Нелепая любовь

Джордж безжизненно запихивал в рот визжащих маленьких монстров — сырные шарики, один за другим, — надеясь расправиться с завтраком побыстрее и сбежать из-за стола. Но Льюис остановил его. — Джордж. Поиграй с едой. Джорджу ничего не оставалось, кроме как сидеть на месте и бесполезно тыкать вилкой в сырный шарик, слушая его крошечные вопли, которые в любой другой день привели бы его в восторг. Сегодня они его только раздражали. Настроение было настолько паршивым, что даже Тото — который уже давно превратился в скелет в своём гробу — выглядел так, будто готов воскреснуть, лишь бы велеть Джорджу взбодриться. Правда, если бы ему всё же удалось приподнять своё настроение, Льюис тут же запихнул бы его обратно. — Лежи мертвым, Тото. На этой неделе все здесь ради твоих похорон. Затем Льюис начал кисло жаловаться на погоду, хотя такая мелкая морось была совершенно обычной для Лондона, и перешёл к обсуждению того, кто может пожаловать на похороны. Аддамсы не устраивали вечеринок в честь дней рождения, но, к счастью, Тото умирал раз в год. Он любил говорить, что это помогает ему чувствовать себя ближе к другим предкам, похороненным в земле. Будучи некромантом, он, вероятно, просто пытался выпросить у родственников разрешение использовать их кости в бою — хотя те снова и снова повторяли ему, что нет, Тото не разрешается избивать людей бедренной костью своего дедушки. Когда завтрак закончился, Джордж не встал сразу. Он задержался в кресле ещё на пару секунд, довольно ощутив, как бомба, пролетевшая мимо его носа, была перехвачена и благополучно раздавлена Кузеном Иттом. Не поднимая глаз, Джордж сказал в потолочные балки: — Кими, тебе правда стоит стараться лучше. Кими, как ящерица, спустился по одной из каменных колонн. — Или, — сказал он, — ты мог бы просто последовать моему плану и позволить моей бомбе попасть в тебя. — Это не то, как работает эта семья, Кими, — сказал Льюис, пока дворецкий Боно убирал его тарелку. — Если хочешь чего-то — добейся сам. Я думал, ты уже это понял. Льюис никогда не ожидал, что за свою долгую жизнь колдуна в итоге будет растить детей вместе с Тото. Их восторг от успешного призыва Тифона продлился ровно до того момента, пока они с ужасом не осознали, что это был детёныш Тифона. Впрочем, по крайней мере, он родился без гривы опасно-ярких, золотых волос, верно? А когда этот младенец-Тифон наконец открыл глаза, и Льюис, и Тото были унесены бурей, скрытой в этих голубых радужках, и немедленно впали в восторг. К тому моменту, когда они призвали сатанинского детёныша в облике чёрного козла, который ещё даже не мог принять человеческую форму, они были куда лучше подготовлены. Они выстроили собственную ветвь семейных ценностей Аддамсов вокруг одного главного принципа: если ты чего-то хочешь — добейся этого сам. Это правило произносилось вслух так часто, что его можно было считать высеченным в семейном кодексе. — Он ни разу не пытался меня убить за всю неделю! Я единственный, кто здесь хоть как-то старается. Это нечестно! — Кими ударил кулаком по столу. — Почему ты такой каждый год в день смерти Тото? Ты такой скучной, Джордж! Лицо Льюиса мгновенно смягчилось. Лунный свет, который, казалось, всегда обитал в его глазах, стал влажным. — Джордж, — мягко спросил он. — Ты всё ещё думаешь о своём коте? Ах, да. Кот. Рыжий кот Джорджа. Золотой, злобный, наглый, избалованный. Кот, который исчез в день смерти Тото десять лет назад. Почему он до сих пор портит ему настроение? За окном внезапно потемнело. Мёртвые деревья в саду, казалось, ожили под порывами ветра, ветви хлестали по стёклам. Джордж вспомнил тот день, когда нашёл своего кота. Такого маленького, хрупкого, явно раненого. Джордж протянул руку, сжал пальцы на его горле и сжимал, пытаясь нащупать под шкурой нежные косточки. Но кот отбивался, вырываясь из его хватки. — Ты воин, — сказал тогда Джордж. Его собственный путь в ведьмовство был уже предопределён, лунный свет навсегда поселился в его лице, делая голубые глаза ещё холоднее. — Можешь остаться со мной. И так его кот прожил жизнь, полную попыток убийства: утопления, гильотины, ножи, падения с большой высоты. Но каждый раз его кот — Эмилиан — ускользал от смерти с бесячей удачливостью. Джордж никогда не злился из-за провалов. Он просто поднимал кота, заглядывал в эти ясно-голубые глаза и говорил: — Ты правда мой, Эмилиан. Такие идеальные дни не могли длиться вечно. Их конец пришёл, как и многие катастрофы, в лице одного-единственного Ферстаппена. Вульгарного, бесстыдного вора котов, который превратил Эмилиана в свою еду. Именно так Джордж и Макс стали врагами и оставались ими с тех пор, как им исполнилось десять. После того как этот день смерти пройдёт, Джордж наконец достигнет возраста, когда ему можно пить. — Конечно, я всё ещё думаю о своём коте, — сказал Джордж, подперев подбородок рукой с печальным выражением лица. — Он был первым питомцем, которого мне не удалось превратить в экспонат. Своего первого не забывают. Кими посмотрел на это лицо и мгновенно понял, как много значил для Джорджа этот кот. Джордж выглядел так, будто пропустил конец света. Кими вспомнил, как дико он был взволнован в 2012-м и как почти впал в истерику, когда последний день так и не наступил. Решив, что брата нужно развеселить, он сказал: — Есть и хорошая сторона. По крайней мере, в этом году ты сможешь устроить больше ловушек для убийцы Макса. Джордж недовольно проворчал что-то. Макс Ферстаппен. Ещё одно существо, каким-то образом пережившее более десяти лет тщательно продуманных смертельных ловушек Джорджа. Тупой, наглый лев-оборотень с отвратительно-яркими светлыми волосами, который — как Джордж ненавидел это признавать — иногда бывал привлекательным, даже красивым. Он метил территорию везде, где появлялся. Он разбил любимую вазу Джорджа. Он оставил смертельную рану от укуса на шее Джорджа после одной из их схваток. А в прошлом году — Джордж до сих пор покрывался мурашками при мысли об этом — он оставил букет роскошных роз на кровати Джорджа. Воспоминание о том, как Джордж в тот день орал имя Макса, оставалось одним из самых счастливых воспоминаний Кими. — Своего первого не забывают, — самодовольно сказал Кими, возвращая Джорджу его же слова. — Макс — первый враг, которого ты тоже не превратил в экспонат. — Если не заткнёшься, — сказал Джордж, и его обеденный нож с убийственной точностью просвистел мимо уха Кими, — ты станешь первым сатанинским щенком, которого я всё-таки превращу. Льюис, который как раз обрезал цветы, так сильно вздрогнул, что одна белая роза выскользнула из его руки и упала прямо в гроб Тото. Тото завопил так, будто его окатили святой водой. — Хорнер и остальные уже здесь, — сказал Льюис. — Надеюсь, ты хотя бы договорился со своей двоюродной бабушкой. Ты же знаешь, её бедренная кость — самая крепкая. — Вторая половина фразы предназначалась Тото. — Ты знаешь, у этих зверо-оборотней все черепа какой-то странной формы? Особенно у Хорнера. Как тыква, которую лягнула лошадь, — сказал Тото, сложив костлявые руки на груди, бледный, словно скелет пролежал неделю, выбеливаясь на солнце. — Тото! — рявкнул Льюис. — Не трать все свои лучшие фразы сейчас. Прибереги что-нибудь для вечеринки. Зверо-оборотни прибыли всё той же толпой, что и всегда, во главе с Кристианом Хорнером. Тот сразу направился к гробу Тото и цокнул языком с преувеличенным сочувствием. Помимо обычных гостей, в этом году приехал и Себастьян, хотя он и утверждал, что находится в Лондоне, чтобы «пробежать марафон», что бы это ни значило. Гроб Тото стоял в центре зала, чтобы каждый гость мог подойти и выразить свои самые искренние благословения и оскорбления. Кими был поставлен Льюисом рядом с ним, а Джордж стоял на половине лестницы. Внутри дома не было ветра, но его чёрная мантия колыхалась вокруг него, будто он находился в собственном воздушном потоке — колдун до кончиков ногтей. Макс смотрел на него не мигая. Хорнер шагнул вперёд и без церемоний побрызгал святой водой, которую, судя по всему, освятили в Ватикане. — С днём смерти, Вольф, — сказал он. — Надеюсь, тебе понравится мой маленький подарок. Только вода так и не долетела до цели. Взмахом пальцев Льюиса капли изменили направление и аккуратно вернулись обратно в бутылку Хорнера. — Какой сокрушительный подарок, Кристиан, — сказал Льюис. — Но пытать Тото — моя обязанность. Надеюсь, ты не возражаешь. В наступившей тишине Джордж спустился с лестницы и остановился перед Максом. Джорджу всегда не нравился собственный рот. Слишком пухлый, слишком розовый, слишком мягкий. Но он заметил — против своей воли, — что тупой зверо-оборотень, стоящий перед ним, находит его завораживающим. Аддамсы никогда не учили его правильно улыбаться. Лёгкого изгиба губ было достаточно. К чему напрягать остальное лицо? Поэтому улыбка Джорджа всегда напоминала Максу человеческого робота: прекрасную форму и совершенно пустые глаза — за исключением тех моментов, когда он смотрел на Макса. Тогда в них горела чистейшая ярость. И разве ярость — не самое точное слово для того, что чувствовал Джордж? Это желание разорвать другого человека на части, а потом сшить обратно, превратив в любимого Франкенштейна? Это стремление сразиться с ним, убить и выставить отрубленную голову на всеобщее обозрение? Только ярость — сырая и простая — казалась достаточно широкой, чтобы вместить всё это. — Джордж, — сказал Макс. — Выглядишь потрясающе ужасно. — Вор, — ответил Джордж. — Ты выглядишь оскорбительно ярко. — Я принёс тебе подарок. — Макс был невозмутим. Он уже привык к манере Джорджа. Он засунул руку за пазуху и достал холщовый мешочек, пропитанный кровью. Внутри билось сердце — всё ещё живое благодаря какому-то заклинанию. — О, — сказал Джордж. — Я искренне надеюсь, что это твоё собственное сердце. Возможно, оно наконец позволит мне воскресить Эмилиана. Макс замолчал. Десять лет. Каждый раз, приезжая в дом Вольфов, он перечитывал правила семьи Аддамс, которые Себастьян дал ему — составленные за многие годы знакомства с самим Льюисом. Но как бы он ни готовился, Джордж всегда умудрялся перевернуть всё, что, как думал Макс, он понял. Над ними Кими висел на люстре вниз головой, раскачиваясь. Джордж поймал себя на мысли, что было бы очень приятно накинуть ему петлю на шею и оставить болтаться. Вместо этого он вернул внимание Максу. — Возможно, — сказал Джордж, поднимая серебряный кубок, полный невинной на вид коричневой жидкости, — после одного глотка ты перестанешь быть таким раздражающим. Макс понюхал, секунду поколебался, а затем спокойно вылил всё содержимое в стоящий рядом горшок с мандрагорой. Бедное растение умерло мгновенно и с большим достоинством. Макс перевёл взгляд с мёртвого растения обратно на Джорджа. — Потому что тогда я замолчу навсегда? — И потому что я повешу тебя на стену. На этот раз улыбка Джорджа была искренней. Максу пришлось физически прикусить собственный язык, чтобы не предложить Джорджу улыбаться почаще. Серьёзно. Он буквально прикусил язык. Джордж понятия не имел, что когда он так улыбается, он кажется Максу первым цветком, распускающимся весной на его территории. И не знал, как прекрасны его нелепо идеальные каштановые волосы, что делают с Максом эти море-синие глаза и как кольцо золота вокруг зрачков только подчёркивает кровь Тифона в нём, делая его ещё красивее. Джордж, естественно, ничего этого не знал. Если бы он когда-нибудь узнал, он бы немедленно вышвырнул Макса из дома Аддамс и наложил столько некромантских чар, чтобы он никогда не смог вернуться, потому что это был бы самый отвратительный комплимент, который он когда-либо слышал. — Ладно, дети, — сказал Льюис. — Сегодня главное — Тото. Любые обсуждения того, кто из вас кого убивает, могут подождать. Затем Боно затянул гимн Святому Духу. Каждый гость присутствующий поморщился и закрыл уши — кроме, разумеется, семейки Аддамс, которые, похоже, получали от этого огромное удовольствие. Джордж украдкой взглянул на Макса, которого песня пытала не хуже любого заклинания, и снова улыбнулся. Внутри зала поднялся крошечный ветерок, взъерошивший волосы всем присутствующим. Кими подскользнул к Льюису и прошептал: — Почему Джордж позирует? Льюис только улыбнулся и ничего не сказал. После ритуала плоть Тото снова наросла на его костях, вернув ему привычный облик, и он немедленно возобновил куда более важное занятие — спор с Кристианом Хорнером. Они оскорбляли предков друг друга, насмехались над костями и вели себя так, как и подобает старым врагам. Себастьян дождался, пока Льюис освободится, и подошёл к нему с мягким, красивым выражением лица, которое иногда всё ещё заставляло его выглядеть точь-в-точь как тот любящий цветы кролик, которым он когда-то был. — Как ты, Льюис? Лунный свет в глазах Льюиса дрогнул. — Себ, о старом не стоит говорить... Кими, находившийся рядом, уставился на них в ужасе. Конечно, он слышал от других родственников — в основном от дяди Фестера — что Льюис когда-то влюблялся в светловолосых голубоглазых созданий. Дважды. То, что один из них был человеком, было достаточно унизительно. Но никто никогда не упоминал, что вторым был Себастьян. Себастьян вздохнул и притянул Льюиса чуть ближе. — Лью, я только хотел спросить о Джордже и Максе. Макс никогда мне не рассказывал, что случилось. Я слышал, там замешан кот? Джордж же не любит живых существ. — Конечно не любит, — сказал Льюис. — В возрасте Джорджа он любил то же, что и все дети: убийства. Но этот кот был... другим. Его выражение лица стало странным, словно он съел три коробки шоколадных конфет за раз. Затем он вздохнул, щёлкнул пальцами и извлёк откуда-то рамку с фотографией, которую поднёс прямо к лицу Себастьяна. — Это очень трудно объяснить кратко, — сказал Льюис. — Думаю, тебе лучше увидеть самому. Себастьян посмотрел. Он замолчал. Кими тоже посмотрел. Он смутился. Наконец Себастьян произнёс: — Льюис... это Эмилиан? — Верно. — И ты говоришь, что это был кот? — Да. Себастьян уставился на фотографию. На ней Джордж держал ложку с пузырящейся зелёной слизью, готовясь скормить её львёнку, которого он держал на руках. Себастьян замер на мгновение. — Я совершенно уверен, что это Макс. — Да, — сказал Льюис, поднимая подбородок. — Это Макс. Джордж когда-то взял его к себе и вырастил как кота. Теперь уже Кими выглядел так, будто проглотил три коробки шоколадных конфет целиком. К тому времени, когда вечеринка официально началась, Джордж исчез. Макс прошёл мимо Кристиана, который всё ещё орал на Тото: «Твоё проклятие — отстой, почини своё грёбаное проклятие!» Затем миновал Себастьяна и Льюиса, оставшихся вдвоём на балконе второго этажа, и намеренно не стал задумываться о том, чем именно кролик и колдун занимаются вместе. Что касается маленького отродья сатаны, проскользнувшего мимо него по лестнице — он слышал, что этот ребёнок был младшим братом Джорджа, поэтому Макс, великодушно, подарил ему приветливый взгляд. Чёрный козёл каким-то образом раздобыл полный рот кладбищенского мха и жевал его с большой серьёзностью. Его горизонтальные зрачки сузились в две восхищённые щёлочки. На полпути он извернулся и внезапно оказался прямо перед Максом — вниз головой, рога почти касались подбородка Макса. — Удачи, большой кот, — сказал он, и итальянский акцент делал его язык слишком большим для слов. — Джордж в башне. Джордж в башне. Если поторопишься, возможно, ты ещё успеешь туда до того, как он превратит тебя в серебряную жабу. И, возможно, найдёшь кое-что в его драгоценной железной деве. Засохшую розу, например. На этот раз Макс уделил ему всё своё внимание. Но маленький сатана только хихикнул и унёсся прочь.

***

Башня в доме Вольфов всегда была холоднее остального поместья. Ветер просачивался сквозь высокие окна и трещины в камне, заставляя старые гобелены медленно вдыхать и выдыхать. В молодости Тото хранил здесь краденые гробы. Льюис «одалживал» реликварии из монастырей. А с десяти лет Джордж приносил в башню каждый предмет, который напоминал ему о Максе и который, тем не менее, каким-то чудом не смог его убить. Когда Макс толкнул дверь, Джордж стоял у окна. Его чёрная мантия двигалась на ветру, как перья ворона, исчезающего в ночи. Три свечи горели на столе рядом с ним — две чёрные, одна белая — но все три давали синее пламя. Джордж стоял спиной к двери, что-то держал в руке, опустив голову, неподвижный, как святой, размышляющий над зельем. Бронзовый медвежий капкан. Самая первая ловушка Джорджа, с которой Макс когда-либо столкнулся. После того как капкан захлопнулся, Макс провёл три ночи подряд, слушая, как Ладон поёт ему в ухо, и едва не сошёл с ума. Но именно благодаря той ловушке он тогда и встретил Джорджа. Тогда они оба были детьми. Макс патрулировал территорию в львиной форме, бродил по их владениям — только, возможно, забрёл слишком далеко, за границу леса. Именно поэтому браконьеры нашли его и решили, что он может представлять какую-то ценность. Лев, живущий глубоко в лесу? Возможно, неизвестный вид. Пуля всё же попала в него, и от боли он потерял всякое чувство направления. Туман сгущался вокруг. А потом, прежде чем он успел понять, что происходит, под одной лапой стрельнула боль. Он рухнул рядом с болотом. Последнее, что он увидел перед тем, как потерять сознание, — это Джордж, выходящий из тумана, как ворон в человеческом обличье, голубые глаза горят вечным огнём химеры. В руке он держал ножницы больше, чем всё львиное тело Макса. «Ну-ка, посмотрим, кого мы нашли», — сказал тогда Джордж, приседая рядом с ним и хватая его за горло. Даже полуживой, Макс нашёл в себе силы укусить. Он вонзил зубы в запястье Джорджа так глубоко, что рана достала почти до кости. Джордж издал лишь тихий звук — и выглядел восхищённым. «Я назову тебя Эмилианом, — сказал он. — Ты останешься рядом со мной. Как мой враг». Тогда Джордж учился в той школе, куда ходили всякие странные дети, и там он видел другого ребёнка — Дэниела, молодого оборотня, — который принёс акварельный рисунок. На нём был изображён один ребёнок чуть выше другого, они держались за руки — всё излучало тепло и нежность. Джорджа едва не вырвало. Но Дэниел искренне объяснил: «Это называется брат. Или сестра. Они могут делать с тобой всё что угодно! Даже то, на что ты сам не решаешься». Дэниел имел в виду только воровство печенья с кухни. У Джорджа были другие идеи. Он принёс домой собственный рисунок — двух детей, изображённых в виде чёрных клякс, очень похожих на форму его Тифона, — и объявил Тото и Льюису: «Я хочу брата или сестру. Они будут со мной играть!» Тото выглядел гордым. «Я рад видеть, что твои гомицидальные инстинкты развиваются, но, к сожалению, прямо сейчас мы не можем этого сделать». Любое призывание имело свою цену, и после появления Джорджа магия Льюиса ещё не восстановилась достаточно для другого ребёнка. «Тогда кто будет со мной играть? — потребовал ответа Джордж. — На ком мне испытывать гильотину? Кого толкать в болото? Кто будет пробовать мои ядовитые грибы?» И тут вмешалась судьба. Одной несчастливой прогулки по лесу спустя Джордж нашёл Эмилиана. Эмилиан, оправдывая своё имя, был бойцом. Он мог обнаружить любой яд, который Джордж подмешивал ему в еду. Он вынюхивал каждую ловушку. Если Джордж выбрасывал его из окна, он возвращался через несколько минут, покрытый грязью и травой, отряхивался, заляпывая всё вокруг, и сворачивался клубком на самой холодной каменной плитке в доме, словно владел всем поместьем. В башне Джордж наконец заговорил. — Ты натаскал грязи на мой пол. Макс вернулся в настоящее и взглянул на грязь на своих ботинках. — Это кладбищенская грязь, — сказал он. — Я думал, тебя это порадует. — Я предпочитаю, чтобы гости умирали до того, как заносят грязь. Джордж наконец положил капкан и переключил всё своё внимание на Макса. Свет свечей отбрасывал его тень далеко позади — как пару крыльев. Рядом с капканом, сплюснутая почти до черноты от времени, лежала одна-единственная роза. Засохшая. Её лепестки были сплющены, но шипы остались. Макс не стал их недооценивать. Насколько он знал, одной царапины этими шипами могло хватить, чтобы погрузить его в вампирский сон на сотню лет. Поэтому он выбрал осторожность. — Я думал, ты не любишь розы. — Я собирался её сжечь, — сказал Джордж. — Затем решил, что это было бы для тебя слишком мягким наказанием. — Поэтому ты положил её в железную деву? Джордж приподнял одну бровь. — Кими действительно рассказывает тебе всё, да? — Значит, мои розы там? Его взгляд скользнул к железной деве из чистого серебра, стоящей слева от Джорджа. Утверждать, что ему не было любопытно, было бы смешно. — Не льсти себе, Ферстаппен, — сказал Джордж. — Там я храню все предметы, которые меня раздражают. — Ты планируешь положить туда и мою голову? Макс подошёл ближе. Достаточно близко, чтобы его идиотские светлые волосы резали Джорджу глаза. — Ты ещё не умер, — сказал Джордж, нахмурившись. — Это не делает тебя сувениром. Он понятия не имел, чего хочет Макс. — Так зачем ты на самом деле здесь? Я полагал, твои звериные друзья уже вовсю веселятся на вечеринке. — Я думаю, есть кое-что, что мне следовало сказать тебе по-настоящему давно. Насчёт Эмилиана. — Макс слегка запнулся, потому что тень Джорджа начала шевелиться, и даже воздух между ними стал тоньше. — Мне нужно сказать тебе правду. Джордж уставился на него. Вора котов. Пожирателя котов. — Эмилиан предпочитал свежую оленину, — выпалил Макс на одном дыхании, словно читая признание. — Он любил купаться по вторникам. Это расслабляло его. Его любимый напиток — вино из ведьминой лозы, но он не мог много выпить, прежде чем отключиться. Выражение лица Джорджа сначала стало озадаченным, а потом разъярённым. Очевидно, ему это показалось очередной нелепой шуткой. — Ферстаппен! Если ты продолжишь нести чушь, убирайся вон! — Нет, Джордж. — Макс продолжил давить. — То, что я пытаюсь сказать... я — Эмилиан. Даже произнести это стоило ему видимых усилий. Он подумывал, не мяукнуть ли для убедительности, но унижение оказалось слишком велико. — Я не съел Эмилиана, — сказал он. — Потому что Эмилиан — это я. Башня замерла. Ветер завывал в высоком окне. Синий воск медленно капал. Внизу вечеринка продолжалась — громкая, живая, будто остальной мир не сделал паузу. Но здесь, наверху, сделал. Джордж не двигался. Он просто смотрел на Макса — не так, будто не понял, а так, будто отказывался понимать. — ...Что? — Я был Эмилианом, — повторил Макс. — Кот, которого ты нашёл у болота десять лет назад? На самом деле не кот. Я. Ты правда думаешь, что обычный кот смог бы выжить, живя с тобой? Нет. Конечно нет. Именно поэтому Джордж никогда не мог отпустить Эмилиана. — Я сбежал, — сказал Макс. — Я забрёл на твою территорию и попал в твою же ловушку. Год спустя, в день смерти Тото, Кристиан пришёл и забрал меня обратно, а ты случайно это увидел. Даже не пытайся отрицать, Джордж. Ты знал это уже давно, правда? Шрам на горле Джорджа теперь горел. Его оставил Макс в тот единственный раз, когда Джордж проиграл бой — когда Макс укусил его так глубоко, что едва не перегрыз трахею. Метка так и не исчезла полностью, несмотря на все магические ухищрения Джорджа. На левом запястье Джорджа была такая же укушенная метка. Возможно, сейчас они отличались по размеру. Но не по боли. Джордж молчал долго, прежде чем наконец спросить: — Тогда почему ты не сказал мне? — Я говорил тебе! Неоднократно! — Макс теперь звучал почти обиженно. — Ты отвечал мне ловушками, ножами у горла или попытками превратить всё в драку! В первый раз, когда я сказал тебе, что не ел Эмилиана, ты уронил на меня люстру! Джордж вспомнил это. Он был в ярости — уверен, что Макс врёт, отказывается признаваться, — и, не думая, щёлкнул пальцами, обрушив цепь над головой Макса. — И все эти десять лет, — сказал Джордж, — ты просто появлялся передо мной, чтобы напомнить, что я был неправ? Макс покачал головой. — Не поэтому я продолжал приходить. — Тогда почему? Макс посмотрел ему прямо в глаза. — Я ухаживал за тобой. Теперь Джорджу действительно захотелось запустить железной девой ему в голову. — Ты что делал? — Я сказал, что ухаживал за тобой десять лет, — ответил Макс с бесящим спокойствием. — У зверо-оборотней возвращение на чужую территорию, оставление своего запаха, принесение добычи, вручение трофеев — это ухаживание. Сегодня я буквально принёс тебе сердце. Он замолчал. — Что касается роз... это была идея Себастьяна. Видимо, когда-то это сработало с Льюисом. Теперь я понимаю, что это было глупо. — Нет, — немедленно сказал Джордж. — Невозможно. Ты нападал на моих друзей! Ты напал на Оскара! — Это потому что он стоял слишком близко к тебе и потому что ты не заметил, как сильно он жаждал твоей крови. Бедный Оскар. Младенец-вампир только-только проснулся после трёхсотлетнего сна и едва успел нормально поесть, как Макс чуть не вырвал ему клыки. К тайному раздражению Джорджа, собственничество Макса ему даже немного польстило. — Ты жалок, — подвёл итог Джордж. — Не вини жертву, Джордж, — сказал Макс. — У твоего вида абсурдно примитивное представление об ухаживании. — А у семейки Аддамс представление об ухаживании — это покушение на убийство. — Мне не нравится, что ты пытаешься сказать. — Тогда почему ты сохранил мои розы? — Я хотел их пытать. — А медвежий капкан? — Он был для Эмилиана. — Он был для Эмилиана? — Тогда почему ты готовишь ловушки только для меня каждый год в день смерти Тото? Ты мог бы с тем же успехом устроить парочку для Кристиана. Джордж ответил без колебаний. — Это просто хорошее гостеприимство. Кристиан — проблема Тото. — И почему в прошлом году, когда Кими напал на меня, ты отчитал его после? — Потому что ты мой. Если кто-то другой тебя убьёт, я буду очень разочарован. А потом он замолчал. Так что это была не ярость. Это чувство было чем-то другим. Острым. Чистым. Чем-то, что пряталось под всем этим и чему больше некуда было деваться. Горло Джорджа сжалось, словно ему налили слишком много сладкого вина. — Давай же, — мягко сказал Макс. — Расскажи мне ещё, принцесса. — Я действительно вышвырну тебя из башни. — Я умею лазить. — Заткнись. Макс послушно замолчал, но маленькая улыбка в его глазах только выросла. Джордж смотрел на это выражение и чувствовал что-то близкое к отчаянию. Ему абсурдно захотелось вырезать эту улыбку с лица Макса ножом. Но в то же время он прекрасно знал, что не сделает этого. Аддамсы не испытывают стыда из-за собственничества и из-за абсурдно тонкой границы между желанием убить кого-то и желанием оставить его навсегда. Если бы это случилось часом раньше — если бы это случилось в любой из последних десяти дней смерти — Джордж уже запустил бы железной девой в голову Макса и призвал бы полдюжины духов, чтобы разорвать его на части. Вместо этого он стоял на месте. Он даже не поднял бронзовый капкан. Он чувствовал, как его тень дрожит позади, как ветер над тёмной водой. Это случалось только тогда, когда его кровь Тифона становилась нестабильной, когда эмоции заходили слишком далеко в одном направлении: гнев или возбуждение. Джорджа внезапно и жестоко охватила неловкость. — Ты сделал это нарочно. Макс моргнул. — Что? — Ты выбрал эту ночь, — сказал Джордж холоднее. — Ты выбрал день смерти Тото для своего признания. — Не нарочно, — сказал Макс. — Я просто подумал, что сегодня ты, возможно, действительно выслушаешь. — Почему? — Потому что, — сказал Макс, — в день смерти Тото ты всегда немного честнее. Джордж едва не поперхнулся правдой этого утверждения. Каждый год день смерти Тото был как проржавевший ключ, открывающий то, что Джордж предпочитал не признавать. Насчёт Эмилиана. Насчёт того, почему каждый раз, когда появлялся Макс, Джордж терял всякий интерес к остальным гостям. — И где же тут честность? — потребовал Джордж. — По крайней мере, ты только что сказал, что я твой. В башне снова воцарилась тишина. — Ты используешь мои слова против меня. — Это не то, что я имел в виду. — Значит, ты насмехаешься надо мной. — Нет, — сказал Макс, глядя на него с такой раздражающей устойчивостью. — Я только хотел сказать, что чувствую то же самое. — Я тоже твой. Джордж втянул воздух. — Это нечестно, — сказал он наконец. — Ты дал мне кое-что. Я не дал тебе ничего. Возможно, мне стоит это исправить. Макс увидел, как тень Джорджа задрожала сильнее, но не отступил. Вместо этого он шагнул ближе, очевидно, представляя поцелуй, объятия или, возможно, что-то гораздо худшее. Чего он не ожидал — так это того, что Джордж схватит серебряный нож со стола и полоснёт Макса по левой ладони. Прежде чем Макс успел вскрикнуть, Джордж полоснул и себя. — Руку, — сказал Джордж. Макс подчинился автоматически. Их кровь встретилась. Что-то старое, яркое и ужасное скользнуло в неё в тот же миг, словно вписываясь в каждую каплю, текущую между их соединёнными ладонями, извиваясь там, как тонкие алые змеи. Ветер рванул в высокое окно. Последняя тонкая нить золотого света исчезла из-под их рук, и осталась только узкая свежая рана, ещё не успевшая закрыться. — Всё, — сказал Джордж. Макс посмотрел на свою руку. Ничего не появилось, кроме пореза. — И всё? — А ты чего хотел? — Чего-то более драматичного. Пламени. Метки. Чтобы половина башни рухнула. — Он замолчал. — Я предположил, что это соответствовало бы твоему вкусу. — Я слишком люблю свою коллекцию, чтобы подвергать её опасности. Макс снова поднял руку и осмотрел рану. — Что это делает? Джордж ответил бесстрастно. — Если кратко: если ты будешь серьёзно ранен, я узнаю. Если ты умрёшь, я узнаю. Если ты уйдёшь слишком далеко от меня, я начну раздражаться. И если ты попытаешься разорвать связь, я почувствую это первым. Макс приподнял бровь. — Это подозрительно похоже на содержание. Джордж протянул руку и коснулся скулы Макса, а потом маленькой родинки у его рта. — Ты мой кот, Макс, — сказал он. — Конечно, я тебя содержу. Это было настолько романтично, что Макс издал беспомощный звук глубоко в горле. Настоящий смех, которым Джордж ответил, заставил Макса почувствовать, что он может умереть прямо здесь. Джордж взял его лицо в ладони и поцеловал. — Mijn nachtster. Макс закрыл глаза. Лучший день смерти в истории. Без единого сомнений.