real intimacy

Сонхён сидел за столом в их общежитии. Комната была залита серым вечерним светом. Он расправлялся с недавним битом, пытаясь найти более интересный звук. Свободное время случалось редко, когда не надо бежать на репетицию, не надо готовиться к съёмкам. И Сонхён был рад потратить его с пользой. Он любил играть со звучанием и текстами, создавая что-то новое. Мартин часто присоединялся к нему, иногда просто сидел рядом, тихо напевая себе под нос, иногда добавлял что-то от себя, а иногда просто кивал головой в такт. В этот раз Сонхён снова увидел в проёме двери знакомый силуэт. Мартин ворвался в комнату так, будто за ним гнались. — Сонхён, — Мартин улыбнулся во весь рот, поправляя край толстовки, — не хочешь сходить пообедать в соседний ресторанчик? Он иногда инициировал такие вылазки. Внезапно, без каких-либо планов, это были особые, маленькие приключения без камер, без сценария и образов. Сонхён на долю секунды задумался. Правда ли он хочет? Тело слегка ныло после репетиции, хотелось просто лечь и смотреть в потолок. Но шанс выйти пообедать как обычные подростки, пусть на пару часов, пусть под масками, он кивнул в знак согласия. Через несколько минут они уже стояли возле двери общежития. На Сонхёне была дурацкая шапка, которая постоянно лезла на глаза, и маска, от которой запотевали очки. Мартин натянул чёрные солнцезащитные очки, в помещении это выглядело нелепо. — Конхо и Джухун выбрали сон, — забавно произнёс Мартин, поправляя сползающие очки? — Джеймс сейчас спустится, — добавил Мартин. — Что за ресторанчик? — спросил Сонхён, пытаясь одновременно удержать шапку и не выглядеть глупо. — Пару дней назад рядом открылся ресторан с тайской едой. — Он смотрел в пол, разглядывая свои кроссовки, и говорил вскользь. — Джеймс в последнее время сам не свой, он скучает по дому. Сонхён заметил, как тот слегка сжал челюсть. Как его пальцы на секунду сжались в кулак, и сразу разжались, Мартин переживал. Он вообще не отдавал себе в этом отчёта, но к каждому слову Джеймса прислушивался иначе, с почти болезненной внимательностью. Всё дело было в самом Джеймсе. Он не из тех, кто говорит о своих трудностях при первой возможности. И не потому, что боялся показаться слабым. Просто привык выкладываться до конца. Выжимать из себя всё, даже когда внутри уже пусто. Ему было знакомо то чувство, когда мозоль на ноге стирается в кровь, а ты должен продолжать идти. Джеймс знал: другим тоже тяжело. Может, даже больше, чем ему. Но он был старше, в его голове прочно засело почти как правило: «у меня нет права на усталость». Другие могли сказать: «Давайте перерыв». Джеймс — нет. Если уж он говорил значит, внутри что-то треснуло по-настоящему. Что-то настолько сильно задело его, что он позволил себе выпустить это наружу. Но не для того, чтобы ему помогли. Не для того, чтобы обратили внимание. Просто иногда мысли становятся такими тяжёлыми, что перестают помещаться в голове. Но Мартин всегда слышал. Он понимал: если Джеймс говорил что-то, значит это достигло точки кипения. Сонхён вдруг вспомнил. В последние дни Джеймс и правда будто бы витал где-то далеко. На одной из репетиций он вдруг бросил устало, что только домашняя еда его мамы сможет вернуть ему силы. Мартин был тем, кто умел читать Джеймса так, как не удавалось ни одному участнику группы. По оброненным вскользь словам. По тем мелочам, которые другие пропускали мимо. Мартин улавливал момент, когда график, бесконечные репетиции и концерты сжирали Джеймса дотла. Когда они сидели в том маленьком ресторане, за тёмными стёклами, среди незнакомых лиц и аромата лимонной травы, Сонхён увидел это своими глазами. Джеймс по-настоящему улыбался, настоящей улыбкой, не той что была предназначена для объектива. Мартин сидел напротив, хвалил еду, хотя кажется, одна из закусок ему не особо понравилась, но ел. Слушал истории из детства Джеймса, как мама готовила том-ям, когда он болел, как они всей семьёй собирались за столом по воскресеньям. Сонхен отвел взгляд, чувствуя себя почти лишнем, но в хорошем смысле. Настоящая близость не всегда требует громких слов, иногда она прячется в жестах, в случайно оброненных фразах, которые кто-то один хранит в сердце, чтобы однажды превратить в ужин.       

***

Очередное выступление в США было окончено, и усталость тяжелым, но приятным грузом разлилась по телам. Поздний вечер за окнами давно перешел в глубокую ночь, и город за стеклом мерцал огоньками. Воздух в комнате был наполнен тонким, едва уловимым ароматом гостиничного кондиционера. Сегодня их разместили так, что Конхо и Джеймс оказались вместе. Они никогда не договаривались об этом заранее, не просили менеджеров поселить их специально: всё происходило как-то рандомно, по воле случая. Им было комфортно с каждым из участников. Близилась уже глубокая ночь. Конхо рухнул на свою кровать, уткнувшись лицом в белоснежную накрахмаленную подушку. Простыни были такими хрустящими, что при малейшем движении издавали легкий шелест. Он наслаждался этим моментом покоя, когда тело наконец-то получает право просто лежать, когда мышцы перестают гудеть, а сознание медленно уплывает. Звук шуршания и чьего-то беспокойного ёрзанья по постели вырвал Конхо из дремоты. Сначала тихий, едва различимый, потом настойчивее. Конхо приподнял голову, с трудом разлепляя тяжелые веки, и в полумраке номера, который освещался лишь тусклым светом уличных фонарей, он разглядел Джеймса. Тот сидел на своей кровати, скрестив ноги, ссутулившись над телефоном, и с каким-то странным усердием, тыкал в экран. Свет от дисплея выделял из темноты его сосредоточенное лицо, на котором читалась концентрация. — Ты проснулся сегодня раньше всех, — голос Конхо прозвучал хрипловато со сна. Он сел на кровати, с усилием протирая глаза, пытаясь прогнать остатки дремоты. — Чего не ложишься? Ответа не последовало, и это только разожгло любопытство Конхо. Он встал с кровати, босиком ступая по мягкому ковролину, и направился к Джеймсу. Подойдя, он по-ребячески прыгнул на его кровать, отчего пружины жалобно скрипнули, а Джеймс едва не выронил телефон. Не дожидаясь ни разрешения, ни реакции, Конхо бесцеремонно заглянул в экран. На сайте какого-то дизайнера обуви, о котором Конхо никогда не слышал, шёл обратный отсчет. Яркие цифры таймера неумолимо приближались к нулю. На картинке красовались черные кроссовки, расписанные белыми узорами: агрессивный дизайн с какими-то шипами и черепами. — Хочу их, — произнес Джеймс, разворачивая экран телефона к Конхо, будто тот мог не увидеть. В голосе его звучала непривычная нотка, почти отчаянная решимость. Конхо прищурился, вглядываясь в детали. Дизайнер действительно был не особо известным, скорее знакомый в узких кругах, из тех, чьи лимитированные коллекции разлетаются за секунды среди посвященных. Всего десять пар. — Эй, смотри, — Конхо ткнул пальцем в экран, чуть не заслонив собой таймер. — Ты ошибся. Это не твой размер. Он указал на цифры, и Джеймс, мельком глянув, едва заметно кивнул. Размер действительно был намного больше того, что носил сам Джеймс. Конхо ожидал разочарованного вздоха. Но Джеймс лишь слегка улыбнулся, мягкой, тайной улыбкой. — Это не мне, — тихо сказал он. Джеймс слегка прикусил губу, жест, который Конхо видел у него лишь в моменты особой уязвимости, когда тот говорил что-то действительно личное, открывал часть себя, которую редко кому демонстрировал. — Мартину, — выдохнул Джеймс, и имя это прозвучало как-то особенно, с той самой интонацией, которую невозможно подделать. — Стафф забрали его для обсуждения завтрашнего вылета домой. Он бы не успел, — пояснил он, снова переводя взгляд на экран, где таймер неумолимо отсчитывал последние секунды. — Он кажется правда хотел их. Конхо замер. Совсем недавно, кажется, всего пару недель назад, они сидели в гримерке после очередного шоу, и Мартин с горящими глазами листал в телефоне фотографии этих самых кроссовок. Джеймс тогда сидел рядом и откровенно посмеивался, закатывая глаза: «Серьезно? Ты готов потратить столько времени и денег на это?». Мартин тогда только отмахнулся, буркнув что-то про искусство и ограниченные коллекции, но взгляд его, брошенный на фотографии, был полен такого искреннего, почти детского желания. И сейчас Джеймс, который тогда смеялся громче всех, сидит посреди ночи, вместо того чтобы спать после изнурительного дня, и пытается урвать эту пару. Просто потому что для Мартина это было важно. Конхо смотрел на Джеймса и видел, как тот сосредоточенно хмурится, вводя данные карты дрожащими от напряжения пальцами, как закусывает губу, когда страница подвисает на секунду, как выдыхает с облегчением, когда оплата наконец проходит. — Он тебе надоест потом рассказами о этих кроссовках, — ухмыльнулся Конхо, возвращаясь на свою кровать. Джеймс не ответил. Он просто выключил телефон и отложил его в сторону, и в наступившей темноте Конхо почувствовал, как тот улыбается. — Спи давай, — буркнул Джеймс, натягивая одеяло на плечи. Настоящая близость, не в громких словах, а в том, чтобы посреди ночи, после тяжелого дня, сидеть на сайте и ловить кроссовки для человека, который просто «кажется правда хотел их».        *** Джухун был вымотан, выжат до капли, Танцевальная практика длилась бесконечно долго, и каждый мускул в его теле горел. Он стоял посреди зала, тяжело дыша, и смотрел на идеально блестящий пол. Ему казалось, что если он просто закроет глаза и позволит себе упасть, то останется лежать здесь навсегда. Но не судьба. В конце, когда все уже собирали вещи, когда воздух наполнился звуками расстёгиваемых сумок, в зал вошла миловидная девушка из администрации. Она улыбнулась ему той самой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Джухун, тебе нужно зайти в юридический отдел. Договор на подпись. Он кивнул, не в силах выдавить из себя даже благодарность. Ещё несколько минут ада, прежде чем он сможет упасть лицом в мягкую подушку. Все вокруг уже расходились, обсуждая планы на вечер. Конхо что-то рассказывал Сонхёну, жестикулируя, а Джеймс закатывал глаза. Они двигались к выходу, и Джухун поймал себя на том, что смотрит им вслед с чувством, очень похожим на зависть. Белую зависть. А может быть, и не совсем белую. Но прежде чем зайти в юридический отдел, он свернул в коридор, где стоял автомат с напитками. Ему срочно нужна была газировка. Сладкая, холодная, которая ударит в голову и заставит проснуться. Автомат приветливо моргнул разноцветными лампочками. Джухун сунул руку в карман, нащупал пару монет, опустил их в прорезь. Онн нажал кнопки, ввёл комбинацию, и снизу с глухим стуком выкатилась жестяная банка. Джухун подхватил её, с наслаждением вскрыл колечко и сделал первый глоток. Неспешным шагом, потягивая газировку, он направился к юридическому отделу, коридоры уже опустели. Он услышал голос. Чуть хриплый, громкий, знакомый до боли, это был Мартин.Джухун замер на месте. Голос доносился из кабинета, где обычно располагался стафф, где сидели менеджеры, кабинета, где решались важные вопросы, где принимались решения, от которых иногда зависела их судьба Подслушивать было нехорошо, Джухун знал это. Внутри включилась привычная программа: «не суйся не в своё дело, иди дальше». Но что-то другое, более сильное, любопытное, пригвоздило его к месту. Он остановился возле двери, чуть приоткрытой, прислонился плечом к стене, а потом осмелел, наклонил голову, заглянул в щель между дверью и косяком и увидел их. Мартин стоял посередине кабинета. Напротив него, развалившись на стуле, сидел менеджер, мужчина с тяжёлым взглядом и уверенностью человека, привыкшего, что его слово это закон. — Мы должны изменить эту часть хореографии, где танцует Джеймс, — голос Мартина звучал спокойно, но в этом спокойствие сквозило недовольство. Джухун замер. Он редко видел Мартина с такой стороны. Да, он был громким, эмоциональным, иногда даже слишком он мог смеяться так, что все вокруг оборачивались, мог жестикулировать, рассказывая что-то, так, что случайный прохожий принял бы за сумасшедшего. Но злость? Казалось, в этом человеке нет кнопки включения этой эмоции. Мартин никогда не злился. По крайней мере, Джухун никогда этого не видел. Это впервые. Менеджер, не торопясь, сел прямо, ссутулив плечи, и посмотрел на Мартина исподлобья. В его позе читалась уверенность, даже надменность. Он закинул ногу на ногу, поигрывая ручкой. — С какой стати? — спросил он, и голос его сочился скепсисом. Джухун увидел, как Мартин сдержался. Это было заметно только по мелочам: чуть прикусил губу, почти незаметно, руки были за спиной, и Джухун разглядел, как пальцы сжали собственное запястье до белых костяшек. — Потому что этот элемент небезопасный, — произнёс Мартин, и голос его был ровным, как струна. — Он уже дважды повредил колено, выполняя его. На выступлениях будет ещё опаснее. Там адреналин, усталость, всё может обернуться плачевно. В голове Джухуна пронеслась мысль: насколько надо быть бесстрашным, чтобы вот так, спустя всего несколько месяцев после дебюта, когда у них нет ни веса, ни права голоса, заявиться в кабинет к людям, которые могут одной подписью убрать Мартина с горизонта. Менеджер почесал затылок, хмыкнул, не скрывая раздражения. — Почему он сам не скажет об этом? У него есть язык. Мартин не дрогнул. — Вы знаете его, — сказал он тише, спокойнее. Пыл в его голосе угас, уступая твёрдой решимости. — Он никогда сам об этом не скажет. — Джеймс не знает, что я прошу об этом, — добавил Мартин, и в голосе его вдруг проскользнуло что-то почти извиняющееся. — Поэтому, пожалуйста, не вините его. Это моя инициатива. Правда в том, что я переживаю за его здоровье, — сказал он, — и к тому же, если он получит серьёзную травму… вы знаете, сколько мы потеряем. Сколько ненависти обрушится на компанию. Последняя фраза прозвучала выверенно, как будто Мартин готовился к этому разговору, репетировал его перед зеркалом, подбирал слова, которые не вызовут отторжения, которые заставят менеджеров слушать не как артиста, а как партнера. Менеджер долго молчал. Почесал голову, перевёл взгляд на стафф, сидевший в углу, потом снова на Мартина. — Хорошо, — наконец произнёс мужчина, и в его голосе сквозила нехотя, но уважение. — Я поговорю с главным хореографом. Мартин коротко кивнул, разжал руки, которые так и держал за спиной. На его запястьях остались красные следы от ногтей. Джухун отпрянул от двери. Быстрым, почти бесшумным шагом он двинулся прочь, в сторону юридического отдела, сжимая в руке почти опустевшую банку клубничной газировки. Мартин, который всегда, с самого первого дня, выполнял просьбы менеджеров с полуслова. Который был образцовым лидером: послушным, ответственным, не создающим проблем. И который сейчас, рискуя всем, что у него, пошёл против системы. Джухун остановился посреди коридора и прислонился лбом к прохладной стене. В голове крутились обрывки, складываясь в целое. Джеймс сидел на репетиции, с поджатыми губами, и Мартин первый заметил, как тот едва заметно морщится при каждом прыжке. Вспомнил, как тот тогда подошёл, что-то тихо сказал, и Джеймс только отмахнулся, улыбнувшись своей обычной улыбкой. Но Мартин не забил, он пошёл в кабинет, сцепился с менеджером, потому что Джеймс никогда не скажет сам, потому что Джеймс будет терпеть, пока не сломается. Настоящая близость — это видеть скрытую боль, рисковать собой и идти против мира ради того, кто дорог. *** Между съемками, когда солнце стояло в зените, все плавилось от жары, они зашли в небольшое кафе. Воздух за дверью был спасением, кондиционеры работали на полную, выдувая прохладу. У них был свободный час, целых шестьдесят минут, чтобы попытаться восстановиться, перевести дух, собрать себя по частям перед следующей чередой съемок. Есть не хотелось: жара отбила аппетит, оставив только тягучее желание просто сидеть и не двигаться. Поэтому они заказали напитки и мороженое. Стафф, понимая, вызвался сделать заказ сам, чтобы дать им хотя бы несколько минут полного покоя. Они сидели за двумя сдвинутыми столиками у окна, через которое лился приглушенный шторами свет. Конхо, который всегда умел разрядить обстановку, уже вовсю шутил над тем, как Сонхён пытался прыгнуть в нужный момент для кадра. Сонхён оправдывался, но уголки его губ поднимались в улыбке. Джухун, сидевший рядом, пытался уловить мысль среди быстрой речи Конхо, его глаза бегали от одного к другому.Джеймс, как обычно, уткнулся в телефон. Мартин же, полез в сумку, он вытащил маленький фотоаппарат, потёртый на углах. Он вечно брал его с собой, делая снимки группы, и на этих фото они всегда получались особенно настоящими, не теми идеальными картинками, которые потом выкладывали в соцсети, а живыми. Сонхён, жующий печенье на бэкстейдже. Конхо, дремлющий в машине с открытым ртом. Джухун, поправляющий выбившуюся прядь волос. Мартин ловил эти моменты, когда никто не позирует, никто не улыбается в камеру. Но вдруг он резко поднялся. — Чёрт, я забыл, — пробормотал он, хлопая себя по лбу. — Мне нужно отдать одну из петличек видеорежиссёру. Она у меня в кармане куртки, а я обещал ещё час назад. В этот момент, появился стафф с подносом, уставленным стаканчиками с мороженым и бокалами с напитками. — Наконец-то! — выдохнул Конхо, хватая свой стаканчик. — Я уже начал думать, что мы растаем раньше. Сонхён взял свой, Джухун свой, они принялись за еду с таким энтузиазмом, будто не ели несколько дней, хотя на самом деле просто умирали от жажды и желания остыть. Но Джеймс не притронулся к своей порции. Он сидел неподвижно, глядя на два стаканчика, стоявших перед ним, один был его, другой предназначался Мартину. Его взгляд застыл на поверхности мороженого, на мелкой, почти незаметной крошке, которой оно было посыпано. Секунду он всматривался, будто проверял, а потом медленно, но уверенно взял порцию Мартина и направился к стойке. — Ты чего? — спросил Конхо, вытирая ложку. Его голос прозвучал громче, чем он хотел. Джеймс обернулся на секунду, выдохнул, не устало, а как-то спокойно, будто объяснял очевидную вещь. — У Мартина аллергия на орехи, — сказал он просто. И ушёл к стойке, чтобы взять другое, то, в котором не было мелкой ореховой стружки. Конхо замер с ложкой во рту. Сонхён перестал жевать. Джухун, который только что что-то говорил, замолк на полуслове. Конечно, стафф знал об аллергии Мартина. Это было в медицинской карте, это упоминалось на брифингах. Но этот тяжелый день вымотал всех: даже стафф, который обычно был внимателен к мелочам, сегодня ошибся. Но Джеймс помнил, как однажды, ещё во времена тренировок, Мартин вскользь упомянул об этой аллергии. Это было сказано между делом, когда они разбирали сумки после поездки, и кто-то предложил поделиться печеньем с орехами. Даже профессиональный стафф допустил ошибку, Джеймс остался тем, кто помнил. Он вернулся через минуту с новым стаканчиком, без посыпки. Конхо видел, как он покосился на стаканчик Мартина, проверяя, не перепутали ли. Через несколько минут вернулся Мартин запыхавшийся, раскрасневшийся от быстрой ходьбы. — Фух, отдал, — выдохнул он, плюхаясь на стул. — А это мне? — он кивнул на стаканчик с мороженым. — Да, — ответил Джеймс, даже не поворачивая головы. Они видели, как уголок губ Джеймса чуть заметно приподнялся, когда Мартин с наслаждением отправил ложку мороженого в рот. Настоящая близость, это помнить об чужой аллергии, когда собственные силы уже на нуле. *** Джеймс уже почти дошёл до общежития, когда понял: наушники остались в танцевальном классе. Музыка преследовала его всегда: без неё он не мог ни начать день, ни закончить. Поэтому, как бы ни гудели ноги после многочасовой практики, как бы ни тянуло просто рухнуть лицом в подушку, он заставил себя развернуться и побрести обратно. Ночь уже окутала город. Джеймс шёл не спеша, погружённый в мысли о скором камбеке. В голове всё ещё звучала их новая песня, мелодия, которая въелась под кожу, пульсировала в такт. Хореография, которую они поставили, была дьявольски сложной, но когда они исполняли её вместе, когда синхронность достигала пика, это выглядело как что-то невероятно крутое. Когда он добрался до здания, взгляд невольно скользнул вверх. На третьем этаже горел свет. «Забыли выключить?» промелькнуло в голове или кто-то из стаффа задержался. Джеймс ускорил шаг, почти переходя на бег, хотелось поскорее забрать наушники, вернуться в общежитие, вскрыть пачку рамена и просто выдохнуть. Он взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Он услышал звук, глухие удары кроссовок о паркет, сбивчивые, кто-то танцевал. Джеймс толкнул дверь и замер на пороге.Внутри, под приглушённо играющую их новую песню, двигался Мартин. Футболка взмокла от пота и прилипла к спине, волосы растрепались, пряди прилипли ко лбу. Но он не останавливался, повторял одно и то же движение снова и снова, что-то бормоча себе под нос, сверяясь с невидимыми точками на полу. — Ты чего здесь? — голос Джеймса прозвучал громче, чем он ожидал, и эхом разнёсся по пустому залу. Мартин вздрогнул так, будто его ударило током. Он резко обернулся, в глазах мелькнуло что-то похожее на испуг.Рука потянулась к телефону, чтобы выключить музыку, и в наступившей тишине стало слышно только его тяжелое, прерывистое дыхание. — Хореография тяжело даётся, — тихо, почти шепотом, признался Мартин. Он не смотрел на Джеймса, уставившись в пол. — Я вечно путаюсь. Не хочу подводить. Мартин всегда слишком много думал, он запирал себя в клетку собственных ожиданий и амбиций, и каждый раз, когда что-то шло не так, он выносил себе безжалостный приговор. Лидерство для него не было просто префиксом, оно было крестом, который он нёс с гордой, но тяжёлой улыбкой. — До съёмок и камбэка ещё есть время, — Джеймс сделал шаг вперёд. — Мне нужно больше практиковаться, — Мартин наконец поднял глаза, и в них Джеймс увидел то, что Мартин редко кому показывал, — Мой уровень танцев слабеет. Он сказал это так тихо, так откровенно, словно признавался не Джеймсу, а самому себе. В том, как он произнёс эти слова, было что-то бесконечно уязвимое. Джеймс понял, что Мартин не хотел, чтобы кто-то ещё это слышал. Но почему-то именно ему, Мартин позволял заглянуть. Будто Джеймс был той самой безопасной зоной, где не укусят, не осудят. Мартин медленно опустился на пол, положив руки на колени. Голова его поникла, плечи обвисли, вся его собранная, яркая энергия, которая обычно била из него фонтаном, куда-то ушла.Джеймс сел рядом. Не на расстоянии вытянутой руки, как сел бы с любым другим, а близко почти плечом к плечу. Так близко, что чувствовал жар, исходящий от разгорячённого тела Мартина, слышал его дыхание, всё ещё неровное после танца. — Перестань, — мягко сказал Джеймс. Он осторожно положил руку на колено, чтобы привлечь его внимание, заставить посмотреть на себя. — Ты делаешь многое. Их взгляды встретились. — Ты всегда улыбаешься, даже когда все устали и поникли, — продолжил Джеймс, и голос его звучал ровно, но в каждом слове было тепло, которое он редко кому дарил. — Всегда ведёшь за собой. Помнишь о каждом важном событии, о каждой мелочи, которую другие забывают. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Это было трудно, говорить о таком вслух, но Мартин заслуживал это услышать. — Знаешь, когда я устаю, когда сил уже нет, и хочется просто послать всё к чёрту… в такие моменты я всегда ищу среди других твоё лицо, — признался Джеймс, и голос его чуть дрогнул. — Даже когда ты сам выжат досуха, ты всё равно выкрикиваешь что-то ободряющее, улыбаешься, зажигаешь. Это заставляет меня чувствовать, что я не один. Мартин смотрел на него. Так, как смотрят на что-то очень дорогое, что боишься потерять. В его глазах, уставших, покрасневших от бессонницы, вдруг зажглось что-то детское, наивное, почти беззащитное. В этих словах, он впервые позволил себе поверить: он важен. — Ты тоже, — тихо сказал Мартин. Голос его чуть сел, но в нём появилась та самая искренность, которая бывает только когда сбрасываешь броню. — То, как ты никогда не сдаёшься. Держишься до последнего, даже когда всё против тебя. Я… я всегда ищу твоё лицо, когда уже готов сдаться. Что-то всхлопнулось в воздухе между ними, что-то интимное и сокровенное, что они оба несли в себе долгие месяцы. Они всегда существовали как будто порознь, каждый со своей ношей, но на самом деле постоянно держались за руки, невидимо, но крепко, чтобы никто не сорвался. С самого первого дня, с первой репетиции. Они балансировали на тонком канате, неумолимо, опасно, и единственное, что спасало от падения, были руки друг друга. Мартин медленно, почти неуверенно, опустил взгляд на свою руку. Там, на колене, всё ещё лежала ладонь Джеймса. И тогда, словно подчиняясь какому-то сердцу, Мартин осторожно положил свою руку сверху прямо на пальцы Джеймса.В эти секунды буквально всё замерло. Свет перестал мерцать, даже собственное сердце, казалось, сделало паузу, боясь спугнуть этот момент. По телу Мартина прокатились мурашки, от кончиков пальцев до самой макушки, заставляя волоски на руках встать дыбом. Его разгорячённое после танцев тело, которое минуту назад пылало, вдруг вмиг заледенело, от страха, волнения, от неизвестности. Он сделал этот шаг, но понятия не имел, что получит взамен.Было страшно до дрожи, доломоты в пальцах. А потом стало тепло. Джеймс не отдёрнул руку. Наоборот, он медленно, очень медленно, будто давая Мартину время передумать, перевернул ладонь. Его пальцы раскрылись, и он сомкнул их вместе с пальцами Мартина, мягко, но уверенно, сплетая их в единое целое. Эта иллюзорная связь, когда они держались за руки, чтобы не упасть на канате этой бесконечной гонки, вдруг стала физически возможной, осязаемой, реальной. Их ладони вспотели, у обоих, от теплоты этого момента, от напряжения, от той нежности, которую они оба боялись назвать своим именем. Но ни один не убрал руку, ни один не отвёл взгляда.

Это и было настоящей близостью, не слова, а дрожь в руках, сердце, бьющееся где-то в горле, и глаза напротив, в которых умещается больше любви, чем в трёх сезонах самого романтичного сериала.