Декабрь

Всё началось в декабре. Когда шёл снег. Когда мороз щипал щёки. Когда лёд покрыл реку. Когда приближался Новый год. Девятый класс заставил сблизиться с зубрилами, дабы удачно сдать подступающие экзамены. Тогда вовсе и не до праздников было. —Плохо дело Тяжело вздыхал Антон, глядя в дневник Ромы, усыпанный двойками. Подтягивать лентяя по учëбе ему когда-то доводилось, но не сейчас, когда на носу ОГЭ. Да и другу хрен откажешь, верно? Верно. И что он сделает? Конечно поможет. Какого было его удивление, когда Пятифан послушно выполнял все задания и даже не вздыхал с тяжëлым «я заебался». А вот Ромка то и спорить не стал. Не сдаст — не пройдёт в десятый. Не пройдëт в десятый — получит от матери с отцом, и в догонку злой взгляд Петрова, что так упорно ему помогал. Усыплять своё раздражение от каждого не понятного ему задания давалось с трудом, но стоило Антону оказаться рядом — злость как ветром сдувало. Антон. Он же не на шаг от него не отходил. Или это Рома к нему привязался, что как псина за ним везде таскается. Вражду шестого класса они забыли, когда Пятифан Полинку разлюбил. А той и в радость было, отвязалась от хулигана. Да и Бяша нового друга принял с распростëртыми объятиями. Антон. Дни то пролетали как пуля, то тянулись как вонючий кисель из столовой, от которого блевать тянуло с одного взгляда. И Антон смеялся с лица Ромы, когда тот с отвратом отодвигал напиток в сторону. И Пятифан из под ресниц наблюдал. Прекращать не хотелось. Наблюдал на уроках и переменах. За школой и на прогулках. Когда шутил, когда курил. Антон. Выкинуть с головы его невозможно. Каждый день натягивать маску «лучшего друга» становилось сложнее. —Рома, опять подрался? Грозный взгляд и нервный тон заставляли мурашки по телу бежать со скоростью света. —За тебя, Тошик, дрался. Ты же друг мой. Друг. Слово уже противное, которое на языке как яд растекалось. Глядя в своё отражение в зеркале хотелось с разбегу в стену впечататься. Пунцовые щёки горели только от образа в голове и он отворачивался в отвращении к самому себе, что к педикам записался. Да хули уже поделаешь. Девятый класс закончился так-же, как и начался. Быстро, резко. Да и десятый тоже, там они вообще отдыхали. И скрывать становилось ещё тяжелее. Он бился головой о стены, кричал в потолок в пустом доме, почти что выдирая волосы, разбивал костяшки до крови и курил. Курил без остановки, даже дома. —Рома, уже десятая за сегодня. Холодок пробегал по спине от грозного тона. А что делать, если мудак этот беловолосый крутится перед глазами каждый день? Сдохнуть лучше. Слова об отношениях Петрова с Машей из параллели прозвучали как удар под дых. И лучше бы повеситься сразу же, но только не смотреть на это. Закончит ли он теперь одиннадцатый класс? Без понятия. Курить по пачке в день стало привычкой. Антон. Рома трещал по швам, глядя на руки Маши, что трогали парня. Это должен быть он. Он. Но не она. Внутри всё кипело от злости и несправедливости. Да какая, нахуй, несправедливость? Тоха же не педик. От этого кровь с костяшек стекала чаще. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Сердце не выдерживало. —Ром, ты свихнулся? Ком встал в горле, перекрывая доступ к кислороду, а кулаки сжались до побеления. —Нет, блять. Ты, мудак, появился и всё покатилось к чертям. Звонкий хлопок заставил прийти в себя и сделать шаг назад. Щека горела. И злой взгляд малахитовых глаз напротив пробрал до костей. Дверь закрылась. И он стал пропадать. Через день. Каждый день. Но находил силы вернуться только из-за него. Антон. Петров с ним не общался. Закрылся. Оттолкнул. Убежал. И снова больно. Алкоголь. Долбил в голову с каждым глотком. Приходить в школу с похмелья для Ромы уже было нормой. Взгляд Антона преследовал его каждый день. Везде. Всегда. Он умирал изнутри. Убивал сам себя. Вновь орал до хрипа, захлëбываясь слезами. Молился, проклинал и любил. До дрожи в коленях, до мурашек и звëзд перед глазами, до боли в сердце. Караулил возле школы в попытках поговорить и уходил ни с чем. Расстались. Таким спокойным Антона не видели с начала года. И Пятифан не пропустил это мимо ушей. Где-то закралась надежда. Последняя, угасающая. Тянущаяся на свет из той ямы, в которую он себя загнал своими же руками. Толщи снега укрывали посëлок. Дни стали короче. И собачий холод разносился по улицам. Зима. Рома сходил с ума, всё ещё цепляясь за тот осколок надежды. Рыдал в подушку и плечо Бяши, что только тяжело вздыхая обнимал друга с тихим «Всё пройдёт, Ромка на..всё пройдёт». Не выдерживали и родители его, что, почти что, каждый день видели его убитым и пьяным. Орали, материли. И он в ответ от бессилия. Не выдерживал. И сдался. Прийти к нему домой было решением спонтанным. Слишком необдуманным. —Я же сказал, что не хочу больше тебя видеть. Слёзы стояли пеленой на глазах. —Я заебался, Антон. Заебался. Устал видеть тебя каждый ëбаный день, не имея возможности заговорить. Рыдать и биться головой, только что-бы забыть про тебя. Я не могу. Просто не выношу. Он схватил его и впился в губы, как в последний раз. А может он и был последним. Петров не отстранился. Замер, а через пару секунд ступора притянул того ближе. Ответил, прижимаясь и зарываясь пальцами в тëмные пряди. Встал. Пиздец. От недостатка кислорода пришлось отстраниться и с неверием во всё сейчас происходящее заглянуть во взгляд напротив. Проглотить ком, что стоял в горле и сжать пальцами ворот чужой кофты. —Я идиот, Ромка, такой идиот.. Сердце разогналось до предела, барабаня по рëбрам и отдавая гулом в ушах. Руки задрожали. Он утащил его в дом. Сел в зале. Выплеснул все эмоции, что копились внутри долгое время. Антон. Рома слушал его с открытым ртом, оставляя в памяти все слова, что тот произнëс. А потом? А потом разрыдался, уткнувшись лицом в его колени, пока Петров прижимал к себе, шепча «прости меня Ром..прости..». Любит. Два часа прошло и время било двенадцать ночи. Поцелуй за поцелуем. Руки блуждали по чужому телу, изучая каждую деталь и записывая на подкорке сознания. Только бы оставить это в голове навсегда. Где-то под брюнетом лишь тяжëлые вздохи, прерываемые новым поцелуем. Шорты с футболкой где-то за диваном, да и плевать. Пальцы зацепились за резинку трусов, а глаза встретили туманный, рассеянный взгляд малахитовых глаз, что переливались в свете луны. Трусов как и не было. Влажными поцелуями он проходился по каждому сантиметру тела Петрова, слыша в ответ довольные вздохи. И не останавливался. Добрался до низа, уходя цепочкой поцелуев от бедра к паху. Стон. Пальцы вошли медленно, осторожно, боясь причинить боль. Двигались аккуратно, пока не нашли точку, что заставила Антона выгнуться. Ухмылка. Рома дразнил. Водил языком по головке, оттягивал крайнюю плоть и сжимал другой рукой мошонку, вызывая дрожь у блондина. Собственные вещи слетели за секунду. Член упирался в штаны уже давно и давил, кажется, на мозг. Толчок. Волна боли и удовольствия прошлась по телу Антона, заставляя выгнуться дугой и громко простонать. Скопились слëзы, которые Рома, конечно же, аккуратно вытер. —Терпи Тош..скоро будет хорошо.. Движения ускорялись с каждой пройденной минутой. Шлепки. Стоны. Петров метался по дивану, хватаясь за его обивку, только бы не сойти с ума. От кайфа, естественно. Перед глазами метали молнии и хотелось просто ими стать. А потом раствориться в вулкане, что кипел где-то в груди и прожигал насквозь. Стоны и всхлипы в перемешку с тихим «Рома..Рома..» заставляли только ускоряться, с силой вбиваясь в поддатливое тело. Руки обвили шею. Антон вскрикнул, сжимаясь и чуть ли не разрывая на части эту грëбаную подушку. —Тише..всё хорошо.. Он вышел, наблюдая как колечко мышц пульсирует и сочится его же спермой, которую удержать он, увы, не смог. Да и плевать. Натянул трусы со штанами и поднял Антона на руки, целуя в висок. Отнёс в душ, помыл как младенца и уложил на тот же диван. Притянул к себе, обнимая и прижимая ближе. Накрыл пледом, целуя вновь в висок. —Я люблю тебя.. Сердце вновь застучало по грудной клетке. Руки сжались. Отпустило. Полегчало. Больше не больно. Всё началось в декабре. Когда шёл снег. Когда мороз щипал щёки. Когда лёд покрыл реку. Когда приближался Новый год.