Вернуть тебе краски

      Эмо поднял голову от подушки — старая, в выцветших розах наволочка противно хрустнула под ухом. Входная дверь распахнулась не просто с грохотом: ударом, от которого в прихожей, должно быть, посыпалась штукатурка. По полу коридора, через порог спальни, ворвался Молния. Сомбреро съехало на левый глаз, мексиканский шарф — полосатая, выцветшая на солнце ткань — развевался за плечами, будто боевое знамя, поднятое после проигранной битвы. В его гладах горел привычный бредовый блеск, но лицо раскраснелось — то ли от ветра, то ли от лишних грамм спиртного. Вслед за ним в комнату потянулся тяжелый коктейль: перегар, дешевые сигареты с привкусом гвоздики, чужая парфюмерия и еще что-то кислое — пот, может быть.       — Э-хэй! — Молния раскинул руки в стороны так широко, что пальцы левой ладони стукнулись о дверной косяк. — Почему мой любимый эмо встречает меня в полной темноте? Где праздник в честь моего прихода?       Эдгар промолчал на это. Он сидел на кровати, подтянув колени к груди, и смотрел не на вошедшего, а в окно. За мутным, в разводах старых дождей стеклом умирал день. Грязные сумерки города стекали по стенам домов, как жидкий свинец. На тумбочке, на фоне выцветших обоев в рубчик, аккуратной стопкой лежали фиолетовые перчатки. Сегодня он снял их, едва переступив порог, хотя обычно расставался с ними, только залезая в душ. Пальцы без них казались бледными, почти прозрачными, и он то и дело сжимал их в кулак, чтобы не видеть эту чужую бледность.       — Ну ты серьёзно, что ли? — Голос мексиканца потерял свою карнавальную высоту, опустился на октаву ниже, стал опаснее, вязче. — Опять игнор? Ты ведь знаешь, как я это ненавижу!       — Я знаю много вещей, ненавистных тебе, уже даже их выучил, — ответил Эд, не оборачиваясь. Голос у него сел так, будто он долго молчал или кричал в пустоту. — Ты ненавидишь, когда тебе перечат. Когда ты неправ. Когда кто-то не восхищается твоей гениальной личностью.       — А что? Я ведь реально гений, — Молния усмехнулся, но усмешка вышла рваной, нервной. Он скинул сомбреро на пол — соломенный ободок глухо стукнул о доски — и рухнул в кресло, промахнувшись локтем мимо подлокотника, зацепившись за вязаную салфетку. В кресле он сразу же сгорбился, чего за ним раньше не водилось: обычно сидел прямо, как натянутая струна. — Ладно.. и чего ты опять раскудахтался?       — Я устал.       Два слова. Они повисли в воздухе, как приговор, который зачитывают негромко, чтобы приговоренный расслышал каждую букву. В тусклом свете уличного фонаря — желтоватая лампочка под железным колпаком за стеклом — лицо Молниеносного вдруг показалось бледнее обычного. Не больным, а... Вымытым. С него будто смыли слой краски, за которой пряталась настоящая кожа. Та же самая челка, что и у Дефолтного, упала на глаза, но под ней было совсем другое выражение — не надменное, не злое. Растерянное. Губы приоткрылись, он облизал их кончиком языка — сухим, шершавым.       — Чего? — переспросил он, и в голосе впервые за вечер проскользнуло что-то настоящее, без дешевого пафоса. Нервничает. — Ты о чём?       — О нас, — Эдгар наконец повернулся. Свет из окна упал на его лицо, и стали видны тени под глазами — не грим, не стилизация, а настоящие синяки, серо-фиолетовые, с желтоватой каймой по краям. Выгравированные месяцами недосыпа и ожидания у этой же двери. — Я долго терпел. Я правда старался. Думал, что смогу, что ты изменишься, что нам просто нужно время. Но ты...       Он замолчал, потому что горло сжалось. Не от жалости к себе. От усталости, которая оказалась тяжелее, чем он думал. В комнате было слышно, как за стеной капает вода из неплотно закрытого крана — ровно, бесконечно.       — Ты приходишь домой в пять утра. Иногда в шесть. Ты не помнишь половину наших разговоров на следующий день. Ты срываешься на мне, потому что кто-то в баре засмеялся недостаточно громко, или потому что я посмотрел не туда, или потому что на улице пошёл дождь. Я больше не могу быть твоим... — он сглотнул, почувствовав, как сухо во рту, — твоим эмоциональным боксерским мешком.       Молния молчал. Он сидел, вцепившись пальцами в подлокотники кресла так, что костяшки побелели — не розовые, не телесные, а белые, как мел. На тыльной стороне его правой ладони вздулась вена. Он не перебивал. Не кричал. Не доказывал свою правоту с пеной у рта. Просто молчал молчанием громче любых его криков.       — Ты меня бросаешь, я так понимаю? — наконец выдавил он. В голосе не было самоуверенности. Только что-то хрупкое, почти детское. Голос осел на полслове, будто ему не хватило воздуха.       — Да, — Эдгар произнес это твёрдо, хотя внутри у него все сжалось в тугой, болезненный ком. — Я ухожу. У меня уже есть комната. Сегодня последняя ночь.       Тишина стала вязкой. В ней можно было бы услышать, как за окном падают звезды, если бы не свист ветра в щелях старой рамы и тяжелое, прерывистое дыхание мексиканца. Оно вырывалось из груди с присвистом.       А потом случилось неожиданное. Молниеносный Эдгар — эгоистичный, агрессивный, вечно пьяный и вечно правый — вдруг сделал то, чего Дефолтный не ожидал. Он не стал швырять вещи. Не разбил лампу. Не заорал. Он просто... закрыл лицо руками. Ладони легли на глаза и щеки, пальцы вцепились в собственные волосы у висков.       — Не надо, — прошептал он. Голос треснул, как сухая ветка. — Пожалуйста. Я... — он запнулся, будто слова приходилось вытаскивать из себя пинцетом, по одному. — Я без тебя не смогу. Ты же знаешь. Ты единственный, кто меня вообще терпит. Кому не плевать. Я...       Он поднял голову. И Эдгар увидел то, чего не видел ни разу за всё время, что они были знакомы. Слёзы. Не театральные, не пьяные. Мелкие, частые, они текли по щекам двумя тонкими дорожками, и одна затекла за ворот рубашки, оставив темное пятно на ткани. Молниеносный Эдгар, король панических атак и завышенной самооценки, плакал. По-настоящему, беззвучно, только плечи вздрагивали.       — Я же люблю тебя, идиот, — выдохнул мексиканец. Слова вышли мокрыми, сдавленными. — По-другому не умею, да. Я ломаю всё, к чему прикасаюсь. Я знаю. Но ты... ты был единственным, кто не разбивался. И я думал, что раз ты не разбиваешься, значит, все нормально. Можно продолжать.       Эдгар медленно выдохнул. Воздух вышел из лёгких со свистом, будто он задерживал дыхание целую минуту. В его планах было собрать вещи, объяснить ситуацию и уйти, оставив за собой закрытую дверь и чувство горечи, которое со временем должно было утихнуть. Но не это.       — Ты правда готов меняться? — спросил он тихо. — Не на словах.       — Я попробую, — Молния сглотнул. По его горлу пробежал судорожный кадык. Голос дрожал, но в нем появилась сталь — не та, ломаная и агрессивная, а спокойная, тяжелая. — Ради тебя. Я... я даже не знаю, с чего начать. Но я попробую.       Дефолтный долго смотрел на него. На этого яркого, шумного, невыносимого мексиканца с вечно съехавшим набок сомбреро и руками, которые умели только крушить. И почему-то поверил. Не сердцем даже — усталостью. Обернувшуюся вдруг чем-то другим.       — Хорошо, — сказал он и пересёк комнату, чтобы сесть рядом. Пружины кровати скрипнули под его весом. — Тогда начинаем прямо сейчас. С алкоголя, сигарет и всего остального.       — Прямо.. сейчас? — глаза Молниеносного расширились. В них отразился желтый свет фонаря — два маленьких, дрожащих огонька. — Но я же...       — Прямо сейчас, — твёрдо повторил Эдгар. — Или никогда.       Он протянул руку. Открытую ладонь вверх — без перчатки, с тонкими шрамами от старых порезов на сгибах пальцев. Молния посмотрел на нее, потом на своё сомбреро, валяющееся на полу, на шарф, который всегда казался ему символом свободы. Он медленно, с хрустом в шее, выпрямился в кресле. Сделал глубокий вдох — носом, потом ртом.       — Ладно, — сказал он и вложил свою ладонь в ладонь эмо. Его пальцы были горячими и чуть влажными. — Ладно, чёрт с ним. Только не уходи.       Эдгар сжал его пальцы. Внутри ещё болело от многомесячного терпения, от всех тех ночей, когда он ждал и верил, что завтра все будет иначе. Но сейчас, глядя в заплаканные глаза человека, который впервые в жизни признал свою слабость, он чувствовал уже не усталость. А что-то вроде тонкой, как нитка, надежды, но прочной.       — Я здесь, — сказал он тихо. — И никуда не уйду. Но ты должен постараться. По-настоящему.       Молния кивнул. Один раз, резко, как отрубил. И сжал его руку крепче — так, что захрустели костяшки.       А потом, посреди этой хрупкой, звенящей тишины, когда хотелось только сидеть и дышать, Эдгар вдруг осознал, что скучает. Не по тому, кто сидел сейчас рядом — растерянному, заплаканному, почти жалкому. А по тому, кого он встретил почти год назад. На площади, где пахло жареным миндалем и озоном после грозы.       Они познакомились на городском фестивале. Дефолтный пришел посмотреть на уличных музыкантов — давно хотел, но всё откладывал. А Молниеносный выскочил из толпы, словно праздничный фейерверк. Сомбреро, шарф, сверкающие глаза и широкая улыбка, от которой у Эма перехватило дыхание. Мексиканец танцевал прямо посреди площади, не стесняясь и не оглядываясь. Ноги в потёртых ботинках выбивали дробь по нагретой брусчатке, шарф полоскался на ветру, как крыло. Он ловил восхищённые взгляды и посылал воздушные поцелуи всем подряд — старухам, детям, прохожим с сумками. Эдгар стоял в стороне, в тени козырька магазина, привычно забившись в угол, но Молния каким-то чудом заметил его. Наверное, он выделялся, пребывая в стороне от всех. Тот подошёл. Спросил: «Чего скучаешь, грустный принц? Пошли, я тебя развеселю».       И развеселил. Правда. В тот вечер он таскал Эда по фуд-кортам, заставлял пробовать острейшее чипотле, от которого слезились глаза, и хохотал так заразительно, что даже продавцы начинали улыбаться.       В первые недели Молниеносный был идеальным. Он просыпался раньше Эдгара — в шесть утра, когда за окнами еще было серо и тихо. Возился на кухне, гремел сковородками, а потом с гордостью подавал завтрак: кривые омлеты, подгоревшие тосты, но с такой улыбкой, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Он водил эмо в мексиканские кварталы — туда, где пахло корицей, жареным луком и чипотле, где на веревках между балконами сушилось пёстрое белье, а из открытых окон звучала гитара. Таскал за руку по ночным рынкам, где продавали дурацкие безделушки — черепа из сахара, яркие ленты, глиняные свистульки, — и скупал половину прилавка. Он смеялся так, что даже Эдгар, вечно молчаливый и замкнутый, начинал улыбаться краем губ. Он умел слушать. Гладить по голове, когда у Дефолтного случалась мигрень — тяжёлая, с пульсацией в висках. Быть мягким. И в нём не было тогда ни капли той грязи, что пришла потом.       — Ты был другим, — вслух сказал Эд, не глядя на Молнию. Голос сел до шепота. — Ты был... добрым. Заботливым. Помнишь, как мы украли ту дурацкую пинату с чужого двора? Ты тогда сказал, что мы — команда.       Молниеносный вздрогнул — всем телом, как от удара током. Он помнил каждую минуту тех дней, когда мир казался цветным фильтром, а не кислотным трипом. Но потом что-то сломалось. Может, он решил, что мягкость — это слабость. Либо старые привычки накрыли с головой, как мутная волна. Может, он просто испугался, что этот тихий эмо слишком хорош для него, и начал самоуничтожаться — чтобы Эдгар ушёл первым. Сам не зная почему.       — Я помню, — прошептал Молния. Губы его дрожали. — И я хочу снова стать тем парнем. Я не знаю, получится ли. Но я хочу.       Эдгар долго молчал. За окном фонарь моргнул — наверное, перегорала проводка. Потом он кивнул.       — Тогда начнём.

***

      Путь исправления не был прямым. Он напоминал горную тропу — крутую, с обрывами и камнепадами, где каждый шаг мог стать последним.       Пошла первая неделя. Молния согласился на сухую ломку. Без алкоголя, без сигарет, без всего, что помогало ему заглушать внутренний шум. Первые дни он был чудовищем. Потому что настоящая агрессия, та, которую он раньше выплескивал наружу под воздействием стимуляторов, теперь вырывалась на свободу без фильтров. Он разбил две тарелки вдребезги, осколки разлетелись по всему линолеуму. Кричал на Эда так, что стёкла в серванте дребезжали. А потом падал на колени и просил прощения, задыхаясь от паники, вцепившись пальцами в собственную чёлку.       — Бей меня, — хрипел он, глядя в пол. — Я заслужил. Бей, я снова сорвался.       — Я не буду тебя бить, — спокойно отвечал Дефолтный, убирая осколки совком. — Но ты уберёшь это сам. И мы купим новые тарелки. Ты заплатишь из своих денег.       Ответственность. Эдгар вводил её маленькими, болезненными уколами. Молния привык, что за ним всё убирают, всё прощают, всё терпят. Теперь он учился платить за последствия. В супермаркете он долго стоял перед стеллажом с посудой, перебирая тарелки, взвешивая их на ладони. Купил самые дешёвые, белые, без рисунка. Дома поставил их в шкаф своими руками.       Со второй недели участились панические атаки. Они накатывали внезапно — в душе, когда вода била по лицу и мешала дышать; в супермаркете, где слишком много людей и яркий свет режет глаза; в три часа ночи, когда мексиканец просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем. Раньше он глушил их бутылкой или ударом кулака в стену. Теперь стена оставалась целой, а он сидел на полу в коридоре — на холодном линолеуме, прижавшись спиной к батарее, — дрожал и пытался дышать по методике, которую распечатал для него Эдгар. Лист бумаги висел на холодильнике, прилепленный магнитиком в виде кактуса.       — Смотри на меня, — говорил Эд, садясь напротив. Он садился на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Давай. Вдох на четыре. Задержка на два. Выдох на шесть. Я здесь. Ты не один.       — Мне страшно, — выдавливал Молния, и это было откровение. Раньше он никогда не признавался в страхе. Считал, что страх — для слабаков. — Я боюсь, что не справлюсь. Что сломаюсь. Что ты уйдешь.       — Я уйду, если ты снова начнешь пить. Или бить стены. Или кричать на меня без причины. Но пока ты стараешься, я буду рядом.       Честность. Эдгар перестал терпеть. Он научился говорить «нет» и «стоп», хотя внутри всё сжималось от страха, что Молния взорвется. Но мексиканец сдерживался. Он учился глотать свою агрессию, превращать её в слова, а не в кулаки. Иногда уходил в ванную и сидел там на закрытой крышке унитаза, сжимая край раковины, пока пальцы не немели.       На третьей неделе Молнию пригласили на старую тусовку — в бар с красными диванами и дымом, который въедался в одежду насквозь. Он ушел, сказав, что «просто посидит, без этого всего». Срыв. Вернулся в четыре утра, шатаясь, цепляясь плечом за косяки. От него пахло дешёвым кукурузным виски, сигаретами. Ментоловыми. Эдгар не спал. Он сидел на кухне с кружкой ромашкового чая — давно остывшего, горького, — и его лицо было непроницаемым, как гранитная плита. Только скулы заострились.       — Я... — начал Молния. Голос у него сел и охрип.       — Выйди, — перебил Эд. Голос ровный, ледяной, без единой эмоции. — Выйди и не заходи, пока не протрезвеешь. И подумай. Завтра поговорим.       Он не кричал. Не бросал вещи. Просто закрыл дверь спальни изнутри — повернул задвижку с тихим скрипом.       Молния просидел на лестничной клетке до рассвета. На бетонных ступеньках, положив голову на колени. В голове гудело, во рту было сухо и горько, в груди ныло — но самое страшное было не это. Самое страшное — тишина за дверью. Тишина, которая говорила громче любых слов: «Ты сделал свой выбор. И он не в мою пользу». Где-то на нижних этажах хлопнула дверь подъезда, залаяла чужая собака. Он сидел и смотрел на свои ботинки. Потёртые, в пыли, с развязанным шнурком.       Наутро он позвонил в реабилитационный центр. Сам. Набрал номер дрожащими пальцами, долго слушал гудки, а когда ответили, сказал в трубку:       — Я хочу на группу. У меня проблемы с алкоголем. И с гневом. И... со всем.       Эдгар, который слышал разговор из соседней комнаты — стоял у стены, затаив дыхание, — впервые за долгое время позволил себе заплакать. Тихо. В подушку, которую прижал к лицу. Чтобы мексиканец не услышал. Месяц второй.       Групповые терапии, индивидуальные консультации, дневник эмоций. Молния ненавидел это всё. Ему казалось, что психологи говорят какие-то общие, пустые фразы, что другие участники — просто нытики, что он умнее всех в этой комнате. Но он ходил. Потому что по утрам Эдгар оставлял ему на столе маленькие записки, вырванные из блокнота в клетку: «Ты сильнее, чем думаешь. Я горжусь каждым твоим шагом». Мексиканец складывал эти листочки пополам и прятал в карман куртки.       Постепенно агрессия утихала. Не исчезла — она была частью его, как черная краска в волосах, как татуировка на ребрах. Но он учился замечать её приближение: сначала легкое раздражение, потом сжатые челюсти, потом желание ударить. Учился говорить: «Я сейчас взорвусь, дай мне минуту» — и уходить в другую комнату, сжимать подушку, слушать музыку через наушники, дышать по тому самому листочку с холодильника. Любым способом, кроме разрушения.       Он снова начал танцевать. Не пьяный и дикий — а трезвый и светлый. Включал латину на кухне — из маленького динамика, который сам же и купил — и тащил Эда за руки, заставляя кружиться между кастрюлями и разделочной доской. Дефолтный неуклюже топтался на месте, наступал ему на ноги, но в глазах его загорался тот самый огонь, который Молния так боялся потерять.       По истечению трёх месяцев Мексиканец всё ещё носил сомбреро и шарф. Но теперь он убирал их на вешалку в прихожей, когда приходил домой. Не потому, что стеснялся. Он просто научился различать образ и суть. Понял, что яркий и без внешней бутафории. Он мог быть уязвимым и не стыдиться этого. Иногда по вечерам они сидели на балконе — узком, заставленном банками с рассадой, — и Молния рассказывал о том, что было на терапии. Спотыкался, подбирал слова, краснел в темноте.       — Слушай, — сказал он однажды, когда они лежали на диване, переплетясь ногами. Эд читал книгу в мягкой обложке — детектив, который не мог осилить уже третью неделю, — а Молния водил пальцем по его фиолетовым перчаткам, обводя каждый шов. — Я, наверное, никогда не стану идеальным. Могут быть срывы..и.. плохие дни. Я всё ещё могу психануть из-за ерунды.       — Знаю, — спокойно ответил Эдгар, переворачивая страницу. Бумага сухо шелестнула.       — Но я теперь... я умею возвращаться. Раньше я просто падал в пропасть и ждал, что кто-то меня вытащит. А теперь я умею цепляться сам. И звать на помощь, если не хватает рук. Это... это твоя заслуга.       — Наша, — поправил Дефолтный, откладывая книгу на журнальный столик. Корешок глухо стукнул о дерево. — Ты тоже вложил усилия.       Молния усмехнулся, но усмешка вышла тёплой, без обычной колкости. Он придвинулся ближе, уткнулся носом в шею эмо — туда, где бьётся пульс. Вдохнул запах стирального порошка, которым пахли все их вещи, и чего-то спокойного, домашнего — старого дерева, сухих трав из пучка над дверью.       — Спасибо, что не ушёл, — прошептал он. — Тогда. В ту ночь.       — Я не ушёл, потому что ты попросил остаться, — ответил Эд, закрывая книгу. — И потому что я всё ещё видел в тебе того парня с фестиваля. Танцующего под солнцем с улыбкой, которая могла осветить весь этот грязный город.       — Он здесь, — сказал Молния серьёзно, без тени своей обычной бравады. — Он, может, помятый немного. И не такой громкий. Но он здесь. И он никуда не денется.       Эдгар улыбнулся. Спустя долгие месяцы так, что в уголках глаз собрались мелкие морщинки. И поцеловал мексиканца в лоб мягко, почти по-отечески, губами коснувшись горячей, чуть влажной кожи.       — Тогда давай жить дальше, — сказал он.       За окном занимался рассвет. Грязные сумерки ушли, уступив место розовым полосам на горизонте. Сначала узким, как царапины, потом широким, как мазки кистью. Где-то внизу залаяла протяжно и переливисто собака. Загудел первый автобус, лязгнув дверьми на остановке. Начался новый день.       Не идеальный. Не сказочный.. Но их собственный.