Бегущий сквозь стены

Глейд встречает его холодом и чужими голосами. Пробуждение похоже на то, как если бы ты тонул в смоле очень медленно, вязко, без надежды вынырнуть. Сначала нет ничего, кроме тьмы за закрытыми веками и гула, который проходит сквозь кости и каждый позвонок. Гул низкий, ритмичный, похожий на дыхание огромного зверя, запертого глубоко под землёй или под этими стенами, которые он пока не видел, но уже чувствовал всем телом. Запахи появились резко, отчего захотелось зажать пальцами нос. Масло, нагретый металл, чужая потная одежда, въевшаяся в дерево, и ещё что-то сладковато-едкое – возможно, гниль, возможно, химикаты, которыми пропитаны эти железные ящики. Ощущение, будто он лежит на чём-то твёрдом, скользком, холодном, и каждый миллиметр спины отзывается тупой, ноющей болью, будто он провёл здесь не несколько минут, а несколько дней. Он пытается открыть глаза, но веки не слушаются – они тяжёлые, словно к ним пришили грузила. Он заставляет себя, напрягает мышцы лица, и наконец ресницы дрожат, поднимаются, и мир врывается в него белым, режущим светом. Свет такой яркий, такой ненастоящий, что он снова зажмуривается, и перед глазами плывут красные и фиолетовые круги после долгого пребывания в темноте. Он слышит, как где-то рядом шипят механизмы – пневматика, гидравлика, что-то большое и сложное, – потом раздаётся протяжный, болезненный скрежет: металл трётся о металл, створки разъезжаются, выпуская добычу. Его хватают за плечи грубо. Пальцы впиваются в кожу через тонкую, рваную ткань рубашки, и выдёргивают наружу. Он падает на колени, и ладони упираются во что-то сырое, рыхлое, пахнущее землёй и прелыми листьями. Мелкие камни и кусочки гравия впиваются в кожу, и это помогает ему немного прийти в себя, вынырнуть из того полуобморочного состояния, в котором он находился. Он поднимает голову, и первое, что он видит, – это ноги. Много ног в стоптанных ботинках, в грязных сандалиях, на некоторых самодельные повязки вместо пропавших шнурков. Он медленно поднимает взгляд выше: чьи-то колени в рваных, замызганных штанах, чьи-то животы в застиранных, выцветших футболках, чьи-то лица. Люди. Двадцать, тридцать, может, даже сорок. Они стоят полукругом и смотрят на него. У всех усталые, осунувшиеся лица, тёмные круги под глазами, будто никто здесь не спит по-настоящему. У некоторых на руках или ногах повязки из грязной ткани, пропитанные засохшей кровью и какой-то мазью, пахнущей дёгтем. У одного парня нет трёх пальцев на левой руке. Никто не улыбается. Они просто смотрят. Так смотрят на новый инструмент, который надо опробовать, прежде чем решить, годится ли он для работы или его лучше пустить на запчасти. – Живой, – говорит кто-то из толпы. Голос равнодушный, безразличный, как у человека, который видел это сотни раз и давно перестал удивляться. – Поднимите его. – Помнишь как тебя зовут? – спрашивает парень, который выступает вперёд, когда двое других подхватывают его под локти и ставят на ноги. У парня пепельные, почти седые волосы, хотя лицо молодое, узкие, кошачьи глаза и спокойное, тяжёлое лицо человека, который привык принимать решения и нести за них ответственность. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит сверху вниз, и в его взгляде нет жестокости, только холодная, бесконечная усталость человека, который пережил слишком много потерь. Парень открывает рот, чтобы ответить, и понимает, что не знает. В горле пересыхает мгновенно, язык прилипает к нёбу, сердце начинает биться где-то в районе горла, потому что это пугает – не помнить самого главного. В голове пустота. Огромное, бесконечное белое пространство, где нет ни имён, ни лиц, ни даже обрывков воспоминаний. Ничего. – Не знаю, – произносит он, и собственный голос кажется чужим – низким, с хрипотцой, как у человека, который долго кричал или долго молчал. – Я не помню. Он сжимает пальцы в кулаки, вдавливая ногти в ладони, чтобы боль отвлекла от паники, которая поднимается где-то в солнечном сплетении, расползается по груди, сжимает горло. Дышать трудно. Он делает вдох, ещё один, и медленно выдыхает, заставляя себя успокоиться. – Бывает, – парень с пепельными волосами кивает, и в его глазах мелькает что-то похожее на сочувствие – быстро, как вспышка, и снова гаснет, сменяясь привычной, натренированной отстранённостью. – Я Юнги. Я здесь главный. Это Глейд. Ты понятия не имеешь, где ты и что это всё, но привыкнешь. Или не привыкнешь. В любом случае, выход только один – через Лабиринт. Он прослеживает за взглядом Юнги – тот махнул рукой куда-то в сторону, – и впервые видит их. Стены. Они огромные. Такие огромные, что у него перехватывает дыхание, и он невольно делает шаг назад, спотыкаясь о собственные ноги, и кто-то из толпы подхватывает его под локоть, чтобы он не упал. Серые, покрытые мхом и толстыми, пульсирующими зелёными лианами, стены уходят вверх, в неестественно голубое небо, и теряются где-то там, на такой высоте, что шея задирается до хруста, а глаза слезятся от напряжения. Он чувствует, как где-то глубоко в животе зарождается тошнота. – Лабиринт, – произносит кто-то из толпы, и это слово падает в тишину, как камень в воду, расходясь кругами. – Каждое утро открывается. Каждую ночь закрывается. А внутри – греверы. Если не успеешь вернуться до темноты – сожрут. – Что такое греверы? – спрашивает он, и голос звучит слишком тихо, и он ненавидит себя за это, за эту слабость, за дрожь в голосе. Но он должен знать. Он должен понимать, в каком аду он оказался. – Увидишь – поймёшь, – Юнги поворачивается к нему спиной, давая понять, что разговор окончен, и жестом велит следовать за собой. – А пока – иди за мной. Покажу, где ты будешь жить. И запомни первое правило Глейда: не задавай лишних вопросов. Ответы тебя не обрадуют. Он идёт за Юнги, не чувствуя ног. Земля под сандалиями влажная, пахнет гнилью, как в теплице, которую давно не проветривали. Вокруг хижины, сколоченные из обломков ящиков и ржавого железа, с крышами из брезента и старых плащей. Некоторые стены подпёрты досками, чтобы не рухнули. Кузница, откуда доносится ритмичный звон молота по металлу глухой, тяжёлый, похожий на удары гигантского сердца. Костровая яма с дымящимися углями, вокруг которой на перевёрнутых ящиках сидят люди и молча едят из деревянных мисок какую-то серую жижу, пахнущую варёными овощами и чем-то ещё, чего он не может определить. Несколько человек таскают ящики с одного конца Глейда на другой, и все они двигаются медленно, экономно, как люди, которые берегут каждую калорию, каждую каплю сил. Никто не разговаривает громко. Голоса приглушённые, будто все боятся, что их услышат стены. Даже смех, если он иногда раздаётся, то короткий, нервный. Он звучит тихо и быстро обрывается, словно его обладатель вдруг вспоминает, где находится, и смех застревает в горле. – Будешь жить в третьей хижине, – Юнги кивает на покосившуюся постройку из досок и брезента в дальнем конце Глейда, возле самого забора из колючей проволоки, который отделяет жилую зону от огородов. – Спать на полу, на подстилке. Еда два раза в день – утром и вечером. Воду берёшь у ручья, за кузницей. Работать начнёшь завтра. Поможешь на кухне, будешь чистить овощи и мыть котлы. Не геройствуй, не лезь в Лабиринт без разрешения. Тогда, возможно, проживёшь дольше, чем предыдущий новенький. – А что с ним случилось? – спрашивает он снова, хотя знает, что ответ ему не понравится. Юнги останавливается и поворачивается к нему. В его глазах усталость человека, который видел слишком много смертей, чтобы каждая из них ещё что-то значила, но при этом помнит каждую. Всех, кого потерял. – Его звали Джонхан. Он пробыл здесь три недели. Решил, что достаточно силён, чтобы попытаться найти выход без подготовки. Зашёл в Лабиринт вечером, за час до закрытия. Думал, что успеет. Не успел. – Юнги пожал губы, вспоминая крики, которые исходили за стенами. – Греверы настигли его в секторе четыре. Мы нашли только его рюкзак. И ботинки. Ботинки были целы. Всё остальное – нет. Юнги уходит, не оглядываясь. А он стоит перед хижиной несколько минут, глядя на покосившуюся дверь из двух досок, сколоченных кривыми гвоздями. Потом открывает её и заходит внутрь. Внутри темно, пахнет потом, сыростью и чем-то кислым – возможно, прокисшей едой, возможно, немытой одеждой. На земляном полу вповалку лежат пять или шесть подстилок и тряпок, набитые сухой травой, обрывками верёвок. На трёх из них кто-то спит, свернувшись калачиком, укрывшись такими же грязными одеялами. Один парень храпит так громко, что, кажется, стены дрожат. Он находит свободное место в углу, где на полу лежит пустая подстилка – тонкая, почти прозрачная, набитая чем-то жёстким, похожим на солому. Садится, подтягивает колени к груди и закрывает глаза. В голове – пустота. В груди – страх. В животе – голод. Он не знает, когда ел в последний раз. Не помнит.

***

В первую ночь он не спит. Лежит на жёсткой подстилке, слушает храп соседей, скрежет металла где-то вдалеке (возможно, ворота Лабиринта закрываются), и сквозь щели в крыше видит небо. Чёрное, без единой звезды, без луны, только тусклое, фальшивое свечение, похожее на свет от старых уличных ламп, которые вот-вот перегорят. Это небо не настоящее. Он перебирает в голове обрывки: имя? нет. Возраст? может, семнадцать, может, двадцать. Внешность? он видит свои руки – тонкие, бледные пальцы, мозолей почти нет, значит, он не занимался тяжёлым физическим трудом. На правом запястье – маленький шрам, похожий на ожог. Откуда? не помнит. Прошлое? ничего. Он засыпает только под самое утро, когда небо начинает светлеть, и снится ему что-то тёплое и забытое, что он не может вспомнить, когда просыпается. Только ощущение остаётся: кто-то был рядом. Кто-то с тёплыми руками и низким голосом. Но кто – пустота не говорит.

***

На второй день его будят раньше, чем он успевает понять, где находится. – Вставай, новенький, – голос грубый, незнакомый. Кто-то пинает его подстилку ногой, и он подскакивает, ударяясь головой о низкую перекладину крыши. – Солнце встало. Работа ждёт. Он выползает из хижины, щурясь от света. Глейд просыпается. Люди расходятся по своим местам: кто-то идёт к кузнице, кто-то – к огородам, кто-то – к картографической палатке, где уже виден Юнги с каким-то свитком в руках. Несколько человек в лёгкой одежде, с кожаными поясами и рюкзаками стоят у ворот Лабиринта, дожидаясь, пока створки откроются. Бегуны. Он ещё не знает, кто они, но чувствует, что в них есть что-то особенное, опасное, отстранённое, почти хищное. – Ты новенький? – кто-то трогает его за плечо, и он оборачивается. Перед ним стоит парень. Самый красивый человек, которого он когда-либо видел – по крайней мере, насколько он может судить при полном отсутствии памяти. У парня широкие плечи, тёплые карие глаза и веснушки на носу – россыпь золотистых точек, которые делают его похожим на кого-то из другой, более счастливой жизни. Он улыбается открыто, доброжелательно, и эта улыбка кажется неуместной в этом сером, холодном месте, будто кусочек солнца, случайно занесённый сюда по ошибке. – Я Джин, – парень протягивает руку, и он смотрит на эту руку секунду, прежде чем пожать её. Ладонь у Джина сухая, тёплая, с мозолями на пальцах – видимо, он тоже работает физически. – Я здесь отвечаю за кухню. Юнги сказал, что ты будешь помогать мне. Пойдём, покажу, что к чему. Джин ведёт его по Глейду, и по пути рассказывает. Рассказывает про стены, что они движутся каждую ночь, меняя конфигурацию Лабиринта, и поэтому карты нужно обновлять каждый день. Рассказывает про греверов – огромных паукообразных тварей из металла и плоти, с шипами и жалами, которые бродят по коридорам после заката и убивают всё, что движется. Рассказывает про бегунов, которые являются элитой Глейда, те, кто каждый день заходит в Лабиринт, бежит по его коридорам, наносит карты, ищет выход. Рассказывает про Юнги – бывшего бегуна, который сломал ногу в Лабиринте два года назад и теперь не может бегать, но управляет всеми, потому что никто лучше него не понимает, как устроены стены. – А ты сам? – спрашивает он, когда они подходят к кухне – навесу из брезента, под которым стоят два огромных чёрных котла, разделочный стол и груда овощей. – Ты был бегуном? – Нет, – Джин качает головой, берёт в руки нож и протягивает ему второй, поменьше. – Бегуны – это особая порода. У них должно быть что-то внутри, что-то, что заставляет их бежать, когда все остальные замирают от страха. У меня этого нет. Я пробовал – в первый же день чуть не налетел на гревера. Хватило. Я лучше буду готовить. Тоже важная работа. Сытый Глейд работает лучше голодного. Он берёт нож, садится на перевёрнутый ящик и начинает чистить картошку – длинную, узловатую, с тёмными пятнами гнили, которые нужно вырезать. Джин показывает, как правильно, и они работают в тишине, нарушаемой только стуком ножей о дерево. – А кто у них главный, помимо Юнги? – спрашивает он через некоторое время, потому что любопытство пересиливает. – У бегунов. Джин открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент откуда-то слева раздаётся шум. Громкий смех, мат, звук падающего ящика, звон металла. Джин замолкает, глядя в ту сторону. Он поворачивает голову и видит группу парней, которые сидят на бревне возле кузницы. Пятеро или шестеро, все в лёгкой одежде, с кожаными поясами и потрёпанными рюкзаками, лежащими у ног. Бегуны. Они смеются над чем-то, толкают друг друга, перебрасываются шутками, которые он не может разобрать на таком расстоянии. Один из них с короткими тёмными волосами и родинкой под губой что-то показывает руками, изображая, как он уворачивался от гревера, и остальные хохочут. И в центре этого шума, на самом краю бревна, чуть поодаль от остальных, сидит один. Тот, кто не смеётся. Тот, кто просто сидит, откинувшись назад, засунув руки в карманы, и смотрит. Прямо на него. Он замирает с ножом в руке. Потому что глаза у этого парня чёрные, глубокие. Они не просто тёмные – они бездонные, как колодцы, в которых не видно дна. В них нет ни веселья, ни злобы, ни даже обычного человеческого любопытства. В них есть что-то другое, такое пристальное, такое тяжёлое, такое голодное, что он чувствует, как по коже от шеи до пят бегут мурашки, хотя воздух тёплый и у костра жарко. Парень не отводит взгляда. Он смотрит в ответ, не в силах оторваться, и в голове шумит, и сердце колотится где-то в горле, и ладонь, сжимающая нож, начинает потеть. Парень медленно, очень медленно, скользит взглядом по его лицу, по лбу, по глазам, по носу, по подбородку, а когда взгляд задерживается на губах, он чувствует это почти физически, как прикосновение. Как будто парень гладит его по губам пальцами. – Это он, – шепчет Джин ему в ухо, и голос Джина звучит откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды. – Тэхен. Главный бегун. Самый быстрый. – Почему он так смотрит? – спрашивает он, и голос его чужой, сдавленный, еле слышный даже для самого себя. – Не знаю, – Джин пожимает плечами, но в его голосе слышится тревога, и он перестаёт чистить картошку, кладёт нож на стол. – Он никогда так не смотрел на новеньких. Обычно ему всё равно. Он вообще редко на кого смотрит. А на тебя… не знаю. Лучше будь осторожен. Тэхен – он как Лабиринт: чем глубже заходишь, тем труднее найти выход. Тэхен отводит взгляд только через минуту медленно, словно нехотя, будто отрывает что-то от себя, что-то живое, и отворачивается к своим, что-то говорит им, и те смеются ещё громче. А он сидит на бревне с ножом в руке и чувствует, как дрожат пальцы. И не понимает: от страха или от чего-то другого, чему он пока не знает названия. Он не знает, сколько времени проходит, прежде чем он может снова дышать нормально. Джин говорит что-то про овощи, про котлы, про воду, но он почти не слышит. В ушах всё ещё шумит, и перед глазами глаза, которые смотрели на него так, будто он единственный человек в этом огромном, пустом, фальшивом мире.

***

Проходят дни. Он сбивается со счёта. Кажется, уже прошло две недели, а может и три. В Глейде дни похожи один на другой, как камешки в ручье: одинаковые, скользкие, ничего не значащие. Он встаёт с рассветом, идёт на кухню, чистит овощи тупым ножом, который то и дело соскальзывает с мокрой кожуры, моет огромные чёрные котлы жёсткой щёткой из проволоки, которая царапает пальцы, таскает воду от ручья в вёдрах, которые тяжелее, чем кажутся, и каждый раз, когда он поднимает ведро, у него хрустит позвоночник. Пальцы трескаются от холодной воды и щёлочи, которой Джин заливает котлы для дезинфекции. Кожа на ладонях краснеет, шелушится, иногда лопается до крови. Спина болит от непосильной работы. Он не привык к такому физическому труду, и каждое утро просыпается с ощущением, что по нему пробежали все бегуны. И каждое утро он просыпается с одной и той же мыслью: кто я? Но ответа нет. Только пустота, которая с каждым днём становится всё тяжелее, всё плотнее, как туман, который сжимается вокруг. Однако есть кое-что, что не даёт ему сойти с ума от этой пустоты, кое-что, что заставляет его просыпаться по утрам и идти на кухню, хотя внутри всё сжалось в холодный, твёрдый ком, который, кажется, никогда не рассосётся. Тэхен. Они почти не разговаривают. За все эти дни. Они обменялись, может быть, парой фраз. И эти фразы он помнит наизусть, прокручивает в голове по ночам, как драгоценность. Первый раз случился на пятый день. Он стоял у ручья, набирая воду в ведро, и Тэхен подошёл сзади так тихо, что он не услышал шагов. Только почувствовал чужое присутствие спиной, затылком, каждой клеточкой. – Подвинься, – сказал Тэхен, и голос его был низким, хриплым, как будто он только что проснулся или долго бежал. Или и то, и другое. Он отскочил, как ужаленный, расплескав полведра воды на штаны, и сердце колотилось ещё полчаса, пока он нёс ведро на кухню. Он ответил «извини» – хотя извиняться было не за что, – и Тэхен ничего не сказал, только посмотрел на него тем же долгим, тяжёлым взглядом, от которого у него подкашивались колени. Второй раз был на восьмой день. Джин послал его отнести миску с кашей Юнги в картографическую палатку. По пути он столкнулся с Тэхеном в дверях – буквально нос к носу, так близко, что увидел родинку под левым глазом и маленький шрам на верхней губе, который раньше не замечал. – Осторожнее, – сказал Тэхен, и его рука легла на плечо, чтобы стабилизировать его, не дать упасть. Ладонь была горячей. – Спасибо, – ответил он и быстро пошёл дальше, не оглядываясь. Но до самой ночи он чувствовал на плече отпечаток этих пальцев. Третий раз – на десятый день. Он сидел у костра вечером, грея остывшие руки над углями, и Тэхен сел напротив. И смотрел. Просто смотрел, не отрываясь, и в этом взгляде было такое долгое, такое тяжёлое, такое голодное ожидание, что он чувствовал, как жар разливается по телу, хотя костёр уже почти погас и воздух стал холодным. Он пытался смотреть в другую сторону – на огонь, на небо, на людей, – но взгляд возвращался снова и снова, притягивался к Тэхену, как железо к магниту. В тот вечер они не сказали друг другу ни слова. Но когда он уходил в свою хижину, он услышал за спиной тихий голос: «Спокойной ночи, новенький». И эти два слова он повторял про себя, пока не заснул. Но есть и другие дни. Дни, когда Тэхен не смотрит на него. Когда Тэхен сидит с бегунами, и кто-то из них – чаще всего высокий парень со светлыми, почти белыми волосами, – обнимает его за плечи, шепчет что-то на ухо, кладёт руку на поясницу. И Тэхен не отстраняется. Тэхен улыбается – той самой лёгкой, расслабленной улыбкой, которую он никогда не видел обращённой к себе. И в такие дни он чувствует, как внутри что-то переворачивается. Как кислотой разъедает грудь. Как хочется подойти, оттолкнуть этого светловолосого, встать между ними, крикнуть: «Он мой!». Но он не может. Потому что Тэхен не его. Потому что у него даже имени нет. Потому что он здесь никто – последний, самый бесполезный человек в Глейде, который только и умеет, что чистить овощи и таскать воду. Однажды вечером, когда он идёт с кухни в картографическую палатку (Юнги снова попросил принести старые карты), он видит их снова. Тэхена и того светловолосого. Они стоят возле кузницы, в тени навеса, и светловолосый – Хосок, как он уже узнал от Джина – держит руку на поясе Тэхена, чуть ниже талии, почти на бедре. Не обнимает, просто лежит. И Тэхен не убирает её. Он замирает на месте. В руках у него стопка старых карт – пожелтевших, потрёпанных, исписанных символами, которых он не понимает. Пальцы сжимают бумагу так сильно, что она рвётся по краям. Он смотрит, как Хосок что-то шепчет Тэхену на ухо, и Тэхен смеётся тихо, запрокинув голову, открывая линию шеи и кадык, который ходит ходуном, когда он смеётся. И смех этот красивый. И этот смех не для него. Для кого-то другого. Он стоит и смотрит, как Тэхен склоняет голову к плечу Хосока, как их плечи соприкасаются, как Хосок проводит пальцами по поясу Тэхена, чуть ниже, к бедру, и Тэхен не отстраняется. И внутри него что-то ломается. Или, наоборот, затвердевает. Он не знает. Он знает только, что хочет закричать. Хочет разорвать эти карты в клочья. Хочет подойти и ударить Хосока или Тэхена, или себя, не важно. Вместо этого он разворачивается и уходит. Быстро, почти бегом, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и камни, неся старые карты в картографическую палатку. Он влетает в палатку, чуть не сбивая с ног Юнги, который стоит над столом с карандашом в руке. – Ты чего? – Юнги поднимает бровь, глядя на его раскрасневшееся лицо и рваные карты в руках. – На тебе лица нет. – Всё нормально, – он кладёт карты на стол, пальцы дрожат, и Юнги это видит. – Я просто… устал. Юнги смотрит на него долгим, изучающим взглядом. В его глазах – понимание. Не осуждение, не насмешка – именно понимание, как у человека, который всё видел и всё знает. – Тэхен, да? – тихо спрашивает Юнги. Он молчит. Не может ни подтвердить, ни опровергнуть. Горло сжато, и если он откроет рот, оттуда вырвется что-то, что нельзя будет забрать обратно. – Будь осторожен, – Юнги отворачивается к картам. – Тэхен хороший бегун. Лучший. Но он не умеет любить. Он умеет только бежать. Он выходит из палатки и идёт в свою хижину. Ложится на подстилку, поворачивается лицом к стене и закрывает глаза. Долго лежит так, не двигаясь, слушая, как бьётся сердце: слишком громко, слишком часто. И когда он наконец засыпает, ему снится Лабиринт. Тёмные коридоры, каменные стены, покрытые лианами, и вдалеке – фигура, которая бежит. Бежит быстро, легко, и он знает, что это Тэхен. Он бежит за ним, но не может догнать. Коридоры ветвятся, стены сдвигаются, и он теряет его из виду. А потом просыпается с мокрым от слёз лицом и не понимает, почему плакал. На следующий день он старается не смотреть в сторону Тэхена. Это трудно – не смотреть, когда взгляд сам собой скользит туда, где сидит главный бегун, – но он заставляет себя. Смотрит в землю, в свои руки, в котлы, которые моет, в овощи, которые чистит. Он не поднимает головы даже когда чувствует на спине знакомое, тяжёлое внимание. Он работает молча, стиснув зубы, и на вопросы Джина отвечает односложно, не поднимая глаз. – Ты какой-то странный сегодня, – замечает Джин в обед, когда они сидят у костра. – Что-то случилось? – Всё нормально, – говорит он, ковыряя ложкой серую кашу, которая сегодня особенно безвкусная. – Не нормально, – Джин смотрит на него пристально, и в его взгляде – беспокойство. – Ты на Тэхена даже не смотришь. А раньше смотрел. Постоянно. – Я никогда на него не смотрел. – Смотрел, – Джин вздыхает и отставляет миску. – Все это видели. И он видел. Ты думаешь, он просто так каждый вечер садится напротив тебя? Он не садится напротив никого. Только напротив тебя. Даже Хосок говорит, что Тэхен в последнее время странный. При упоминании Хосока у него сжимается челюсть. Он с силой откусывает кусок хлеба – чёрствого, крошащегося – и жуёт, не чувствуя вкуса. – Мне всё равно, – говорит он, и ложка в его руке дрожит. – Пусть сидит с кем хочет. Пусть обнимается с кем хочет. Мне всё равно. Джин ничего не отвечает. Только смотрит на него долгим, понимающим взглядом и вздыхает. А потом тихо говорит: – Ты влюбился в него. С первого дня. И теперь боишься. – Я не боюсь. – Боишься, – Джин качает головой. – Не того, что он тебе откажет. А того, что он скажет «да». Потому что тогда придётся что-то делать. А ты не знаешь, что. Он отставляет миску и уходит. Он садится на берег, смотрит на воду – мутную, тёмную, бегущую куда-то под стены, – и думает о том, что Джин сказал. О том, что он влюбился в человека, которого почти не знает. В человека, который, возможно, смотрит на него только потому, что он новенький, и скоро интерес пройдёт. В человека, который смеётся с другим и позволяет прикасаться к себе. Он сидит так, пока солнце не начинает клониться к стенам, и тени не становятся длинными. И когда он уже собирается встать и идти обратно, он слышит шаги. – Ты весь день прячешься от меня, – говорит Тэхен, и его голос звучит тихо, почти устало. Он стоит на краю овражка, засунув руки в карманы, и смотрит на него сверху вниз. – Я искал тебя. – Зачем? – спрашивает он, не поднимая головы. Смотрит на воду, на свои отражённые колени, на рябь, которая бежит по поверхности. – Затем, что ты смотрел на меня сегодня так, будто я сделал тебе больно, – Тэхен спускается в овражек, и гравий хрустит под его ботинками. Он останавливается в двух шагах, не ближе. – А я не хочу, чтобы тебе было больно. – Тебе кажется, – он всё ещё не смотрит на Тэхена. – Мне не может быть больно из-за тебя. Ты мне никто. – Никто? – Тэхен делает шаг вперёд, и теперь они стоят на расстоянии вытянутой руки. – Тогда почему ты дрожишь? Он действительно дрожит. С головы до ног, крупной, неконтролируемой дрожью, и не может её остановить. Потому что Тэхен слишком близко. – Потому что холодно, – выдавливает он. – Не холодно, – Тэхен поднимает руку и касается его щеки кончиками пальцев – осторожно, почти невесомо, будто пробуя на ощупь, будто боится, что он исчезнет. – Ты горячий. Весь горишь. Это прикосновение лёгкое и мимолётное обжигает. Он закрывает глаза, и голова идёт кругом, и все мысли вылетают из головы, остаются только пальцы на щеке, дыхание на губах, тишина вокруг. – Кто этот парень? – вырывается у него, прежде чем он успевает подумать. Голос звучит глухо, сдавленно, и он ненавидит себя за эту слабость, за то, что не смог промолчать. – Светловолосый. Хосок. Который всё время к тебе прикасается. Тэхен замирает. Его губы медленно расплываются в улыбке. – Так вот в чём дело, – говорит он тихо. – Ты ревнуешь. – Я не ревную. – Ревнуешь, – Тэхен убирает руку от его щеки, и он чувствует, как холод заменяет тепло, и это почти невыносимо. – Хосок – мой друг. Просто друг. Мы вместе бегаем уже два года. Он любит обниматься, это его манера. Но между нами ничего нет. Ничего. Ты понял? – Мне всё равно, – говорит он, но голос его дрожит, и он знает, что Тэхен видит эту дрожь, чувствует её, слышит в каждом слове. – Не всё равно, – Тэхен снова поднимает руку и на этот раз кладёт ладонь на его затылок, пальцы вплетаются в волосы, и он не отстраняется – не может, не хочет. – Ты ревнуешь. И это значит, что я тебе не безразличен. А раз так – ответь мне на один вопрос. – Какой? – голос срывается на шёпот. Тэхен наклоняется ближе, так близко, что их лбы почти соприкасаются, и смотрит прямо в глаза. В свете уходящего дня его зрачки расширены, почти чёрные, и в них нет ничего, кроме него. – Как тебя зовут? – спрашивает Тэхен. – Настоящее имя. Попробуй вспомнить. Прямо сейчас. Он закрывает глаза. В голове – пустота, белая, холодная пустота, которая не отдаёт ему ничего. Но он пытается. Он напрягает память, сжимает кулаки, вдавливает ногти в ладони. И в этой тишине, в этом напряжении, где-то глубоко, на самом дне пустоты, что-то шевелится. Слово. Одно слово. Оно поднимается из темноты, как пузырёк воздуха из глубины океана, и лопается на поверхности сознания. – Чонгук, – шепчет он, открывая глаза. И когда это имя срывается с его губ, он чувствует, как пустота внутри него содрогается, даёт трещину. – Меня зовут Чонгук. Я… я вспомнил. Тэхен улыбается. По-настоящему, широко, открыто. – Чонгук, – повторяет Тэхен, и его голос обволакивает это имя, делает его тёплым, живым. – Красивое имя. Оно тебе подходит. А потом Тэхен целует его. Первый поцелуй не похож ни на что, что Чонгук мог себе представить (хотя он ничего не помнил, может быть, он никогда раньше не целовался). Тэхен целует медленно. Сначала просто прижимается губами к его губам, мягко, почти робко, будто спрашивая разрешения. Губы у Тэхена сухие, тёплые, пахнут той самой травой, которую он жуёт. Чонгук замирает, не дышит, не двигается – боится спугнуть, боится, что это сон, что сейчас он проснётся в своей хижине и снова будет лежать в темноте, глядя в потолок и чувствуя пустоту внутри. Но это не сон. Потому что Тэхен углубляет поцелуй, проводит языком по его нижней губе, и Чонгук вздрагивает, открывает рот, впуская его. И тогда поцелуй становится другим – глубоким, жадным, голодным. Тэхен прижимает его к себе, одна рука всё ещё на затылке, вторая на пояснице, и Чонгук чувствует, как Тэхен твёрдый, сильный, горячий, и как его собственная кровь закипает, разливаясь жаром по всему телу. Они целуются долго. Так долго, что Чонгук забывает, где находится. Остаётся только Тэхен, его вкус, запах, его руки, которые скользят по спине, сжимают талию и притягивают ближе. Когда они наконец отстраняются, чтобы перевести дыхание, Чонгук смотрит в глаза Тэхена и видит там то же, что чувствует сам. Желание. Огромное, всепоглощающее желание, которое не утолить одним поцелуем. – Пойдём со мной, – шепчет Тэхен, и его голос хриплый, низкий, и от этого голоса у Чонгука подкашиваются колени. – Куда? – шепчет Чонгук в ответ, и его губы всё ещё горят от поцелуя. – В Лабиринт, – Тэхен берёт его за руку – просто берёт, переплетает пальцы, – и сжимает. – Вход закрыт до утра, греверы не приходят сюда, к воротам. Там есть ниша, западный сектор, прямо у стены. Мы будем одни. Никто не увидит, никто не услышит. Чонгук смотрит на их переплетённые пальцы. Руки Тэхена больше его, шире, с длинными пальцами и мозолями на подушечках. Он чувствует, как внутри разливается тепло. – Хорошо, – говорит он. – Веди.

***

Тэхен ведёт его через Глейд, держа за руку. Они идут краем, мимо спящих хижин, мимо погасшей костровой ямы, мимо кузницы, где ещё тлеют угли. Глейд спит – слышен только храп из хижин и тихий скрип металла, когда ветер колышет брезентовые крыши. Никто их не видит. Никто не просыпается. Ворота Лабиринта огромные, каменные, покрытые резьбой, которую Чонгук не может разобрать в темноте. Закрыты. Тэхен ведёт его вдоль стены на запад, туда, где камень образует глубокую нишу – естественное углубление, скрытое от посторонних глаз толстыми, пульсирующими зелёными лианами. Внутри ниши темно, но Тэхен зажигает маленькую масляную лампу, которую прихватил с собой, и ставит её на землю. Свет мягкий, тёплый, он выхватывает из темноты их лица и каменные стены, покрытые мхом. – Здесь безопасно, – говорит Тэхен, опускаясь на землю и жестом приглашая Чонгука сесть рядом. – Греверы не заходят сюда. Я проверял. Много раз. – Ты часто приходишь сюда один? – спрашивает Чонгук, садясь рядом. Земля холодная, но рядом с Тэхеном не холодно. – Часто, – Тэхен смотрит на стену напротив. – Когда не могу уснуть. Здесь тихо. Здесь можно подумать. – О чём ты думаешь? Тэхен поворачивается к нему. В свете лампы его лицо мягче, чем днём – исчезает та жёсткость, которая всегда есть при других людях. Остаётся только усталость и что-то ещё, что Чонгук не может назвать. – О тебе, – тихо говорит Тэхен. – Последнее время – только о тебе. Чонгук сглатывает. Горло пересохло, сердце колотится где-то в ушах. – Почему? – спрашивает он. – Я ничего не помню. Я никто. Я даже имени своего не знал до сегодняшнего вечера. – Ты не никто, – Тэхен протягивает руку и касается его лица – проводит пальцами по скуле, по виску, по волосам. – Ты – единственный человек в Глейде, который смотрит на меня так, будто я не главный бегун. Будто я просто человек. Ты не боишься меня. Все боятся, а ты нет. – Я боюсь, – шепчет Чонгук. – Я очень боюсь… Но не тебя. Боюсь, что это не по-настоящему. Что завтра ты проснёшься и снова будешь смотреть на меня как на чужого. – Не буду, – Тэхен наклоняется и целует его в лоб. Нежно, почти благоговейно. – Я больше не могу на тебя не смотреть. Это как наркотик. Как бег в Лабиринте. Только хуже. Потому что от Лабиринта можно отдохнуть. А от тебя – нет. Чонгук смотрит в его глаза и понимает, что больше не хочет ждать, не хочет бояться, не хочет сомневаться. – Тэхен, – говорит он, и его голос твёрже, чем он ожидал. – Я хочу тебя. Прямо здесь и сейчас. Тэхен замирает. На секунду его лицо становится совершенно непроницаемым. Ни эмоции, ни мысли. А потом оно меняется. Глаза темнеют, становятся почти чёрными, зрачки расширяются, и Чонгук видит, как Тэхен сглатывает, как его кадык двигается, как напряжение пробегает по плечам. – Ты уверен? – голос Тэхена низкий, хриплый, и в нём слышно, как он сдерживается. – Потому что если да – я не смогу остановиться. Я хочу тебя так долго, Чонгук. Так долго, что это сводит меня с ума каждый раз, когда я тебя вижу. – Я уверен, – Чонгук сам тянется к нему, кладёт ладони на его плечи – твёрдые, горячие, живые. – Я никогда не был так уверен ни в чём в своей жизни. А я ничего не помню, так что это о чём-то говорит. Тэхен усмехается коротко, почти беззвучно и притягивает Чонгука к себе. Поцелуй совсем другой, не как первый. Не нежный, не спрашивающий. Скорее требовательный, жадный, глубокий. Тэхен целует так, будто хочет выпить его до дна, будто хочет запомнить вкус навсегда. Одна его рука сжимает затылок Чонгука, вторая скользит по спине вниз, к пояснице, и Чонгук выгибается навстречу, потому что каждое прикосновение обжигает, и он хочет больше. Они падают на землю, на мягкий мох, который растёт у стены, и Тэхен сверху, нависает над ним, опираясь на локти, чтобы не придавить. В свете лампы его лицо в тени и бликах кажется нереальным, как у статуи, которая вдруг ожила. – Скажи, если будет больно, – шепчет Тэхен, и его губы скользят по шее Чонгука, по вороту рубашки. – Скажи, если захочешь остановиться. Я остановлюсь. Даже если будет трудно. – Не остановишься, – Чонгук запрокидывает голову, давая больше доступа, и чувствует, как Тэхен проводит языком по его кадыку, и внутри всё переворачивается. – Я не позволю. Тэхен поднимает голову и смотрит на него. В его глазах желание, нежность. Чувства такие всепоглощающие, что у Чонгука перехватывает дыхание. – Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, – говорит Тэхен, и его голос дрожит – впервые за всё время, впервые с тех пор, как Чонгук его знает. – Каждую ночь я представлял тебя. Каждую ночь я хотел быть с тобой. И теперь, когда ты здесь… я боюсь, что это сон. – Не сон, – Чонгук тянет его за ворот футболки вниз, к себе. – Я настоящий. Тэхен целует его снова, и теперь в поцелуе есть всё: и голод, и нежность, и обещание, и страх, и надежда. Они целуются, пока воздух не заканчивается, пока губы не начинают болеть, и тогда Тэхен отстраняется только для того, чтобы стянуть с Чонгука рубашку. Холодный воздух касается кожи, и Чонгук вздрагивает, но Тэхен тут же накрывает его своим горячим, твёрдым телом, и холод отступает. Чонгук проводит руками по спине Тэхена, чувствуя каждую мышцу, каждый позвонок, каждое напряжение, и когда пальцы добираются до поясницы, Тэхен стонет тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в его плечо. – Чонгук, – шепчет Тэхен, и это имя, произнесённое его голосом, звучит как заклинание. – Чонгук, я не выдержу. Ты слишком красивый. Это нечестно. – Тогда перестань говорить, – шепчет Чонгук в ответ, чувствуя, как кровь приливает к лицу, к шее, к груди, к животу, ниже. – И делай. Тэхен поднимает голову, и в свете лампы его глаза горят. Черные, глубокие, бездонные. Он медленно проводит рукой по животу Чонгука, от груди до пояса штанов, а Чонгук выгибается, потому что каждое прикосновение оставляет огненный след. – Я буду нежен, – говорит Тэхен, расстёгивая его штаны. – Я не хочу сделать тебе больно. Я хочу, чтобы ты запомнил это навсегда. Он спускает штаны вместе с нижним бельём, и Чонгук остаётся полностью обнажённым перед ним. На секунду ему становится стыдно. Он хочет прикрыться, спрятаться, но Тэхен не даёт. Он смотрит на него, на его бледную кожу, на тонкую талию, на бёдра, на то, что между ними, и в его взгляде нет насмешки или оценки. Только восхищение. Только желание. Только «мой». – Красивый, – шепчет Тэхен, наклоняясь и проводя губами по внутренней стороне бедра Чонгука. – Самый красивый, кого я видел в своей жизни. А я много чего видел в Лабиринте. Чонгук закрывает глаза, потому что смотреть на Тэхена, главного бегуна Глейда, который целует его бёдра – слишком. Слишком ярко. Слишком интимно. Тэхен берёт его в рот, медленно, осторожно, пробуя на вкус, и Чонгук вцепляется пальцами в мох, в камни, в что угодно, потому что это слишком хорошо. Потому что язык Тэхена движется так умело, так точно, что он забывает, где находится. Забывает про стены Лабиринта, про греверов, про Глейд, про пустоту в голове. Остаётся только жар, ритм, и пальцы Тэхена, которые сжимают его бёдра, удерживая на месте. – Тэхен, – стонет он, – Тэхен, я сейчас… Тэхен не останавливается. Наоборот, ускоряется, и Чонгук кончает с тихим, приглушённым криком, вжимаясь затылком в землю, выгибаясь дугой. Тэхен глотает, не отрываясь, и только когда последняя дрожь проходит, он поднимается, вытирает губы тыльной стороной ладони и улыбается. Той самой улыбкой, которую Чонгук видел только для Хосока. – Один-ноль, – шепчет Тэхен. – Но это только начало. Чонгук смотрит на него затуманенными глазами, ловя ртом воздух, и понимает, что хочет большего. Хочет отдать Тэхену всё, что у него есть. – Раздевайся, – говорит он, и голос его хриплый, но твёрдый. – Я хочу видеть тебя. Тэхен снимает футболку. Медленно, почти дразня, и Чонгук видит его тело. Широкие плечи, узкие бёдра, твёрдый пресс, покрытый лёгкой дорожкой тёмных волос, спускающихся ниже. – Красивый, – говорит Чонгук, повторяя его же слово. – Самый красивый. Тэхен усмехается, стягивает штаны и ложится рядом, прижимаясь всем телом. Кожа к коже, жар к жару. Чонгук чувствует, как Тэхен возбуждён – твёрдый, горячий, прижимается к его бедру, – и у него снова кружится голова. – Ты уверен? – в последний раз спрашивает Тэхен, заглядывая в глаза. – Потому что дальше будет по-другому. Я буду внутри тебя. – Уверен, – Чонгук обхватывает его лицо ладонями, притягивает к себе и целует – глубоко, медленно, обещая. – Делай. Я хочу чувствовать тебя. Тэхен достаёт откуда-то из кармана снятых штанов маленький пузырёк с маслом – пахнет травой и чем-то сладким. – Бегуны всегда носят с собой, – поясняет он, и в его голосе слышна лёгкая неловкость. – Стены трутся, кожа трескается. А ещё… я надеялся. Знал, что рано или поздно ты согласишься. – Знал? – Чонгук приподнимает бровь. – Знал, – Тэхен капает масло на пальцы, растирает. – Потому что ты смотрел на меня так же, как я на тебя. С первого дня. Он переворачивает Чонгука на живот осторожно, но уверенно и проводит рукой по его спине, успокаивая. Пальцы, смазанные маслом, скользят ниже, между ягодиц, и Чонгук замирает, потому что это ощущение чужое, новое, пугающее и манящее одновременно. – Расслабься, – шепчет Тэхен, целуя его в плечо. – Доверься мне. Я не сделаю больно. Первый палец входит медленно. Так медленно, что Чонгук чувствует каждое движение, каждое нажатие, каждое напряжение. Это странно чувствовать кого-то внутри себя, но не сильно больно, а скорее… приятно. Тэхен ждёт, пока он привыкнет, пока его дыхание выровняется, и только потом добавляет второй палец. – Дыши, – шепчет Тэхен. Голос его тихий, спокойный помогает. – Вдох. Выдох. Вот так. Чонгук дышит, вцепляясь пальцами в мох, и постепенно боль отступает, сменяясь чем-то другим: давлением, наполнением, странным удовольствием, которое разливается по телу, как тёплая вода. – Ещё, – шепчет он, и сам удивляется своему голосу – низкому, требовательному. – Я хочу ещё. Тэхен добавляет третий палец, растягивая его медленно, терпеливо, и Чонгук стонет – громко, не сдерживаясь, потому что стены Лабиринта глухи, а внутри него разгорается огонь, который может погасить только Тэхен. – Готов? – спрашивает Тэхен, убирая пальцы и смазывая себя маслом. В свете лампы Чонгук видит его возбуждённый, напряжённый член, сдерживающийся из последних сил, и у него перехватывает дыхание. – Готов, – говорит Чонгук, поворачивая голову, чтобы видеть лицо Тэхена. – Иди ко мне. Тэхен входит медленно, останавливаясь, когда Чонгук напрягается, целуя его в спину, в шею, в плечо, шепча «тише, тише, я здесь». И когда он входит полностью, когда они становятся одним целым, – Двигайся, – шепчет Чонгук, и Тэхен двигается. Сначала медленными глубокими, размеренными толчками, от которых Чонгук чувствует каждое движение внутри себя. Потом быстрее, когда новенький начинает стонать громче, вцепляться в его спину, оставляя красные полосы ногтями. Потом ещё быстрее, когда они оба теряют ритм. – Громче, – шепчет Тэхен, входя резче и глубже. – Пусть стены слышат. Пусть греверы слышат. Пусть весь Глейд знает, чей ты. Чонгук кричит, запрокинув голову, выгибаясь дугой, вцепляясь в плечи Тэхена так сильно, что, наверное, останутся синяки. И Тэхен ловит его крик ртом, целует, заглушая, и их языки сплетаются, и их дыхание становится одним. Чонгук кончает первым с тихим, протяжным всхлипом, сжимаясь вокруг Тэхена, и это сжатие становится последней каплей. Тэхен кончает следом, уткнувшись лицом в его шею, дрожа всем телом, и они лежат так долго, не в силах пошевелиться, не в силах оторваться друг от друга. После этого они лежат в тишине. Масляная лампа почти догорела: пламя трепещет, бросая на стены ниши пляшущие тени, которые похожи на языки настоящего, живого огня. Чонгук чувствует каждую клетку своего тела, но не так, как раньше, когда он был просто набором усталых мышц и голодного желудка. Тэхен не убирает руку. Она лежит на талии Чонгука: тяжёлая, горячая, пальцы расслаблены, но всё ещё сжимают кожу, будто боятся, что если отпустить, Чонгук исчезнет. Растворится в этом фальшивом рассвете, который уже начинает пробиваться сквозь щели между лианами. Чонгук чувствует каждый миллиметр этой ладони. Он мог бы изучить руку Тэхена с закрытыми глазами, как карту. И, наверное, скоро сможет. – Ты здесь, – шепчет Тэхен. – Здесь, – отвечает Чонгук, и его голос звучит непривычно – низкий, уставший, с хрипотцой, которой не было раньше. Или была, но он не замечал. Он говорит шёпотом, потому что громкий звук кажется кощунством в этом маленьком убежище, где они только что создали свой собственный, отдельный от всего Глейда мир. – Я никуда не ушёл. Тэхен поворачивает голову на мху, и их лица оказываются в ладони друг от друга. В тусклом свете лампы глаза Тэхена больше не чёрные. Они тёмно-карие, почти янтарные по краям, и в них отражается маленькое оранжевое пламя. Чонгук смотрит в эти глаза и видит то, чего не замечал раньше. Или замечал, но боялся назвать. Уязвимость. Тэхен, главный бегун Глейда, самый быстрый, самый опасный, самый неприступный лежит на мху в нише Лабиринта, смотрит на него и выглядит так, будто в любую секунду может разбиться вдребезги. Но в этом взгляде есть и кое-что ещё. То, что не даёт Чонгуку отвести глаза. – Я думал, – говорит Тэхен, и голос его тоже тихий, почти неслышный, – что умру здесь. В Лабиринте. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь. Гревер сожрёт, или стена рухнет, или просто сердце остановится от бега. И я думал, что это нормально. Что так и должно быть. – А теперь? – спрашивает Чонгук, и его пальцы сами собой тянутся к лицу Тэхена. По скуле, по родинке под глазом, по шраму на верхней губе. Тэхен закрывает глаза от этого прикосновения, и Чонгук чувствует, как дрожат его ресницы. Как подрагивают мышцы под кожей. Как всё его тело отзывается на это простое, лёгкое касание. – А теперь, – Тэхен открывает глаза, и в них – такая острая, такая живая боль, что Чонгук задерживает дыхание, – теперь я боюсь. Не греверов. Не стен. А того, что однажды я не вернусь из Лабиринта, и ты останешься один. Снова. Как тогда, в ящике. – Ты вернёшься, – Чонгук проводит большим пальцем по губам Тэхена, чувствуя их сухость и тепло, и нажимает чуть сильнее, раздвигая их, и Тэхен не сопротивляется, наоборот, его губы приоткрываются, впуская палец внутрь, и Чонгук чувствует влажный жар его рта, и у него снова кружится голова. – Ты всегда возвращаешься. Ты лучший бегун. Тэхен обводит языком его палец медленно, дразняще, не отводя глаз. Чонгук чувствует, как внутри него снова разгорается огонь. Тот самый, который, казалось, только что утих. Оказывается, он не утих. Он просто притаился, ждал, затаив дыхание. – Раньше я возвращался, потому что мне было некуда идти, – Тэхен выпускает его палец изо рта, но губы всё ещё касаются подушечки, когда он говорит. Каждое слово выходит горячим и влажным, обжигая кожу. Чонгук бы соврал, если бы сказал, что ему это не нравилось. – Теперь я буду возвращаться, потому что меня ждёшь ты. Это другое. Это страшнее. Страшно потерять тебя. Страшно узнать, что я больше тебя не увижу, не поцелую, не прикоснусь. Чонгук притягивает Тэхена за затылок к себе резко, почти грубо и целует жадно. Вгрызается в губы, будто это последнее, что он почувствует на своих губах и во рту перед тем, как ему их зашьют. Тэхен отвечает мгновенно. Его руки, которые лежали на талии Чонгука, сжимаются сильнее, пальцы впиваются в кожу, и Чонгук чувствует, как завтра на этом месте останутся синяки фиолетовые и болезненные, но такие сладкие. Он хочет ощущать их. Он хочет каждое утро просыпаться и видеть на своей коже следы Тэхена. Хочет, чтобы они заживали и появлялись снова. И снова. Поцелуй становится глубже. Тэхен водит языком по его нёбу, по зубам, по внутренней стороне щёк, и Чонгук стонет ему в рот громко, не сдерживаясь, потому что стены Лабиринта глухи, а греверы далеко, и даже если бы они были рядом, ему было бы всё равно. Тэхен отстраняется и зажимает его рот ладонью не больно, а скорее дразняще. Чонгук облизывает его ладонь, проводит языком по линии жизни, по мозолям, и чувствует, как Тэхен вздрагивает всем телом. – Ты меня с ума сводишь, – шепчет Тэхен, немного рыча, и его дыхание горячее, рваное касается щеки Чонгука. – Ты знаешь это? Ты знаешь, что я сходил по тебе с ума ещё до того, как ты выпал из этого чёртова ящика? Как будто я ждал тебя. Всю жизнь ждал. Бежал по Лабиринту и знал, что где-то там, за стенами, ты есть. Что однажды ты придёшь. – Пришёл, – Чонгук проводит руками по спине Тэхена от лопаток до поясницы, чувствуя каждый позвонок, каждое напряжение, каждую мышцу, которая сокращается под его пальцами. – И теперь никуда не уйду. Даже если ты захочешь меня выгнать. – Не захочу, – Тэхен опускает голову и кусает его за плечо нежно, почти ласково, но зубы все равно оставляют след. Чонгук выгибается, потому что боль смешивается с удовольствием, и он не знает, где одно заканчивается и начинается другое. – Ты мой. Ты понял? Мой. Каждый сантиметр. Каждая клетка. Каждая секунда, которую ты здесь дышишь. – Докажи, – шепчет Чонгук, запрокидывая голову, открывая шею, такую беззащитную, дрожащую, и Тэхен принимает вызов. Он набрасывается на его шею, целует, лижет, кусает, оставляя влажные дорожки от ключицы до мочки уха. Чонгук вцепляется пальцами в его волосы и тянет, заставляя Тэхена поднять голову и посмотреть на него. – Ещё, – говорит Чонгук. Не просит, а требует. – Я хочу ещё. Всё. Снова. Сделай со мной что-нибудь. Всё, что захочешь. – Всё, что захочу? – голос Тэхена низкий, хриплый, почти звериный. – Ты пожалеешь. – Не пожалею. Тэхен снова переворачивает его на живот одним движением, сильным, уверенным, не спрашивая разрешения. Чонгук утыкается лицом в мох, в прохладную зелень, которая пахнет землёй и сыростью, и чувствует, как Тэхен нависает над ним сверху. – Руки вперед, – командует Тэхен, и Чонгук подчиняется. Кладет ладони на мох над головой, пальцы сжимают стебли, и он чувствует себя открытым, беззащитным, полностью отданным во власть этого человека. Тэхен проводит рукой по его спине от шеи до копчика, медленно, почти благоговейно. Касается каждого позвонка, каждой родинки. Чонгук дрожит под этими пальцами, как струна, и когда Тэхен добирается до его ягодиц и сжимает их сильно, по-собственнически, он стонет, уткнувшись лицом в мох. – Ты не представляешь, – говорит Тэхен, наклоняясь и целуя его между лопаток, – как я хотел этого. Каждую ночь. Каждую секунду, когда ты проходил мимо, а я не мог до тебя дотронуться. – Мог, – шепчет Чонгук в мох. – Почему не дотронулся? – Боялся, – признаётся Тэхен, и его губы скользят ниже, к пояснице. – Боялся, что спугну. Что ты подумаешь, что я использую и брошу. – А ты бросишь? – Чонгук поворачивает голову, чтобы видеть его лицо. Тэхен поднимает глаза и смотрит на него снизу вверх. В его взгляде такая преданность, такое обожание, что у Чонгука перехватывает дыхание. – Никогда, – говорит Тэхен. – Я скорее дам греверу сожрать себя, чем брошу тебя. Они снова занимаются любовью медленно, глубоко, не торопясь, потому что теперь у них есть время. Теперь у них есть эта ночь. И, возможно, все последующие ночи. Тэхен входит в него снова, и Чонгук принимает его, как принимают домой после долгой дороги со стоном облегчения, с дрожью в коленях, с мокрыми от слёз глазами. Когда дыхание выравнивается, Тэхен поднимает голову. Его лицо – мокрое от слёз и пота, глаза красные, губы припухшие. Но он улыбается. Улыбается так, как Чонгук ещё никогда не видел: открыто, счастливо, беззащитно. – Ты даже не представляешь, – шепчет Тэхен, проводя пальцами по его мокрым волосам, прилипшим ко лбу, – что ты со мной сделал. – Что? – Чонгук ловит его руку и целует пальцы каждый по очереди, от большого до мизинца. – Сломал меня, – Тэхен сжимает его ладонь в ответ. – И собрал заново. По-другому. Так, как надо. Они лежат в тишине, и Чонгук думает о том, что это, наверное, и есть счастье. Не то, о котором он когда-то знал (пусть даже и не помнил свою жизнь до), а то, которое создал сам. В этом аду. В этом Лабиринте. С этим человеком. – Обещай мне кое-что, – говорит Чонгук, поворачиваясь на бок, чтобы видеть лицо Тэхена. – Всё что угодно, – отвечает Тэхен. – Когда ты завтра побежишь по Лабиринту, не ищи выход. Ищи путь назад. Ко мне. Тэхен смотрит на него долго. В его глазах – целая жизнь. Два года одиночества, страха, бега. И вдруг этот мальчик, который выпал из ящика, ничего не помнит, ничего не умеет, но смотрит на него так, будто он уже спасён. – Обещаю, – говорит Тэхен. А снаружи уже светает. Солнце поднимается над Глейдом, и где-то скоро откроются ворота, и бегуны пойдут по своим маршрутам. Но сейчас, в эту минуту, есть только они. Тэхен и Чонгук. Двое в нише. Двое, которые нашли друг друга в самом невозможном месте. – Нам пора, – тихо говорит Тэхен, но не двигается. – Знаю, – Чонгук не двигается тоже. – Если мы выйдем сейчас, все увидят. Все узнают. – Пусть видят, – Чонгук пожимает плечами. – Мне всё равно. Тэхен улыбается. Той самой улыбкой, которую Чонгук видел только для Хосока. Но теперь эта улыбка для него. Только для него. – Ты даже не представляешь, – говорит Тэхен, вставая и подавая Чонгуку руку, – как давно я хотел услышать «мне всё равно». Они одеваются молча. Тэхен помогает Чонгуку натянуть рубашку, поправляет воротник, проводит пальцами по его волосам, приглаживая. Чонгук смотрит на него и думает о том, что, возможно, они никогда не найдут выход из Лабиринта. Возможно, они умрут здесь от рук греверов, от голода, от старости, если стены позволят им состариться. И возможно, это не так страшно. Потому что умирать есть с кем. Тэхен гасит остатки лампы, задувая фитиль, и последний дымок тянется вверх, к каменному своду. Он берёт Чонгука за руку, переплетая пальцы. Свет бьёт в глаза. Глейд просыпается, люди идут к ручью, к кузнице, к картографической палатке. Кто-то оборачивается, видит их, идущих рядом, держащихся за руки. Кто-то поднимает бровь, кто-то усмехается, кто-то отворачивается, делая вид, что ничего не заметил. Джин, который стоит у кухонного навеса с ножом в руке, замечает их первым. Его глаза расширяются, потом он улыбается, тепло, понимающе, и кивает Чонгуку. Кивок, который означает: «Я рад за тебя. Будь счастлив. Пока можешь». Юнги выходит из картографической палатки, видит их, останавливается. Смотрит долго на их переплетённые пальцы, на лица и ничего не говорит. Только качает головой – то ли осуждающе, то ли устало, то ли с облегчением. И уходит обратно в палатку, хлопнув пологом. Тэхен ведёт Чонгука к костровой яме. Садится на бревно – то самое, где сидел в первый день, когда они встретились взглядами, и тянет Чонгука за руку, усаживая на себя. – Готов? – спрашивает Тэхен, глядя на ворота Лабиринта, которые уже начинают дрожать, готовясь открыться. – К чему? – Чонгук смотрит туда же. Ворота тяжёлые, каменные, покрытые мхом и символами, которых он всё ещё не понимает. Но теперь они не пугают его. Потому что он знает: за ним – не только смерть. За ним – Тэхен. Его бегун. Его дом. – К сегодняшнему дню, – Тэхен поворачивает голову и смотрит на него. В его глазах – спокойствие. Такое глубокое, такое настоящее, какого Чонгук не видел ни у кого в Глейде. – Я уйду в Лабиринт. Вернусь вечером. Ты будешь меня ждать? Чонгук сжимает его руку. – Всегда, – говорит он. – Каждый день. До самого конца. Ворота открываются с протяжным, низким гулом, и первые бегуны уже бегут к ним, готовые начать свой день. Хосок пробегает мимо, бросает на них быстрый взгляд, останавливается на секунду, усмехается и машет Тэхену рукой. – Живо, главный! – кричит он. – Лабиринт не ждёт! – Вернись, – приказывает Чонгук. Тэхен наклоняется и целует его быстро, при всех, не стесняясь. Губы касаются губ на секунду, не больше. Но этой секунды хватает, чтобы весь Глейд замер. Чтобы Джин выронил нож. Чтобы кузнец перестал бить молотом. Чтобы даже стены, кажется, затаили дыхание. – Всегда, – шепчет Тэхен, и это слово эхом отдаётся его собственным обещанием. Он отпускает руку Чонгука и бежит. Быстро, легко, как умеет только он. Бежит к воротам Лабиринта, и Чонгук смотрит ему вслед, и в груди распоывается тепло. Такое огромное, такое всепоглощающее, что оно заполняет каждую клетку его тела. Чонгук стоит у костровой ямы, смотрит на закрывающиеся ворота Лабиринта и чувствует, как губы сами собой растягиваются в улыбку. Первую настоящую улыбку в этом месте. Он не помнит прошлого. Не знает будущего. Не уверен, что они найдут выход. Но он знает одно: сегодня вечером Тэхен вернётся. А он будет ждать. Смотреть на ворота. Держать в руках имя, которое вспомнил благодаря поцелую в нише. Чонгук. Теперь он знает, кто он. Он – тот, кто ждёт.