Под замком Герцога

Вечер опустился на крепость тяжелым синим маревом. Лини лежал на спине, уставившись в темный потолок спальни. Еда, которую Ризли принес днем и которую он заставил Лини съесть почти до конца, камнем лежала в желудке. В комнате царила абсолютная, звенящая тишина — Ризли ушел на экстренное совещание с советом крепости, и Лини впервые за долгое время остался наедине со своими мыслями. Он чувствовал себя полностью опустошенным. Мысли медленно и мучительно вращались вокруг одного и того же: его неудавшейся попытки подать знак Сиджвин. Каждое воспоминание о том, как Ризли смял тот лист бумаги, отзывалось физической болью. Лини поднял перед собой руки. В полумраке его тонкие пальцы казались бледными тенями. Он вспомнил, как когда-то эти руки заставляли целые залы замирать от восторга. А теперь... теперь они умели только дрожать и цепляться за рубашку своего тюремщика. «Я действительно исчез», — подумал он, и эта мысль была на удивление холодной и ясной. Он думал о Линнет. Наверняка она сейчас сидит в их гримерке, смотрит на пустой стул рядом и верит, что ее брат «восстанавливается». Он думал о Фремине, который, возможно, всё еще надеется на встречу. Лини закрыл глаза, и перед внутренним взором встала та самая кошачья лапка — его последний, раздавленный крик о помощи. В какой-то момент он понял, что больше не чувствует ярости. На её место пришла жуткая, серая покорность. Он осознал, что Ризли победил не тогда, когда надел на него кандалы, а тогда, когда заставил Лини бояться одиночества больше, чем плена. Лини свернулся калачиком, подтянув колени к подбородку, и накрылся одеялом с головой, пытаясь создать свою собственную маленькую крепость внутри большой. Он ждал звука открывающейся двери. Ждал тяжелых шагов. В глубине души, разрываемой стыдом, он с ужасом осознавал: он ждет Ризли, потому что без него эта тишина была невыносимой. ... Тишина кабинета давила на уши. Лини долго прислушивался к гулу вентиляции и далекому скрежету механизмов Крепости, но шагов Ризли всё не было. Ожидание превратилось в пытку: он то проваливался в тревожную дрему, то вздрагивал от каждого шороха. Наконец, когда часы пробили полночь, Лини не выдержал. Он осторожно сполз с кровати. Тело всё еще ныло, но страх и снедающее любопытство гнали его вперед. Босиком, стараясь не шуметь, он прокрался в основной кабинет. Комната была погружена в густой сумрак, лишь синеватый свет из иллюминаторов ложился на пол длинными полосами. Лини подошел к массивному столу Ризли. Его сердце колотилось где-то в горле. Он понимал: если Герцог застанет его здесь за обыском, последствия будут катастрофическими. Но жажда контроля, жажда найти хоть какую-то зацепку, была сильнее. Его пальцы начали быстро и бесшумно прощупывать поверхности. Он не надеялся найти ключи — Ризли всегда держал их при себе. Он искал другое. Лини осторожно выдвинул один из боковых ящиков. Внутри лежали официальные печати, запасные перья и кипы скучных отчетов. Он перешел к другому ящику — тот оказался заперт. Лини замер, закусив губу. Запертый ящик в кабинете Герцога мог скрывать всё: от планов Крепости до личных дел заключенных. Он огляделся в поисках чего-то острого. На столе лежала серебряная вскрывашка для писем. Рука Лини потянулась к ней, но в этот момент его взгляд упал на стопку бумаг, придавленную тяжелым пресс-папье. Это были личные письма. На самом верхнем конверте он увидел знакомый каллиграфический почерк Линнет. Его пальцы задрожали. Письмо было не вскрыто. Ризли прятал от него весточки из дома. Лини уже протянул руку, чтобы схватить конверт, как вдруг за его спиной раздался тихий, леденящий душу щелчок открываемого замка входной двери. Лини похолодел. Он не успевал добежать до кровати. Лини не успел даже отдернуть руку. Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник Ризли. Холодный воздух из коридора ворвался в комнату, принося с собой запах железа и сырости. Герцог замер, его взгляд мгновенно сфокусировался на фигуре юноши, застывшего у стола в одной тонкой рубашке, с письмом Линнет в дрожащих пальцах. Секунда тишины была предвестником взрыва. — Положи. Это. На место, — голос Ризли был тихим, но в нем слышался рокот лавины. — Ты... ты скрывал их! — Лини сорвался на крик, его голос дрожал от ярости и обиды. Он вскинул конверт, тряся им перед собой. — Она писала мне! Всё это время она писала, а ты складывал их здесь, как трофеи?! Ты врал мне, что они забыли, что им всё равно! — Я оберегал тебя от лишних сомнений! — Ризли сделал стремительный шаг вперед, сокращая дистанцию. Его лицо исказилось от гнева. — Ты сделал выбор, Лини! Ты сам сказал ей, что хочешь покоя! Зачем тебе эти письма? Чтобы снова бередить раны? Чтобы снова рисовать кошачьи лапки на моих документах?! — Это не твоё дело! — Лини отступил, прижимая письмо к груди. — Это моя сестра! Моя жизнь! Ты не имеешь права отнимать у меня даже бумагу! Ты не Герцог, ты просто жалкий трус, который боится, что пара строчек на листе окажется сильнее твоих стен! Ризли в два рывка преодолел расстояние между ними. Он мертвой хваткой вцепился в запястье Лини, выкручивая его так, что юноша вскрикнул и выронил конверт. Ризли наступил на письмо тяжелым сапогом, сминая его. — Я трус?! — прорычал он, прижимая Лини спиной к краю стола. — Я тот, кто вытащил тебя из ямы, в которую тебя загнал твой хваленый Дом Очага! Я тот, кто кормит тебя и греет в своей постели! А ты... ты при первой же возможности лезешь в мои ящики, как мелкий воришка! Ризли схватил Лини за плечи и с силой встряхнул его, так что зубы юноши лязгнули. — Ты неблагодарный, капризный мальчишка! Я окружил тебя роскошью, я дал тебе всё, а тебе мало? Тебе нужно это бумажное вранье?! — Это не вранье! Это любовь! — закричал Лини прямо ему в лицо, захлебываясь слезами. — То, чего ты никогда не поймешь! Ты умеешь только ломать и запирать! Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу! Ризли замахнулся, и на мгновение показалось, что он ударит, но в последний момент его рука врезалась в столешницу рядом с головой Лини. Грохот был такой силы, что чернильница подпрыгнула и опрокинулась, заливая черным пятном документы. — Раз так... — выдохнул Ризли, его глаза горели безумным, темным пламенем. — Раз ты так ценишь их письма, ты увидишь, что с ними станет. Он схватил стопку нераспечатанных конвертов из ящика и одним рывком швырнул их в камин. Языки пламени мгновенно жадно лизнули бумагу. — НЕТ! — Лини бросился к огню, но Ризли обхватил его поперек талии, удерживая на месте. — Пусти! Пожалуйста! Там же... там Линнет! — Теперь там пепел, Лини, — отрезал Ризли, разворачивая его к себе и заставляя смотреть на огонь. — Как и во всей твоей прошлой жизни. Ты сам вынудил меня это сделать. Лини замер на долю секунды, глядя, как огонь жадно пожирает знакомый почерк Линнет. В этот момент внутри него что-то с оглушительным треском лопнуло. Это была не просто бумага — это была тонкая нить, связывавшая его с реальностью, с тем Лини, которого любили и ждали. — НЕТ! — в этот крик он вложил всё свое отчаяние. Ризли не ожидал такого мощного рывка. Лини извернулся всем телом, словно угорь, и, оттолкнув тяжелую руку Герцога, бросился к камину. Он упал на колени перед самым огнем, не чувствуя обжигающего жара, и голыми руками потянулся в пламя, пытаясь выхватить хотя бы край конверта. — Лини, назад! — рявкнул Ризли, хватая его за шиворот и с силой оттаскивая от решетки. Но было поздно. Последний клочок бумаги на его глазах превратился в серый пепел и рассыпался под порывом жара. Лини замер, глядя в пустоту камина. Его пальцы были обожжены, но он не чувствовал боли — только пустоту, которая была холоднее любой воды в Фонтейне. — Ты... ты их сжёг... — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — Ты убил их снова. Для меня они теперь мертвы. Он закрыл лицо руками и зарыдал так, как никогда в жизни. Это были не тихие слезы покорности, а громкий, надрывный плач человека, у которого отняли последнюю надежду. Лини раскачивался на полу, содрогаясь всем телом, и его рыдания эхом разлетались по темному кабинету. — Зачем ты это сделал?! — закричал он сквозь слезы, оборачиваясь к Ризли. — Я ведь верил тебе! Я остался с тобой! Зачем тебе было уничтожать те крохи, что у меня были? Тебе мало моей свободы? Тебе мало моего тела? Ты хочешь, чтобы во мне выжгло всё?! Он ударил кулаками по полу, захлебываясь от рыданий. Весь его артистизм, вся его гордость превратились в пепел вместе с этими письмами. — Я ненавижу тебя... — всхлипывал он, сворачиваясь клубком на холодном полу у ног Ризли. — Ты не Герцог... Ты просто палач. Ты убил во мне брата, Ризли. Теперь здесь только твоя вещь. Радуйся... ты победил. Ризли стоял над ним, тяжело дыша. Вид этого сломленного, плачущего на полу юноши вызвал в нем странную смесь ярости и внезапного, острого укола совести. Он хотел тишины и покорности, но не ценой полного уничтожения того света, за которым он так охотился. Ризли не дрогнул. Его лицо оставалось каменным, а в глазах застыла холодная, беспощадная решимость. Он сделал шаг вперед и, проигнорировав рыдания Лини, резко схватил его за волосы, заставляя закинуть голову назад и смотреть прямо на догорающий в камине пепел. — Хватит скулить, Лини, — прорычал Ризли, и его голос был лишен всякой жалости. — Посмотри на то, что осталось от твоих надежд. Ты сам до этого довёл. Он сжал кулаки сильнее, не обращая внимания на тихий вскрик боли, сорвавшийся с губ юноши. — Я давал тебе всё. Я кормил тебя, грел, позволял тебе выходить на поверхность, даже когда это было опасно. И как ты мне отплатил? Ты рылся в моих вещах, как крыса, ты искал лазейки, ты продолжал цепляться за прошлое, которое тебя давно похоронило. Ризли наклонился к самому его уху, и его дыхание, горячее и злое, опалило кожу Лини. — Ты заставил меня это сделать. Ты сам вынудил меня выжечь из тебя это вранье. Если ты не можешь быть преданным мне по доброй воле, значит, я вырву всё остальное с корнем, пока в твоей голове не останется места ни для кого, кроме меня. Он резко отпустил его, и голова Лини бессильно мотнулась вперед. Ризли выпрямился, возвышаясь над ним, как непреклонный судья. — А теперь встань. Умойся. И иди в постель. С этого момента за каждое упоминание о семье или попытку обыска ты будешь терять не только письма, но и право голоса. Я устал играть в благородство с тем, кто не ценит моей доброты. Лини остался лежать у его ног, содрогаясь в беззвучных рыданиях, чувствуя, как на месте вырванных волос и сожженных писем в душе остается только черная, зияющая пустота. Лини не пошевелился. Он остался лежать на полу, уткнувшись лицом в холодный камень у подножия камина. В воздухе всё ещё пахло гарью — едким дымом уничтоженного прошлого. Словно под гипнозом, он смотрел, как последние серые хлопья пепла оседают на колосниках. Когда Ризли ушел в ванную, и шум льющейся воды заполнил тишину, Лини даже не подумал встать. У него не было сил ни на месть, ни на то, чтобы спасти хоть крупицу сгоревших слов. Слова Ризли о том, что он «сам до этого довёл», эхом отдавались в голове, вытесняя всё остальное. Медленно, с трудом подавляя новые всхлипы, Лини поднялся. Его движения были механическими, лишёнными былой грации. Он подошёл к умывальнику, смыл слезы и кровь с разбитой губы, стараясь не смотреть на своё отражение — он боялся увидеть там незнакомца с потухшим взглядом. Он послушно вернулся в спальню и лег на самый край огромной кровати, накрывшись одеялом до самого подбородка. Лини сжался в комок, стараясь занимать как можно меньше места, словно надеясь стать невидимым. Он больше не был иллюзионистом Лини. Он был тенью, лишенной корней, признавшей власть своего хозяина. Когда Ризли вернулся и лег рядом, Лини даже не вздрогнул. Он просто замер, чувствуя, как матрас прогибается под тяжелым телом. — Я здесь... — едва слышно прошептал он в темноту, подтверждая свою покорность. — Я всё понял. Ризли молча притянул его к себе, и Лини не сопротивлялся. Он позволил себя обнять, понимая, что теперь эти руки — единственное, что связывает его с миром. ... Утро началось в абсолютной, почти кладбищенской тишине. Лини проснулся первым, но не открыл глаз. Он лежал неподвижно, чувствуя на своей талии тяжелую, собственническую руку Ризли. В комнате больше не пахло гарью, но память о ночном пепле в камине душила его сильнее любого дыма. Когда Ризли зашевелился и проснулся, Лини не вздрогнул. Он просто позволил Герцогу перевернуть себя на спину. Лини смотрел в потолок пустым, остекленевшим взглядом. В нем не было ни вызова, ни ненависти — только бескрайняя, серая апатия. — Вставай, — негромко произнес Ризли. Его голос был спокойным, будто и не было ночного скандала и сожженных писем. — У нас много дел. Сегодня прибудут новые ткани для твоих костюмов. Ты ведь хотел репетировать здесь, в кабинете? Я распорядился подготовить всё необходимое. Лини медленно сел. Его движения были вялыми, как у марионетки, у которой обрезали почти все нити. Он не поблагодарил, не улыбнулся. Он просто кивнул, принимая новую реальность, где его единственным «домом» и «семьей» стал человек, уничтоживший его прошлое. Ризли подошел к нему, приподнял его лицо за подбородок и внимательно осмотрел припухшие веки и разбитую губу. — Хорошо, — удовлетворенно хмыкнул Герцог. — Вижу, ты усвоил урок. Тишина тебе к лицу, Лини. Весь день прошел под знаком этой новой покорности. Лини послушно ел, послушно примерял новые шелка, которые Ризли приказывал ему носить. Он больше не спрашивал о Линнет. Он даже не смотрел в сторону рабочего стола, где раньше лежали письма. Для него мир за пределами этих комнат перестал существовать — Ризли выжег его дотла. Вечером, когда Ризли снова сел за документы, Лини просто сидел у его ног на мягком ковре, бессмысленно перебирая в руках стальные карты. Он не делал трюков. Он просто слушал скрип пера Герцога, понимая, что теперь это — единственный звук его жизни. — Ты молодец, Лини, — Ризли на мгновение отвлекся и потрепал его по волосам. — Видишь, как нам обоим спокойнее, когда ты не ищешь того, чего нет? Лини сидел неподвижно, его пальцы медленно скользили по холодной кромке стальной карты. Со стороны казалось, что он превратился в безжизненный манекен, покорно принимающий ласку хозяина, но внутри этой тишины, за пустым взглядом, начала коваться совершенно иная магия. Это была не та яркая иллюзия, к которой он привык. Это была магия выживания. Когда Ризли сжёг письма, он не просто уничтожил бумагу — он освободил Лини от остатков совести. Если раньше иллюзионист боялся подвести «Отца» или расстроить сестру своей зависимостью, то теперь этих связей больше не существовало. Ризли сам отсек их. И теперь Лини был готов играть по-крупному. Он понял: чтобы победить в этой крепости, он должен стать самой крепостью. Стать такой же частью интерьера, как этот стол или кресло, стать настолько необходимым и незаметным, чтобы Ризли начал оставлять при нем не только документы, но и ключи, мысли, саму свою жизнь. — Да, Ризли, — прошептал Лини, слегка наклонив голову и позволяя губам сложиться в едва заметную, кроткую улыбку. — Мне очень хорошо... В глубине его сознания уже начал выстраиваться план. Если Ризли хочет видеть в нем «живой экспонат», Лини станет самым совершенным экспонатом. Он изучит каждый его вздох, каждый график смен охраны, каждую щель в этих стенах. Он станет ядом, который Ризли будет вдыхать добровольно, думая, что это лекарство. Лини осторожно отложил карту и, приподнявшись, положил руки на колени Герцога, глядя на него снизу вверх с той самой «преданностью», которую тот так хотел видеть. — Ты прав. Прошлое только мешало мне быть... по-настоящему твоим. Спасибо, что помог мне это понять... Ризли довольно прищурился, не замечая, как в этот момент зрачки Лини на секунду сузились, фиксируя положение связки ключей на его поясе. Иллюзионист начал свой самый долгий и опасный фокус — «Великое исчезновение изнутри». ... Прошли недели. Лини виртуозно исполнял свою новую роль — роль «тени» Герцога. Он больше не плакал, не умолял и не пытался вырваться. Напротив, он стал проявлять живой интерес к делам Крепости Меропид. Ризли, очарованный этой переменой и убежденный в своей окончательной победе, начал брать Лини с собой в административный сектор. Он позволял ему разносить документы, следить за порядком в архиве и даже присутствовать на совещаниях. — Видишь, Лини, — говорил Ризли, наблюдая, как юноша ловко сортирует папки с личными делами заключенных. — Ты рожден для чего-то большего, чем просто дешевые фокусы. Твой ум слишком остер, чтобы тратить его на публику. Лини лишь кротко улыбался в ответ, опуская глаза. Но за этой улыбкой скрывался холодный расчет. Пока он раскладывал бумаги, его глаза сканировали планы вентиляционных шахт, графики патрулей и списки поставок продовольствия. Он заучивал имена охранников, их привычки и слабости. Он стал «своим» для персонала. Охранники привыкли к тихому, вежливому помощнику Герцога, который всегда мог подбодрить их парой карточных трюков или передать лишнюю порцию десерта из кухни Ризли. Лини создавал образ безобидного, почти сломленного существа, которое смирилось со своей участью. Однажды вечером, когда Ризли задержался в доках, Лини остался в кабинете один. Он медленно подошел к столу и взял один из отчетов. В его голове уже сложилась мозаика: он знал, когда охрана на нижнем ярусе уходит на пересменку и какая именно решетка в техническом тоннеле имеет заводской дефект. В этот момент дверь открылась. Вошел охранник. — Лини? Герцог просил передать, что сегодня задержится. Тебе нужно что-нибудь? Лини обернулся, и на его лице была идеальная маска усталости. — Нет, спасибо. Я просто закончу сортировку и лягу. Мне... мне немного нездоровится. Охранник сочувственно кивнул и ушел. Лини дождался, пока шаги затихнут, и вытащил из рукава крошечный металлический штырь, который он незаметно «позаимствовал» в ремонтной мастерской три дня назад. Его пальцы, восстановившие былую ловкость, начали медленно и уверенно вскрывать замок ящика, где Ризли хранил дубликаты пропусков. Пальцы Лини работали с ювелирной точностью. Он уже чувствовал, как механизм замка поддается, как внутри раздается долгожданный, едва слышный щелчок. Сердце колотилось в самом горле, но руки оставались неподвижными — годы тренировок не прошли даром. Ящик приоткрылся на пару сантиметров, обнажая блеск латунных пропусков. Лини уже протянул руку, чтобы схватить один из них, как вдруг тяжелая ладонь опустилась прямо на крышку ящика, с силой захлопывая его обратно. Лини похолодел. Он не слышал шагов. Ризли всегда двигался бесшумно, когда хотел, но сейчас его присутствие ощущалось как ледяная стена, выросшая за спиной. — Ищешь что-то конкретное, Лини? — голос Ризли был опасно тихим, лишенным всяких эмоций. Лини медленно, очень медленно убрал руки со стола и обернулся. Ризли стоял над ним, всё еще в своем тяжелом плаще, пахнущем дождем и металлом доков. На его лице не было ярости — только глубокое, почти усталое разочарование. — Я... я просто искал запасное перо, — прошептал Лини, но его голос предательски дрогнул. Штырь всё еще был зажат в его ладони, врезаясь в кожу. — Ложь. Опять ложь, — Ризли схватил его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Я почти поверил тебе. Почти позволил себе расслабиться. Ты был такой... идеальной тенью. Ризли силой разжал кулак Лини, и маленький металлический штырь со звоном упал на пол. — Ты думал, что умнее меня? Думал, что мои уроки ничего не значат? — Герцог рывком притянул его к себе, так что Лини больно ударился грудью о край стола. — Все эти недели ты просто выжидал. Каждое твоё ласковое слово, каждое прикосновение... это был очередной фокус. Ризли резко вырвал из ящика стопки документов, которые Лини так старательно раскладывал, и швырнул их в сторону. — Раз ты так стремишься к «свободе», Лини, давай я покажу тебе, как она выглядит для тех, кто предает моё доверие. Он подхватил Лини на руки, но на этот раз в его хватке не было ни капли нежности — только грубая, неумолимая сила. — Мы возвращаемся к истокам. Похоже, роскошь тебя только портит. Лини отчаянно забился в руках Ризли, и этот внезапный бунт был похож на взрыв. Он больше не хныкал и не молил о пощаде — внутри него вскипела ледяная, рациональная ярость человека, которого снова поймали, и которому больше нечего терять. — Пусти! — выкрикнул Лини, пытаясь ударить Ризли локтем в грудь. — Да, я выжидал! И буду выжидать снова! Ты думал, что купишь мою преданность шелковыми простынями и едой из ресторанов? Ризли молча и сурово продолжал шагать по коридору в сторону жилого блока, игнорируя удары, но Лини не затыкался. Его голос, звонкий и резкий, эхом разлетался по каменным сводам. — Хочешь фактов, Ризли? Посмотри на меня! Ты держишь здесь не любовника и не помощника, ты держишь труп! Ты сжег мои письма, ты заставил меня лгать сестре, ты стер мою жизнь. Какой «верности» ты ждал от человека, у которого ты вырвал сердце и заменил его страхом перед твоим гневом? Ризли сжал его сильнее, так что у Лини перехватило дыхание, но тот продолжал выплевывать слова: — Ты говоришь о предательстве? Ты сам предал меня в ту ночь, когда запер здесь! Ты любишь не меня, ты любишь свою власть надо мной! Тебе нравится видеть, как великий иллюзионист превращается в твою комнатную собачку. Но вот тебе главный факт, Герцог: ты можешь запереть мои руки, ты можешь запереть моё тело, но ты никогда не заставишь меня перестать искать выход. Каждая твоя ласка для меня — тошнота, каждое твоё слово — ложь! Ризли резко остановился перед дверью спальни и с силой толкнул её ногой. — Замолчи... — прорычал он, и его голос вибрировал от сдерживаемого бешенства. — Ты не понимаешь, о чем говоришь. — О, я прекрасно понимаю! — Лини горько рассмеялся прямо ему в лицо. — Ты боишься, Ризли. Боишься, что как только ты отвернешься, я исчезну, потому что в этом мире нет ничего, что удерживало бы меня рядом с тобой добровольно. Ты — не мой спаситель. Ты — мой самый страшный кошмар, который просто научился целовать перед сном! Ризли швырнул его на кровать с такой силой, что Лини отлетел к самому изголовью. Герцог навис над ним, тяжело дыша, его лицо было искажено болью от услышанной правды. — Раз это для тебя кошмар, — прошептал Ризли, расстегивая тяжелые наручи, — то давай сделаем его по-настоящему невыносимым. Слова Лини попали точно в цель, и Ризли, чьё терпение и так было на исходе, окончательно потерял контроль. Если раньше он пытался играть в «нежность», то теперь перед ним был враг, который посмел плюнуть в лицо его чувствам. — Тебе слишком нравится звук собственного голоса, Лини, — прорычал Ризли, и в этом звуке не осталось ничего человеческого. — Раз мои слова для тебя — ложь, а ласки вызывают тошноту, мы избавим тебя от необходимости их слышать. Герцог рывком потянул Лини на себя, заставляя того перевернуться на живот, и прижал его лицом к подушке. Юноша попытался вскрикнуть, выплюнуть новую порцию яда, но Ризли действовал быстро. Он сорвал с пояса широкий кожаный ремень и, перехватив руки Лини, с силой стянул их за спиной. — Хватит, — отрезал Ризли, игнорируя глухое мычание в подушку. — С этого момента ты будешь только слушать. И подчиняться. Ризли достал из прикроватной тумбы плотную шелковую ленту — ту самую, которой Лини когда-то перевязывал свои реквизиты. Скрутив её в тугой жгут, он силой заставил Лини обернуться и, подавляя его слабое сопротивление, завязал её у него на рту. Лини замер, его глаза были расширены от ужаса и ярости. Он пытался что-то крикнуть, но из горла вырывалось лишь сдавленное, беспомощное мычание. Он действительно лишился голоса. — Вот так гораздо лучше, — прошептал Ризли, нависая над ним. Его взгляд был темным, почти безумным. — Ты сказал, что я люблю власть? Ты прав. И сейчас ты почувствуешь, каково это — быть абсолютно, полностью во власти того, кого ты так ненавидишь. Он грубо сорвал с Лини одежду, оставляя его беззащитным под своим тяжелым взглядом. — Весь этот месяц... вся твоя «верность» была фокусом. Но теперь декорации сожжены. Осталась только реальность. И в этой реальности ты не помощник. Ты — пленник, который переоценил свое значение. Ризли прижал Лини к матрасу, лишая его возможности даже пошевелиться. Тишина в комнате стала невыносимой, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Лини через ткань и холодным, методичным звуком расстегивающейся пряжки Ризли. ... Когда рассветные лучи, едва пробивающиеся сквозь толщу воды, окрасили спальню в холодный изумрудный цвет, буря наконец утихла. Ризли тяжело дышал, привалившись спиной к изголовью кровати, его мускулистая грудь медленно вздымалась и опускалась. На его лице застыла маска мрачного, выматывающего удовлетворения, смешанного с горьким осадком от того, что произошло. Лини лежал рядом, уткнувшись лицом в измятую простыню. Он всё так же оставался связанным: ремень на его запястьях за ночь ни капли не ослаб, а шелковая лента на рту намокла от слез и прерывистого дыхания. Его тело, еще недавно изгибавшееся в безмолвном протесте, теперь казалось безжизненным, за исключением того, что его плечи мелко и часто вздрагивали. Он плакал. Это были не те яростные слезы, что вчера у камина, и не театральные всхлипы для Арлекино. Это был тихий, надрывный плач человека, который окончательно потерял себя. Лини чувствовал каждое клеймо, оставленное Ризли на его коже, и понимал, что тишина, в которую его погрузили силой, теперь поселилась внутри него навсегда. Ризли повернул голову и посмотрел на него. Вид связанного, беззвучно содрогающегося юноши, чьи тонкие руки были багровыми от тугой хватки ремня, внезапно отозвался в Герцоге резким уколом. Гнев ушел, оставив после себя лишь пепел и это пугающее зрелище. — Лини... — негромко позвал он, и его голос прозвучал непривычно хрипло. Лини даже не вздрогнул. Он не мог ответить, не мог отвернуться. Он просто продолжал плакать в подушку, и этот звук — приглушенное, хриплое мычание сквозь ткань — был самым страшным обвинением, которое Ризли когда-либо слышал. Ризли медленно протянул руку и коснулся узла ленты на затылке Лини. Его пальцы, еще недавно такие грубые, теперь действовали осторожно. Он развязал шелк, и лента упала на матрас. Лини судорожно вдохнул, едва не закашлявшись, но не произнес ни слова. Его губы, покрасневшие и припухшие, мелко дрожали, но он упрямо молчал. — Прости меня... — прошептал Ризли, принимаясь за ремень на его руках. Когда кожаные путы наконец ослабли, Лини не бросился в объятия и не попытался ударить. Он просто медленно подтянул онемевшие руки к себе, прижимая их к груди, и свернулся в клубок, отворачиваясь к стене. — Поздно, Ризли, — прохрипел он, и его сорванный голос едва походил на человеческий. — Ты хотел тишины. Ты её получил.