб Федорович их даже в мусорке не нашёл, не прочёл калораж. И всё равно умудрился. — «Эта неделя каждый день по тысяче калорий», кажется? И по твоей теории, я должен был набрать с этого хотя бы килограмм или два. А ещё. «Со следующей недели идём на увеличение.» — Это всего-лишь план по твоему лечению. Не нервничай. — Всего-лишь? Всего-лишь! Я столько жрал всё это время, позволяя вливать в себя эти смеси! Я думал, они безобидные, обманщик… — Погоди, — Федя нежно оглаживает его тонкое плечо. Андрей отвернулся, так что посмотреть на него не удаётся. Его вдруг осеняет. — Ты переживаешь, за калории в капельницах? Федорович молчит. — Андрюшенька, любимый, — Федя сбрасывает маску профессионализма, садится рядом с комочком, вздыхает, хлопая его по предплечью. — Тебя в больнице выходили с помощью таких. Считай с того света достали. Я же лично наблюдал, как у тебя появились силы. Ты сам едва мог дойти до туалета, настолько не имел сил. А потом уже и одевался сам и гулять у меня просился. Это разве плохо? — но сейчас мне это уже не нужно. Я могу. Сам. — Андрей врёт, и знает это. Потому что он ещё способен на какие-то действия только благодаря этим капельницам. Ему только контроль за своё питание хочется вернуть. — Верю. Но с медицинской точки зрения надо ещё пару недель потерпеть. Потом будут реже, это сейчас каждый день, потом через день, через три, и откажемся. — Я не буду, Федь, нет. Я не хочу стать ещё больше. — Надо, иначе тебе станет хуже. Надо. — Попытаешься, я вырву катетер, ясно? В блокноте Феди новые записи. «Перестал есть два дня назад. Сегодня отказался от капельниц.» Он уходит в свой кабинет, на размышления. Кабинет у него уютный, Андрей любил бы проводить там время, если бы кое-кто не копался в его мозгах за этим самым деревянным столом. Из-за этого милое местечко навевало не лучших воспоминаний. У Феди книжечек умных целый стеллаж во всю стену, научная литература про рпп занимает треть шкафа. Идёт к столу тяжёлыми шагами, думает, вздыхает. Может посоветоваться с коллегой? Что пошло не так, что лечение резко перестало помогать? Переписывает план. Бесится, вычеркивает целую страницу, кидая в мусор. Хуевый из тя врач кажется, Федор Дмитриевич.

***

А потом Андрей начал вызывать рвоту хоть и знал, что в его состоянии это смертельно опасно. Потому что Федя заставлял есть чаще. Потому что капельницам, от которых он отказался, нужна замена. Так что Федорович, поднимается с коленок, сплёвывая кровь и запыхавшись. Минуту смотрит на себя в зеркало. Умывается, хлопая себя по щекам. И обессиливает. Андрей медленно опирается на раковину, в глазах немного плывёт, но значения этому он не придаёт. В такой степени истощения частенько знаете ли линии немного не чёткие. Мысль: «сейчас пройдёт». Голова стремительно трещит, а ноги не способны сделать и шагу. Это не обморок, что-то другое. Переутомление, невыносимая нехватка энергии. Федорович медленно садится, фактически скатывается в угол ванной, укладывая голову на коленки. — Сейчас пройдёт. Не проходит. Андрей проваливается на грань меж сном и бессознательным. Благо правило открытых дверей, которое Федя установил почти сразу, во избежание подобных ситуаций, спасло. Потому что через десять минут Игнатьев ещё думает, что всё нормально. Бывает, с его тяжёлым состоянием, Андрей может провести в уборной и дольше, к сожалению. Кишечник убит в той же степени, что и желудок. Двадцать — начинает переживать. Двадцать пять — окликивает Андрея. Заведомо ответа нет. Федя заходит, практически забегает внутрь. — Андрей! Бля… — первая мысль про голодный обморок. Игнатьев хлопает по щекам, наклоняясь. Только тогда Федорович откликается, хотя бы в сознании уже хорошо. — Федь, плохо… — Сейчас, милый, сейчас. — Федя было собирается взять обессилевший комочек на руки, но тот протестует, даже когда тело не в состоянии. Вертеться нет никакой энергии, зато слова никто не отбирал. — Не бери. Не надо… — почти шепчет. — Ты сам как будто можешь встать? — ехидничает в ответ. — Не могу. Оно пройдёт, Федь. — Помирать я тебе позволю, ага, — Игнатьев как пушинку берет, хотя Андрея и вправду можно считать пушинкой, аккуратно, едва-едва, хоть и не роняя. Потому что Андрей хрупкий, как ебаный хрусталь или фарфор, или что там ещё легко бьётся. У него итак синяков и ссадин немерено, Федя шутит «со шкафом опять дрался?», потому что ослабленный иммунитет никак не способствует заживлению травм, а тонкая кожа без всякой защиты косточек позволяет синякам отчётливо разбрестись везде, будь то удар мизинчиком о тумбочку или царапки об острый край бумаги. Андрея повредить, в общем-то, страшно. Невыносимо страшно сделать хуже. — Не тяжело…? — спрашивает Федорович, сильно жмуря глаза от головной боли, которая внезапно искрами взорвалась в висках даже от столь незначительной активности. — Блять, Андрюш, — Федя сейчас снова обычный Федя без врачебных умных подбираний, что «правильнее» сказать. — замолчи ради Бога. Андрея кладут на кровать ровно, прикрывая уже родным плюшевым пледиком и гладят по редким-редким волосикам. — Пока лежи, или поспи. Я позвоню Марине. Потом поговорим, ясно? — Кажется, казнь откладывается на неопределённый срок. Наверное будь блондин обычным человеком, не смог бы спать и секунды, зная что после пробуждения получит смачных пиздюлей, как оно обычно бывает, но слабость даёт своё, двигаться или думать он уже не может. Федя хоть и тихо, чтоб не разбудить, но наворачивает короткие круги около дивана, когда Марина — хорошая знакомая-коллега, которая периодически обследовала Андрея по вопросам гастроэнтерологическим, долго не берёт трубку. Но в итоге берёт. Игнатьев вздыхает, заканчивая разговор, и идёт готовить то, что посоветовали. А ещё ищет где-то в ящиках чистые иглы-катетеры — пусть что хочет делает, но после такого, капельницы ставиться будут двойной дозой. Андрей вскакивает с кровати внезапно, почти подлетает из сна. Смотрит на часы. Прошло не так уж и много, всего часа четыре. Осматривается, видит стойку с пустым мешком для вещества. Капельница. Из-под нескольких слоёв — пледа и одеяла, достаёт руку. Та на локте перевязана тремя тугущими линиями бинта и имеет объём. Катетер. Судя по пустому состоянию капельницы — она уже внутри него. Федорович пытается встать но только с ужасом осознаёт, что у него руки привязаны максимально тупым способом, прикиньте, к блядским ножкам постели, надо ж было додуматься! Бинтом неудобно откуда снизу кровати тянулись две ленты, перевязывая запястья с двух разных сторон, чуть ли не до посинения. Федя видимо шорохи заслышал, ибо тут же оказывается в дверном проёме, встревоженно подбегая к кровати. Садится на краешек, лыбится, гладит его тонкую талию поддерживающе. — Наконец-то проснулся. — Чмокает в лобик. — Не хочешь объяснить, какого хуя? — дергая связанными руками, возмущается Андрей. — Ты сам говорил, что вырвешь катетер. Я не знал, что мне ещё сделать. — развязывая наконец-то тугие путы, объясняет Федя. — Я же всего на четыре часа уснул? Сейчас же, — ещё раз глядя на часы, уточняет — всего-то шесть вечера. — Шесть вечера следующего дня. Андрей, прошли сутки. Что? У Андрея гудит голова. Как так? Игнатьев в мгновение серьезничает, знает, что надо начинать тяжёлый разговор, пока ещё не слишком поздно. Он на мгновение уходит, оставляя того в неведении. Но почти сразу возвращается с подносом, тарелкой бульона, аккуратно ставя его на худые бёдра. — Марина приходила, осмотрела тебя, пока ты спал. — Федя старается делать вид непринуждённости, и не глядя на больного, набирает в ложку суп, дуя на исходящий пар. — Вчерашний, конечно, но тоже не плохо. Его тревожит бледность кожи Андрея, не то чтобы та хоть когда-то была по-здоровому розовой, но и настолько блеклой, почти серой тоже не была. Даже губы, кажется, побледнели. — Я подозревал… — наконец таки собирается с мыслями Федя, намекая на приступы булимии. — Наверное стоило принять меры сразу же, как понял. Но я тянул. И зря. Мне тебя повредить страшно, но ты и сам не хуже справляешься. От профессиональных речей тут ни следа, он говорит как партнёр, как тот, кто действительно переживает, как тот, кто по идее не должен был в таком признаваться. Андрея корёжит от чувства вины. Кажется, даже физически. Но он не может ничего выдавить, кроме как бесполезное: — Извини… — у него мурашки пробегают. Федя заботливо окутывает худую спинку пледиком и смотрит самыми опечаленными на свете глазами. Есть разочарование, но скорее к себе, как к специалисту, чем к своему пациенту. Но если хоть немного этого показать, Андрей же явно, точно, стопроцентно возненавидит себя в абсолют. Игнатьев нежно кладёт руку на стеклянный подбородок. — Андрюш, в какой момент ты решил, что это хорошая идея, а? — Я… Я не знаю… — у него дергаются пара прядок перед лицом. — Марина сказала, если так продолжится, ты вовсе можешь лишиться возможности есть сам. Слова отдались эхом, как последний звон колокола, как аккорд в конце трека, как что-то что действительно означает слово «пиздец». Его то ни жизнь, ни смерть, ни собственное здоровье давно не беспокоит, но смотреть, как самыми мёртвыми, самими отчаянными щенячьими глазами тебя окутывает любимый человек — вот это действительно страшно. — Тогда, — Федя сглатывает, запинаясь, уводит взгляд. — твоё тело настолько обессилило, что просто не смогло бы, ни встать, ни двигаться. Я же часто на работе. Не всегда рядом. Я боюсь, что ты умрёшь, Андрей. — признается, наконец. — Умрёшь, а я ничего не смогу сделать. И что мне тогда? — он шепчет, наклонив голову к тарелке. Тяжело дышит, будто пытается сдержать слезы. Сжимает хрупкие руки, припадая к ним шершавой бородой. — Как лечить пациентов, с такой-то биографией? Да, проходите, дорогой мистер шизофреник, у меня тут кстати недавно человек сдох, представляете. Вот такие методики! Федю не волновала его врачебная репутация. Его волновало «как жить после Андрея в случае чего». Ему ж всё напоминает о нём. Книги эти, что почти на целую библиотеку хватит точно, горький кофе, плюшевый плед, медицинская койка на работе. Всё. Фёдорович молчит. А что говорить? Тут и тысяча извинений ситуацию не облегчит, если мозг поломан уже давным-давно. — Я съем. Полностью. — только лепечет он совсем неуверенно, хочет было поднять руку с катетером за ложкой, но больно слишком. Не ради себя, чтоб Феде не было грустно. Федя медленно выгибается в нормальное положение, осторожно снова зачерпывает несчастный суп, придерживая второй рукой под ложкой, чтоб не пролить, тянет ко рту. — Можешь не торопиться. — Игнатьев не может сдержать улыбку, сквозь проблестевшие стеклянные глаза. Он ест. Он не умирает. Правда ест. Даже без возмущений и обмана. Федя, после трапезы салфетками утиравший его щетину, вдруг вспоминает, что суть разговора не закончена. Они не совсем пришли к тому, с чего стоило начинать. — Андрюш, ты можешь мне рассказать, почему перестал справляться? Даже если причины нет, или она абсурдна, я не буду ругаться. Мне нужно знать, что вывело тебя из равновесия настолько. — я просто… Я… — теперь уже Андрей сдерживает слезы, бросаясь в ласковые объятия Игнатьева. — Я наткнулся на свои старые фотографии. Это многое объясняло. Как и запустило множество мыслей в голове врача. Федя об этой особенности знает. Пациентов с анорексией может триггернуть что угодно. Что угодно. Старая фотография, нелестный комментарий, малейшая неудача или даже физическая травма. Понять сложно. — Так, фотографии. И тебе показалось, что на них ты намного худее? — Нет. Наоборот. Я настолько жирным был, Федь… Я не хочу худеть. Меня устраивает мой вес. — пока Игнатьев в недоумении, Андрей почти шипяще лепечет — Я просто панически боюсь, что он вернётся. Щёлк. Пазл складывается. Всё это время Андрей не пытался добить свой организм ещё более низким весом, он боялся набрать согнанное обратно. Блять, Фёдор Дмитриевич, да вы гений, не иначе! У Феди, на деле же, в голове сразу несколько действий с вариантами ответов, как в игре. «Надо подумать, расписать, поговорить, изучить, провести тесты, сменить план» — как врач. И действительно, решение звучит логично. Но это ли нужно Андрею? Андрею нужна опора любимого. «Поддержать, поцеловать и быть рядом» — как партнёр. Федя выбирает второе. Молча, ласково касается щёчки, затем проникает языком к губам. Федорович улыбается грустно, но не отстраняется, стараясь не смотреть в глаза. Потому что стыдно. Стыдно за свой рецидив и за много чего ещё. Ему всегда стыдно за себя, за своё здесь присутствие, за своё существование.

***

Из дома Андрею пока что было запрещено выходить. Даже под присмотром. С состоянием его тела и психики Федя может и излишне опекался, но его же может подвести что угодно. Вывеска бургерной, слишком худой человек, стелажи аптек. Ему почти два месяца дома торчать тоже тошно. Из гулянок и свежего воздуха только курить на балконе. Именно за этим занятием его и застало невообразимое желание выйти на улицу. На балконе дует ветер, так что волей не волей приходится с капюшоном закутываться в тёплое худи, которое ещё зимой подарил Игнатьев. А на улице то весна ранняя, солнышко светит, капли с крыш с приятным стуком падают, студенты в одних только кофточках и юбочках бегут на автобусы. Приятно, аж глаза закрываются от созидания многочисленными звуками городских улиц. Отрезвляет только сигарета, что обожгла пальцы, дотлевая. С громким «ссс» летит в пепельницу. Андрей хлопает глазами и грустно вздыхает. Может и было бы круто сходить на свидание… А куда обычно ходят парочки? В ресторан…? Сука. Да и Федя идее не рад будет наверняка. Фёдорович как дитя на домашнем аресте выглядит, в большой для себя, хуй знает сколько иксов размера, кофте. Потому что, цитата Игнатьева, «На тебе даже самый маленький висит». Андрей тогда улыбнулся во весь рот. Сейчас улыбки нет. Ноги в драных узких джинсах замерзают быстро. Они кстати вообще из женского отдела — мужские, с такой маленькой талией, просто не шьют. И всё же, уходить с балкона не хочется. Улица правда манит. Зимой Андрей может и не задумывался об этом, там так холод продувал, ветра аномальные были в этом году, что даже по квартире передвигаться без пледа было невозможно. Сейчас и ему, вроде как, с людьми контактировать проще. На антидепрессантах и умереть не хочется. Настроения и сил всё ещё немного, но по крайней мере они не исчезли полностью. Стало, в общем-то, всё намного лучше. Даже находясь в рецидиве, когда Федя буквально на коленях умоляет его поставить капельницу лишний раз, дышать всё ещё куда проще, чем в начале. И шумный мир за стенами не так пугает триггерами, как раньше. В общем-то Андрею противно уже и утреннее кофе и эти ебаные сигареты. Сейчас бы бабл-ти выпить, не будь в нём калорий, но сука вкусное, где-нибудь на пляже желательно. Хотя на пляже раздеваться надо. Лучше уж где-нибудь в городском парке около фонтана. А может Федя не будет против? Тихий неловкий стук. Федя работает. — Проходи. — лишь строгий голос звучит. Фёдорович нервный. По нему видно. Разочаровываться отказом раньше времени не хотелось, так что на многое он не рассчитывал, но довольный мозг все равно рисовал картинки общей прогулки. У Андрея руки перебираются по тёмным рукавам и ноги неровно дрожат. И глаза в пол скромно пялят. — Что-то случилось? — Игнатьев выглядит встревоженным, мгновенно отрываясь от бумаг. У него уже насмотренность — отгадать истинное состояние Андрея не сложно. Фёдорович тихо проходит вглубь помещения, садится напротив его стола на удобный стульчик. Федя провожает теперь уже ласковой улыбкой, сжимая тонкую ладонь. — Рассказывай. — по-доброму готовится он. Обычно Андрей редко сам приходит. Это радует, хоть и нервирует. — Я хотел спросить. — Фёдорович не знает почему, но чувствует себя школьником перед директрисой, а не тридцатилетним мужчиной. — Знаю, ты много работаешь, но я хотел бы…прогуляться. На улице. Сначала Игнатьев уже хочет было возмутиться, но всё же расплывается в улыбке. У Андрея мотивации почти ни на что не хватало, а тут появились силы гулять. Ещё и осмелился спросить. Это явно хороший знак. — Андрюшенька, я бы рад, конечно, — вздыхает. — но давай договоримся? Он кивает невинными глазками. — С подготовкой, присмотром и ты мне докладываешь всё, что почувствуешь. Фёдорович счастливый много раз кивает, уже собираясь вскочить со стула, когда Федя тянется обниматься. Держать его дома тоже не хорошо, вечно не получится, а так ещё и любое желание восстановления убьёт. Хотя хочется. Не потому что Федя какой-то конченый абьюзер, а потому что за Андрюшеньку страшно. — Спасибо! — обнимает блондин, Федя сквозь ткань массирует выпирающие косточки-позвонки. — Будь осторожным. Подожди восьми и я закончу. — шепчет, целуя ушко, а затем возвращается к каким-то там медицинским записям. Это самые мучительные несколько часов в его жизни! Андрей читал книги, ходил кругами, курил, лежал, и всё это время минуты текли невероятно медленно, пока Федя наконец не выполз из своего тёмного кабинета и превратился в обычного человека. — Готов, боец? — хлопает по худому плечу Игнатьев, а сам зевает, натягивая куртку. Рано темнеющие улицы уже прикрыл закат. Андрей выбрал самую любимую одежду. Он всё время бегал, не сидя на месте, взвинченный и вдохновлённый, и именно этой энергии ему не хватало и так это обрадовало Федю, что и нудить не хочется. Хоть и надо. Он поправляет капюшон кофты блондина позади. — Андрюш, помни, это просто прогулка, не засматривайся на всякое и не думай о хуйне. Если станет плохо… — Я обязательно скажу, да-да, ну не включай мамку, Федь. — Не федькай мне тут! — смеётся Федя поглаживая остатки волос, убитые краской и голодовками.

***

На улице и вправду прохладно к вечеру. И даже так Андрей не перестаёт улыбаться. Как ребёнок показывает на красивые веточки, «кискает» бездомных котяток и фотографирует красиво уходящее солнце. Федя курит рядом, беспристрастно следя за каждой его реакцией — смениться на тревогу, страх, грусть, триггер, и он точно пожалеет о своём согласии. И всё же, ничего страшного в улице нет. Пока они не зашли в людное место вообще всё спокойно, тихое шарканье шагов по асфальту, дотлевающие сиги и любимый мальчик рядом, что может быть лучше? У Игнатьева мёрзнут пальцы. Прячет в куртку. Видит что у Андрея синеет нос. — Тебе не холодно? — он отрывает Фёдоровича от очередного котёнка и поправляет пару прядок, смешно падающих на глаза. — Терпимо. — врёт Андрей, как дитя, чтоб домой не затащили. — Если зайдем в какое-то место…? — Федя спрашивает неуверенно, знает, что из ближайших мест тут только продуктовый, да одни кафешки, а с едой как-то связывать вечер вообще не хочется. А Андрей вспоминает утренние фантазии о бабл-ти. И почему-то кивает, хоть и достаточно встревоженно меняется в лице. Они выходят со дворов к главным улицам. Здесь уже громко, шумно и беспокойно. Шныряют люди, молодёжь летит на самокатах, машины в пробке взбалтывают лужи на дорогах, типичная городская суета. Андрей напрягается сильнее, быть в социуме всё ещё сложновато, так что худая рука невольно сжимает согревающую федину. Федя смотрит, куда направлены его любопытно-тревожные глаза — на рекламные щиты с едой или… Да нет, вроде всё цивильно. Смотрит по сторонам, не похоже, что зациклен на еде. Вдруг тормозит, тянет за рукав. — М? — немой вопрос, приходится тоже остановиться. — Можем зайти…? — Андрей совсем робко спрашивает, кивая в сторону небольшой кофеенки. Не знает с чего вдруг, но все-таки. В заведении светло, но и людей, не смотря на позднее время, полным полно. Почему-то Андрею становится до ужаса страшно от взглядов посетителей — и на улице на его худобу косились все кому не лень, но здесь почему-то это казалось более давящим. Былой энтузиазм стих, оставив тихое ликование. — Всё хорошо. — шепчет врач, сжимая руку Андрея, пока тот с интересом изучает меню. Он почти полностью спрятался за его телом. Но блондин ещё более напуганно оглядывается на него. И неловко шепчет. — Я хочу мороженое. Федя радуется. У него появляются пищевые желания и бесстрашие их произнести! Андрей нелепо тыкает на наименование обещающее «ванильный рай», и на ушко просит партнёра спросить сколько в нём калорий. Садятся за стол. Игнатьев расстегивает куртку, Андрей прислушивается, глядя в стол. За соседним обсуждают его фигуру. «Ой, посмотри, кожа да кости». Федя смотрит как-то жалостливо, но услышав от баристы своё имя подходит забрать заказ. На подносе почти сахарная кома в чистом виде, по крайней мере для Андрея. На деле же — пара стаканов кофе — Латте Феди и чёрный для него, большой пластиковый стаканчик с мороженым: там несколько ванильных шариков, шоколадные трубочки, посыпка и печеньки, и какой-то эклерчик, взял для себя Игнатьев. Андрей смотрит на мороженое. Долго. — Федь, скажи. — Да? — Это не будет выглядеть странным, если я буду это есть? Федя знает о чём он. Мысль анорексика о том, что с его весом нельзя есть подобные продукты вытеснить невозможно. Особенно, когда на них смотрят парочка глаз. — Не будет, Андрюш. Кушай, пожалуйста. — А сколько там… — Не думай об этом. В наш план вписывается. Он имеет ввиду план лечения, хотя тот без капли совести коверкает его «планом откормёжки». А мороженое невероятно мягкое и сладкое. Андрей бы рад насладиться, правда ведь хотел. Но тревога берёт вверх. Почему-то невыносимо грустно. — Горе луковое, — только опечаленно вздыхает Федя, гладя его скомканное тельце от шеи к предплечию.

***

Старые фотографии въелись в память. Еженедельное взвешивание — это страшно, страшно потому, что Федя не давал смотреть на результат и оставалось только гадать сколько там грамм прибавилось. Обычно он закрывал глаза ладошками, и хватка у него слишком крепкая. Записывал себе что-то, причём даже неизвестно куда и только потом давал слезть. В приступах паники Андрей пытался найти то спрятанные весы, то тетрадь среди тысячи таких-же, но так и не обнаружил. Но мозгу Федоровича это не мешало дорисовывать циферки, округлять, думать, что условные набранные 600 грамм это уже пара килограммов. Федя знал, что вгоняет этим в тревогу и без того больной мозг, но ещё больше ему хотелось огородить Андрея от бесконечного контроля за своей жизнью. Федя не простил бы себе, если б, едва перешагнувший отметку в шестьдесят, вновь слетел бы ниже около предсмертного для высокого тридцатилетнего мужчины числа. Андрей порой плакал. Громко и раскатисто. Тихо и сдержанно. Мокро или едва-едва. Не менялось одно — Федя рядом. Даже когда работает. Периодически теперь таскал Андрея с собой и на работу, бережно держа около себя. У него работёнка не пыльная, принять то, пара депрессивных девчонок с сомнительными мыслями или рецидивисты из ближайшего отделения госпиталя, остальное бюрократия. Но даже это место, этот кабинет, где они познакомились отзывался страхом. Даже на работе умудрялся принимать пациентов с тихо дрожащим Андреем на плече, нервно дышащим в шею. Работал и ласково гладил. А ещё Андрей порой находил странные интересы и рассказывал о полностью непонятной для него дичи: то вычитает о каких-то изотопах из ядерной физики, вроде бы, то расскажет греческий миф. То пишет сложные для любого восприятия песни, но молча их выкладывает на полунеизвестный аккаунт. Ему хочется быть услышанным, но так страшно столкнуться с людьми. Иногда Фёдорович срывался. О таких днях Федя знал заранее, потому что Андрей с порога рыдал необъяснимо громко, называя себя животным, да и прочими оскорблениями. и блевал от количества потребляемой пищи, неадекватной для едва работающего организма. В общем, нихера это не просто. Феде тоже непросто. Андрей зациклен на себе из-за болезни. Хуй с ней с ответственностью за доходы или его лечение. Просто слишком тяжело. Начались скандалы. — Андрей, ты, блять, не провоцируй! — Федя почти рычит, теребя его за ворот, слабо-слабо, дёргать хрупкого, всё же не опустился до такого. — На капельницу я сказал, быстро! Федорович тоже не промах. — Да иди ты, не хочу! — Слушай, на соседнем отделении — шипит сквозь зубы Федя — сегодня девчонка померла. Шестнадцать лет! Также хочешь? Да пожалуйста, правильно, зачем ты, дорогой, стараешься, анализируешь, пашешь, я ж от балды этой хуйней маюсь! У Андрея слезы. Знает, что он прав, но капельницы не охота. Они уже сократились до одной в три дня и теперь казались не только малонеобходимыми, но и болючими. Хотя в гневе Федю жалостью не возьмёшь. — Феденька… — Не прирекайся, бегом на кровать! — Игнатьев сдаётся по-доброму, хватает хрупкое запястье так, что точно синяки останутся на косточке, толкает на себя, и заплаканный Андрей с громким ойканьем валится ему в руки. Феде поднять тело труда не составляет, так что волей неволей на кровати он оказывается. Федорович брыкается, но сил у него определённо меньше. Игнатьев, распаковывая новый катетер, не часто их нужно менять, но всё же, почти шипит, вздыхая от несложной борьбы. — Знал же, что бесполезно. Ну и зачем этот цирк, Андрюш? — его снисходительный тон, мигом считывается общая злость. Андрей обидчиво гладит руку, о которую дополнительно ударился, пока летел на кровать. Пытается прятать вены, но Федя уже давно эту фишку просёк. Он стягивает запястья бинтами в секунду. Туго и крепко, так, что даже немного лишний раз не повернешь. Федорович ноет, капризно вертится, но увы не может высвободиться. Те крепко привязаны к кровати. Он скатывается на бок, наблюдая, как обработанная едким веществом ватка катается по синяку. — Федь, ну, федь… — И слышать не хочу. — он уставше грубо поворачивает на себя тонкий подбородок. — я заебался. Давай по-быстрому, ради всего святого. Андрей молчит, кусая губу. Игнатьев с явным сомнением отлаживает большим пальцем опухшее место около локтя. Тонкая кожа набухла и, даже в сравнении со всеми возможными случайными царапками, синяк был ужасно большим и ядрено-фиолетовым. — Не, сюда не вариант. — сам себе под нос делает вывод. — Давай ладонь. И Федорович уже действительно как дитя малое плачет, дергая рукой. Катетер в ладонь — пиздецки больная штука. От злого Феди тем более. Игнатьев вздыхает. — Тебя б на шестом отделении уже бы к батарее привязали за непослушание. Считай, я ещё сжалился. — немного ослабляется гнев. Ловко подготовливает капельницу, шерудит что-то с регулировками на проводочке, и ласково гладит ладонь, ища на свету чётко видневшиеся вены. — Потерпи, — вгоняет толстую иголку под кожу под недовольный вскрик, и почти сразу та проходит куда надо. Не зря работал не только в амбулаторном отделении раньше. Были времена да, когда каких-то наркоманов приходилось откапывать уже в психиатричке, а там уже плевать образование у тебя психиатрическое или как, врач всё же. — Все-все-все, лежи, не дергайся. — да Андрей при всем своем желании не смог бы. Только плакать и остаётся, не сколько из-за ноющей ладони и поступающих калорий, сколько из-за обиды перед Федей. Да он много работает, и всё такое, но пошёл бы ты, любимый, подальше, капельницы с этими ебучими аминокислотами и прочей херью — всё ещё хуйня. Я же не какой-то больной! Ну, может совсем чуть-чуть…

***

Люди часто в книжках, фильмах говорят, что анорексия — это эстетичная болезнь. Тонкие ручки там, впалые глазки, но это же чистейшей воды романтизация. Хоть и занимаюсь тем же самым, но правда вот где, — в ломких волосах, почти полном отсутствии зубов, бесконечной боли, рвоте, и куче-куче страшных штук. Зависимость эта, в целом, страшная. И Федя это знает. И его так радует, что буквально за пару месяцев Андрей снова ожил. Набрал вес, окреп настолько, что сам мог выйти гулять, сквозь все проблемы, однако научился не брать под контроль всю свою жизнь с помощью еды! Боролся с психологическим голодом и даже песни смогли выйти за уровень «двадцати самых доверенных просмотров в закрытом канале.» Всё говорило об улучшениях. Счастливей некуда! Он даже улыбается. Свидания под солнцем с парой стаканов латте, (да именно его!), тортики, без единой доли страха уплетаемые в кофейнях, всё это заставляло жить не только Андрея, но и глупо улыбало Федю. Никаких больше капельниц, приступов тошноты, бессилия и затворничества, казалось бы живи и радуйся! Андрей даже набрал где-то до семидесяти двух, точно они не считали. Уже было ненадобностью. Всё ещё мало, но не при смерти. Но почему-то посреди мая вдруг ливанул дождь. Не какой-то лёгкий, тёплый, весенне-летний, а крупный такой, проливной, громкий, серыми тучами заволокший небо целиком. Игнатьев беспричинно нервничает за работой. Почему-то чересчур много. Постоянно оглядывается на грязно-мокрое окно поликлиники. Пациентов в такое время практически нет, даже те, кто записались заранее за месяц, поотменяли записи. Навевает тоской. Андрей не звонит, не пишет. Это редкость, когда тот на смене. Федя давно не чувствовал столь беспричинной тревоги. Особенно, как только Федорович стал куда более спокойным и самостоятельным. И даже так, чутьë подсказывало. Дождь посреди солнечной недели не просто так. Игнатьев невообразимо быстро шагал домой, через лужи, промочив ботинки и забрызгав портфельчик — плевать. Просто хочется домой, чтобы знать что тревога надумана и всё в порядке. Что Андрейка кушает печеньки и играет с недавно взятым из приюта котёнком Ра солнечного окраса. Он забегает в квартиру, но вместо желаемой картины наблюдает: Андрей лежит согнуто на полу и плачет, кусая себя за щеки и губы, тихо, отчаянно и совсем безнадёжно всхлипывает. — Что такое, Андрюш? — он грубо стаскивает мокрую обувь, присаживаясь рядом. У Андрея необычайно краснеют-синеют коленки, будто бы долго на них стоял, на кончиках указательного и среднего пальцев следы от зубов и капельки крови. Потерянный взгляд в стену. — Мне страшно есть.

Вот тебе и майский дождь.