В этой реальности

      Мир превратился в одно сплошное разноцветное пятно. События проносились перед глазами и с каждой секундой ослепляли все сильнее. Костенко, куча смертей, авария на Чернобыле, СССР, Никита, авария в Соединенных Штатах, Клэр, другая Россия, вновь Костенко, пропавшие дети и Глобал Кинтек, тьма и бесконечный кошмар.        Повсюду доносились голоса, в голове эхом звучали истошные крики друзей. Паша чувствовал, что сходит с ума, что его собственный разум начинает отделяться от тела как душа Виталия Сорокина, некогда подарившая Зоне жизнь.       Вершинин думал, что не очнется. Он слышал шаги, слышал знакомые голоса, они оставались где-то на периферии, но он чувствовал, что никогда до них не дотянется. Паша останется здесь, чтобы гнить до конца своих дней и больше не чувствовать.       — Что это? — женский голос раздался где-то совсем рядом, — у него кровь!       Чьи-то теплые руки обхватили голову Вершинина… или то, что от нее осталось после трех разных миров.       — Ох, блин, ты жив, — выдохнул мужской голос, и он показался Паше еще более знакомым, чем предыдущий. Ощущение от присутствия неизвестных было почти физическим, но вокруг была лишь тьма.       — Э, Паш! — голос позвал его по имени, а затем последовал легкий удар по щеке.       Вершинин проснулся. Перед глазами встал размытый силуэт в лице Леши, чуть влево виднелась куртка Ани. Разум вернулся в тело, обострив физический дискомфорт до предела. Голова гудела, по затылку растекалось что-то теплое и влажное, что-то твердое впивалось прямо в кости и было неудобно лежать.        — Че с тобой? — спросил Горелов, глядя на непонимающего друга, — у тебя кровь на башке. Тебя били?       — Меня? — Вершинин приподнялся не без помощи Леши и огляделся по сторонам, — нет, а что?       Его ладонь коснулась собственной головы, тело ощущалось ватным и неподвижным. А потом картина мира встала в одно целое.       — Вот уроды.       — Что такое? — обеспокоенно спросила Аня.       — Нары, — Паша указал куда-то в сторону, — там в прошлом были нары. Я стоял в окно смотрел, когда… — Вершинин снова коснулся разбитой головы, — видимо упал башкой.       — Ну ты лох, — отозвался Леха с улыбкой, — это же это… четвертое измерение!       — Твое? — Антонова подала Паше потерянный кроссовок.       — Да. Спасибо.       — Так, ну че? — Горелов развел руками, — надо сваливать.       — Давай, иди первым, — Аня кивнула в сторону двери.       — Ага, — Леша поднялся на ноги, оставив Пашу, завязывающего шнурки, и Аню позади.       Вершинин торопился, но пальцы почти не слушались. Тело стало обузой, и на мгновение показалось, что лучше вообще его не иметь. Но эта мысль ушла точно так же быстро как и появилась. Возможно, что она вообще не принадлежала Паше.       Девушка подхватила его под руку и помогла встать на ноги. Мир перед глазами Павла пошатнулся, и не имея устойчивой опоры, юноша чуть не завалился назад. Ощущение было… странным. Тело было его, родное, но при этом какое-то абсолютно чужое, что Вершинин сам себя не узнавал.       Голова шла кругом. Были ли те видения лишь страшным сном, или это действительно произошло с ним? А может быть, только произойдет?       Они двинулись вперед. Разум отчаянно пытался восстановить хронологию. Вечеринка, восемь миллионов, подкастер, Чернобыль, перемещение во времени, капитан КГБ. Но что потом?       Ответ был прост, но Вершинин путался. Что действительно произошло с ним, а что было лишь сном, и где эта чертова грань?       — Паш! — Аня окликнула его, и Паша остановился, повернулся к ней.       Антонова приблизилась и прижалась к его сухим обветренным губам, но Павел не шелохнулся. Кажется, он трижды видел как она умирает по его вине. И, вероятно, это должно было пробудить в нем какие-то чувства, но он даже не смог разжать губы. Аня отстранилась.       — С тобой все в порядке? — обеспокоенно спросила она.       — Да. Идем, — Вершинин пошел вперед, к выходу из камеры.       Правда в том, что Паша был далеко не в порядке. За те несколько минут, пока он лежал в отключке, он словно прожил целую жизнь, а может и не одну. И в каждой из них рядом был кто-то… или это только кажется? Но он не знал, как об этом сказать, да и не особо хотел, в общем-то.       — Встречайте! — произнес Леша, когда навстречу им показались Настя и Гоша.       Увидев Пашу и Аню на лице Георгия показалась легкая улыбка, Настя стукнулась с Пашей кулаками. Они снова вместе. Но Вершинин… не чувствовал желанного облегчения. Наоборот. Ему было тревожно от мысли, что он где-то уже это видел. Воспоминания возвращались обрывками.       — Короче, — Горелов указал рукой на старую дверь, — здесь подкастер.        — Тут петли заело намертво, — включился в разговор Гоша, — мы и толкали, и тянули…       — Ну и все. Может оставим его, а? — предложил Леша.       — Ребят, ну вы чего! — из-за двери раздался взволнованный голос Игоря, — Я даже не знаю, где я!       — А мы тебе скажем!       — Не оставляйте меня здесь! — продолжал истерить подкастер.       Павел был погружен в себя вплоть до момента, пока крик Игоря не сорвался в истеричные вопли и не ударил по ушам.       — Пожалуйста, не надо! Пожалуйста, не надо!       — Паш, но он умрет здесь! — вступилась Аня, — надо его вытаскивать!       Следом раздалось громкое хныканье Игоря, и Паша понял, что действительно видел это все, что проживал это в какой-то из своих жизней.       — Ну, можно попробовать отстрелить, — предложил Вершинин, — где пистолет?       И когда Павел взял из рук друга пистолет, он знал, что в барабане осталось всего пять патронов. Знал, но все равно решил посчитать, потому что где-то глубоко внутри все же оставалась надежда, что он ошибся.       Каждый прокрут барабана заставлял сердце пропускать удар. Он всматривался в него в полутьме здания и считал. Один. Два. Пусто. Три. Пусто. Четыре. Пять. Пусто.       Он не ошибся. Это уже было.        — Осталось всего пять патронов, — Вершинин захлопнул барабан и взглянул на старую дверь, за которой находился Игорь. Он не мог сказать, что будет дальше. Воспоминания также возвращались крайне обрывисто. Знал он лишь только то, что этот гребаный подкастер навалится на дверь с такой силой, что после сам упадет. — Игорь, слышишь меня?       — Да!       — Отойди в дальний правый угол, если стоять спиной к двери. Я буду стрелять. — скомандовал Павел.       — Понял!       Вершинин перевел взгляд на друзей, и необъяснимая волна тревоги ударила прямо в грудь. Он чувствовал, что не стоит тратить патроны просто так. Но Аня… она не позволит бросить Игоря здесь. И, честно, Паша уже устал от ее жалких попыток казаться правильной. Если бы не она, они бы не вляпались в это дерьмо.       — Останьтесь здесь. Мало ли срикошетит. — устало произнес Вершинин и, прокрутив в руке пистолет, направился ближе к двери.       Паша поднял ствол, направил прямо на дверную петлю, но палец замер на курке, потому что пространство вокруг начало двоиться. Юноша сильно зажмурился в попытке заставить себя сконцентрироваться, но это вызывало лишь головную боль.       “Еще не поздно все изменить.” — шептал чей-то голос внутри. Павел не хотел его слышать.       Вершинин нажал на курок, от соприкосновения пули с петлей полетели искры. Еще один выстрел. Паша перевел взгляд вниз, а затем выстрелил снова два раза. Отошел от двери.       — Теперь ударь пару раз плечом, — произнес юноша, опустив пистолет, — всем весом.       В следующее мгновение дверь, под воздействием тела Игоря, окончательно сорвалась с петель и безвольно упала вперед вместе с ним. Подкастер тихо застонал, поджав ноги.       Паша снова оказался прав. Все происходило в точности как в его воспоминаниях. Но от этого тревога только усилилась. Он предчувствовал что-то неизбежное и абсолютно ужасное.       — Поднимайся давай, — сказал Павел Игорю.       Подкастер засуетился, вскочил на ноги. Сзади уже подошли ребята.       — Привет, — произнес Гоша, глядя на запуганного и сгорбившегося Игоря, — ты теперь нормальный?       — А он когда-то им был? — съязвил Леша.       — Я? Д-да… — подкастер ответил, заикаясь, — думаю, да. Все… нормально. — он взглянул на ребят, — объясните мне, где мы? Что это все такое?       — Надо валить, — отозвалась Настя.       — Она права, — Вершинин шагнул к Игорю и схватил его за локоть, подтолкнул вперед, заставляя подкастера начать двигаться, — давай выберемся отсюда, а потом тебе все расскажем.        Ребята двинулись на поиски выхода. Под ногами тихо звенели разбитые стекла, они спустились вниз по лестнице.       Паша думал о том, что ему крайне необходимо закончить все это. Но что именно “это”?       Память, некогда исправно служившая ему, теперь сильно подводила. Важное таяло, оставляя лишь смутные образы, а ненужные детали врезались намертво. Он был уверен, что во время отключки видел что-то по-настоящему значимое. Но что?        Станция, какой-то взрыв, ощущение чуждости ко всему миру и какое-то отчаянное желание… вернуться к кому-то. Что все это значит?       Чтобы не думать, Павел снова открыл барабан и стал пересчитывать патроны. Остался всего один патрон.       Стоит ли приберечь его на экстренный случай?        Вершинин чувствовал, что во всем виноват этот чертов прибор для перемещения во времени. А значит, и с его видениями он тоже как-то связан.       — Ребят, стойте, — Паша остановился и повернулся к своих друзьям. Ребята переглянулись. — Гош, дай прибор.       — Зачем? — в голосе Георгия послышалось недоверие.       — Я говорю дай прибор, — Павел двинулся навстречу к другу, Гоша помедлил, но скинул со своего плеча сумку.       — Что такое? — спросила взволнованная Настя, Паша проигнорировал ее.       Вершинин бросил сумку на пол и направил пистолет на прибор. Где-то глубоко внутри он был уверен в том, что это будет единственным верным решением. Еще не хватало, чтобы они снова вернулись в прошлое и натворили дел.       — У меня остался один патрон, — спокойно объяснил Паша, готовясь выстрелить, но не тут-то было…       — Нет! — раздался возглас Ани. — Подождите! — взгляд Антоновой беспомощно заметался по сторонам, на глазах выступили слезы. Голос девушки задрожал, — а что там с моим отцом? Ведь… ведь я даже не знаю, что с ним!       В этот миг Вершинину захотелось закатить глаза, да так, чтобы Аня увидела, как сильно она заебала его своим нытьем, а потом выстрелить и уничтожить прибор. Но он сдержался. Не потому, что он такой добрый и хороший, а потому, что Аня правда не заслуживает такого отношения к себе. К тому же она нравилась Паше. Ну, до того момента, пока он не ударился башкой.       — Посмотри фотки в телефоне, — предложил Гоша.       Антонова тут же схватилась за телефон, зажала кнопку включения, но устройство не поддалось.       — Ну же! Ну! — руки девушки дрожали, она продолжала жать на кнопку, хотя знала, что это бесполезно. — Батарея села…       — Да все с ним нормально, — резко выпалил Паша. Он сам не понял, что на него нашло. Нервы ощущались как оголенные провода. — Если бы он погиб, тебя бы тут не было.       — Стой! — сказал Игорь, вертя головой в разные стороны, — Не трать патрон, я… я что-то слышал. — он нервно указал в сторону выхода, — Там… снаружи.       Аня схватила сумку с прибором. Все, кроме Паши, пригнулись, а затем опустились на корточки, настороженно прислушиваясь к пугающей тишине.       Павел замер с пистолетом в руках, не в силах пошевелиться. Он знал, что произойдет в следующие несколько минут.       — Может он опять врет? — спросил зажавшийся в углу Гоша. — Помните, как тогда?       — Н-нет, — Игорь судорожно закачал головой, в его глазах читался чудовищный страх, — я правду говорю.       — Тогда иди первый. — невозмутимо произнес Вершинин.       — Почему? — подкастер растерянно оглядел ребят, — почему я должен первый?       — Ну это ты же что-то слышал. — ответил Паша, прекрасно понимая, что обрекает Игоря на верную смерть. Конечно, он мог попытаться изменить это, но зачем? Эта сволочь украла у него восемь миллионов.        — И что? — промямлил подкастер. Ему стало не по себе от холодного взгляда Вершинина. И на мгновение Игорю показалось, что этот юноша просто ищет возможность отомстить ему.       Остальные молчали, отказываясь заступаться за подкастера. Игорь понял, что у него нет иного выхода.       — Ладно, — он поджал губы, — тогда дай мне пистолет.       Игорь поднялся и уж было начал тянуть руки к Паше, как вдруг пистолет оказался в метре от его лба. И тут стало ясно, что Вершинину не жаль потратить последний патрон на то, чтобы прострелить ему башку.       — Пошел. — приказал Павел, — Давай-Давай.       Игорю ничего не оставалось, кроме как послушаться. Ведь напротив него стоял тот, кто уже мысленно начал отсчитывать секунды до момента, когда он упадет замертво. Подкастер медленно стал отступать назад, словно в трансе. Отсчет пошел.       Пригнувшись, Игорь вышел на улицу. Лицо его перекосилось, как у психа, руки были выставлены куда-то назад и в стороны, как у нелепой птицы. Он вгляделся во тьму и увидел черный джип. Внутри все перевернулось. Он обернулся к ребятам, желая что-то сказать, но фары резко зажглись, и свет ослепил его.       — Черт! — Настя дернулась, — это же тот джип…       Она не успела договорить, как раздался звук выстрела. Пуля попала прямо в грудь. Игорь упал на землю с широко раскрытыми глазами. Пройдет всего несколько минут, кровь перестанет течь, а зрачки остекленеют.       Дверь машины захлопнулась, в темноте показался мужчина в белом плаще. Паша узнал его сразу. Это был Костенко.       Сергей Александрович, мать твою, Костенко.       При виде его память о видениях вернулась и ударила Павла как взявшаяся из ниоткуда молния. Образы в голове обрели поразительную четкость, вызвав мурашки на коже. И теперь надежда на то, что это всего лишь сон, была окончательно утеряна.       Паша слышит приближающиеся шаги, но даже не двигается. Сотни тысяч эмоций ударили в его и без того шаткий рассудок, и вселенная схлопнулась.       Сережа. Остался только Сережа – его вечный мучитель и главный ночной кошмар.       — Нужно валить! — произнес Горелов, готовясь бежать.       — Сидеть! — резко шикнул Павел, — он начнет стрелять.       Шаги продолжали приближаться. И чем ближе они становились, тем сильнее Паша начинал испытывать абсолютно иррациональное желание вскочить и броситься к Костенко навстречу, вцепиться в него что есть мощи и никогда не отпускать.       Но потом Паша понимает, что… Костенко здесь. Он преследует ту же цель, а значит – ничего не изменилось.       Сергей здесь, и он готов убивать. Ему нужен прибор, и он готов отправить Вершинина в новый круг ада.       Но почему? Почему сердце в груди Паши бьется так сильно, а на глазах наворачиваются слезы? Он не знал. Лишь чувствовал, как в носу начинало предательски щипать.       — Аня, — произнес юноша еле слышно, — отдай мне прибор.       — Что? — Антонова крепче сжала в руке сумку.       — Паша, ты спятил? — возмутилась Настя.       Вершинин знал, что они не поймут, что будут задавать много вопросов и что у него не будет времени отвечать. Но Паша уже подвел их однажды, и не может позволить себе сделать это снова.       Павел лег на пол так, чтобы его не было видно, и пополз к Ане.       — Отдай прибор, я сказал! — голос Вершинина прозвучал почти угрожающе, он не хотел пугать девушку, но им нельзя медлить ни секунды.       Аня вздрогнула, осторожно потянулась вперед и отдала ему сумку. Паша положил пистолет на пол и толкнул его в сторону Леши.       — Нет времени объяснять. Берите оружие и ищите выход, я отвлеку его.       — Паша, но он же убьет тебя! — воскликнула Антонова, но Павел поспешил заткнуть ее       — Не убьет! — Счет шел на секунды.       — С чего ты это так уверен? — Леша, колеблясь, взял в руки пистолет.       — Потому что я его знаю! — вскрикнул Вершинин в отчаянной попытке заставить друзей уйти. — Уходите, блять! Уходите!       Шаги замерли в нескольких метрах. Костенко прислушался к их голосам.       — Он прав! Надо валить! — Гоша, не желая больше медлить ни секунды, рванул наверх. За ним последовала Настя, а с ней – Леша. Аня хотела обернуться, но Горелов схватил ее за руку и силой потащил вперед.       С улицы начался обстрел. Пули летели в стекла, стекла разлетались на осколки. Ребята, пригнувшись, бежали по лестнице, а Паша сидел на месте и тихо молился, чтобы в этот раз все остались живы, потому что Паша… не вынесет этого снова.       — Хватит! — он заорал что было мочи, пытаясь докричаться до Сергея сквозь летящие пули, — Хватит! Я здесь! Прибор!       Горло саднило от крика, но обстрел прекратился. Сергей явно заинтересовался им, поэтому Паша продолжил кричать. Может, хоть так у него получится прикрыть отступление друзей.       — Я здесь без оружия! У меня в руках прибор! — Павел поднялся на ноги с сумкой в руках,— Выходи! Давай поговорим!       Шаги двинулись в его сторону.       С чего вообще Паша решил, что Костенко не убьет его? Не убил однажды, значит, не убьет и теперь? Звучит как полнейший абсурд. Что, если он ошибся? Паша не хочет умирать! А разве Сережа… Сережа разве хочет его убивать?       Где-то внутри юноши таилась до ужаса наивная надежда на то, что Сережа не станет этого делать, просто потому что это он, Паша. Тот Паша, с которым он когда-то пил квас и глупо улыбался, и который задолжал ему шесть копеек       Дверь открылась с ноги. Костенко держал в руках автомат, ствол был направлен прямо на него.       — Стоять! — раздался его громкий командный голос, который звучал почти так же, как и тогда, в восемьдесят шестом. — Сумку на пол! И Руки, руки чтобы я видел!       Сумка с прибором с грохотом упала на бетонный пол. Вершинин поднял руки вверх, демонстрируя полное повинование.       — Сережа, — выдохнул он, чувствуя, как к горлу подкатывают слезы. Между ними было столько всего недосказанного, что голова шла кругом, — нам нужно поговорить.       — Какой я тебе Сережа, а? — злобно прошипел Костенко, его ладонь, держащая автомат, напряглась. И показалось, что он вот-вот выстрелит, — Кто дал тебе право так меня называть?       Паша не знал. Но называть его так, бывшего капитана КГБ, казалось чем-то правильным, единственно верным в их ничтожном мире.       — Послушай меня…       — С чего бы мне тебя слушать, Паша? — Костенко ухмыльнулся, оглядев пространство вокруг, — как благородно с твоей стороны. Пытаешься задержать меня ради своих друзей, — мужчина медленно покачал головой из стороны в сторону, — но ты лишь оттягиваешь неизбежное. Это здание КГБ, здесь везде стоят решетки.       Сергей произнес это громко, с каким-то глубинным удовлетворением. Как будто в том, что он загнал подростков в ловушку, действительно был повод для гордости.       — Правда, послушай меня! — Павел пытался сохранять спокойствие, хотя каждая клетка внутри содрогалась от ужаса перед ним.       — Я ждал этого двадцать семь лет! — холодно отчеканил мужчина, — с чего бы мне с тобой разговаривать? Я могу просто пристрелить тебя и забрать прибор. Разве ты не для этого ко мне вышел?       — Нет! — вскрикнул Вершинин, — ты не убьешь меня!       На глазах юноши блеснули слезы, и что-то в его глупой детской уверенности показалось Сергею смешным.       — О, и почему же?       — Потому что… потому что ты не такой!       Паша не знал, почему был в этом так уверен. Может быть, он все еще помнил, как в прошлый раз Костенко сам сознался, что не хотел убивать его друзей, помнил, как Сергей прикрывал его во время обстрела на той вышке, словно жизнь Паши значила больше, чем спасение станции… как был заботлив после, уже в другой реальности, как вечно стремился защитить, и готов был пожертвовать всем, что имел.       Сергей замер как дикий хищник, приглядывающийся к своей добыче. Юноша, очевидно, бредил или пытался выиграть время. Но его слова каким-то образом задели что-то внутри.       — Ты что, думал, если я тебя квасом угостил, значит я добренький? — Костенко старался держать лицо, но губы его отчего-то дрогнули, брови спустились к переносице.       И Пашу захлестнуло, ритм дыхания сбился. Вдох стал короче, выдох – прерывистее. Грудную клетку жгло изнутри.       Сережа всегда был таким – грубым и неосторожным в словах, жестоким в проявлении, но сейчас это ранило особенно глубоко. Потому что Вершинин знал, каким может быть этот мужчина, когда действительно… любит. Но этот Сережа не любит. Он пришел, чтобы уничтожить их всех.       — Нет! — связки в горле неприятно тянуло, кислорода стало катастрофически не хватать, но юноша не мог позволить себе сдаться, пока у него еще есть то, ради чего стоит бороться, пока он может что-то изменить. — Но я думаю, что ты бы ни за что не стал стрелять в обычных подростков!       — Обычных подростков? — рычит Костенко, — да вы мне, твари, всю жизнь сломали! Я был капитаном КГБ, у меня была карьера! — его зрачки сужаются, фокусируясь на Паше как на мишени, — а из-за вас…!       — Ты был объявлен предателем Родины, — Павел прервал его, — я знаю.       — Откуда?       — Просто послушай меня, — Вершинин медленно опускает руки, чтобы ненароком не спровоцировать Сергея и не получить пулю в лоб, — я знаю, зачем тебе прибор. Ты хочешь использовать РПГ, чтобы подорвать станцию и остановить ее работу. Но это не выход.       — Почему я должен верить тебе? — Сергей усмехнулся, глядя Паше в глаза. — откуда тебе знать, что это и правда будет бесполезно? Может, ты просто хочешь лишить меня шанса все исправить? не-е-ет, — протянул он самодовольно, — я тебе не позволю. Я ждал этого двадцать семь лет!       — Ты подготовился. — Вершинин перебил его, но всего несколько слов - и в горле снова встал ком. — ты… у тебя… у тебя с собой поддельное удостоверение КГБ на имя Сергей Александрович Игнатьев. Звание… звание не помню. — Паша остановился, чтобы перевести дыхание. Он взглянул на впереди стоящего и увидел, как в глазах мужчины промелькнуло… замешательство.       — Откуда ты это знаешь? — спросил Сергей настороженно. Он слегка опустил автомат, но тело его было напряженно до предела.       Костенко не понимал, как этот пацан может знать о том, что он держал в секрете много лет.       — Потому что я уже был там! — Павел почувствовал уверенность, когда Сергей опустил автомат. Он даже ощутил, что сможет что-то изменить, — в прошлом. С тобой. Ты прошел с фальшивым удостоверением, запер солдат в камерах, затем забрал меня, и мы пошли прямо к складу. Там… оружия…много. Всякого! Автоматы, пистолеты, РПГ. Вроде, они были в шкафчиках каких-то.       — Так. Я что по-твоему, шутки здесь шучу? — злобно прошипел Костенко. Ему было трудно поверить, что этот сопляк… действительно знал обо всем. В голову лезли странные мысли.       Может, эти подростки тоже ждали встречи с ним? Тоже готовились? Нет. Все слишком запутано. Они бы не смогли, не успели…       —Сереж…— Паша резко двинулся ближе. Можно было подумать, что он хотел воспользоваться растерянностью Сергея, но жест его был полон какого-то отчаяния.       — Прибор, — командным голосом произнес Костенко, ноздри его раздулись от злости, и он поднял автомат, — Мне. Сейчас же!       — Нет! — кровь резко отхлынула от лица, зрачки расширились. Павел бросился к сумке, споткнулся о собственные ноги и рухнул на колени.       Сергей двинулся к нему. Вершинин понимал, что у него уже не будет времени на то, чтобы встать, схватить сумку и убежать, поэтому он подался вперед и навалился на нее всем своим телом.       — Пацан, ты че? — Костенко оскалился, — Я с тобой церемониться не буду. Вставай.       — Нет! Подожди…       Громкий звук заставил Пашу вздрогнуть. Сергей выстрелил в пол в нескольких метрах от юноши – сигнал, что он настроен серьезно.       Вершинин застыл. Ему стало так страшно, что все внутри сжалось в комок, а сердце заколотилось где-то в горле. Горькое осознание, что Сережа не отступит, разбило последнюю надежду.       Это не сработало. Ничего не сработало.       Костенко намерен разрушить жизнь Паши, и ничто не сможет его остановить.       — Я считаю до трех, — произнес мужчина, направив автомат прямо на Павла. — Один.       Нет. Он, конечно, не станет стрелять прямо в этого пацана, пока он лежит на приборе. Но вот болтающиеся его ноги он прострелит с радостью, чтобы больше не сбегал из камер.       — Два.       Вершинин не двинулся. Он думал о том, что если Сергей все равно не отступит, то какой вообще смысл бороться за жизнь?       Костенко начнет новый круг ада, а Паша… Паша не хочет проходить через все это снова. Он не выдержит. Сломается, как спичка. И сгорит, что останется лишь пепел.       — Последний шанс, — звучит голос Сережи. Его палец готовится нажать на спусковой крючок.       На глазах юноши выступают горькие слезы. Как это так? Кажется, что совсем недавно он только закончил школу, а теперь – вот-вот умрет. Это выбор без выбора. Либо умри, либо живи в вечной агонии. И все из-за него.       В момент, когда губы Костенко приоткрылись, готовясь произнести заветное число “три”, сверху раздался выстрел. Но не из автомата. Из пистолета. Пуля пролетела в нескольких сантиметрах от Сергея и упала на пол. Паша резко поднял взгляд. На втором этаже здания промелькнул силуэт Леши.       Секунда. Две. Тишина.       Сергей до боли стискивает зубы. Этот сопляк чуть в него не попал. Мышцы дрожат от перевозбуждения, в голове не остается ни одной рациональной мысли, и Костенко намерен стереть с лица Земли эту сволочь. Он резко поднимает автомат, целясь прямо в угол, за которым прячется Горелов.       Без последствий это не обойдется, нельзя позволить ему стрелять! Но палец уже нажимает на спусковой крючок и пули летят в стену.       Паша должен его остановить, даже ценой своей жизни! Леха, Настя, Гоша и Аня… все они пострадают, все неизбежно умрут, и тогда у него просто не останется смысла бороться за эту реальность.       Он пытается подняться, но на мгновение тело немеет. Конечности не слушаются, и Паша уже не видит, куда движется. Все его существо внезапно фокусируется на одной единственной цели – остановить Сережу. И он бросается ему прямо в ноги, обхватывает его двумя руками и держится что есть сил.       — У них больше нет пуль! Больше нет пуль! Не стреляй! Не стреляй! — кричит Павел, задыхаясь, — пожалуйста! — его голос скакал: то прорывался громким криком, то падал до хриплого шепота, разбиваясь о судороги в горле, — Сережа… ты погибнешь… — горькие слезы потекли по щекам, — я не хочу тебя отпускать потому что ты погибнешь! — Паша вцепился в ткань его штанов как утопающий, из груди рвались отчаянные рыданья, — Зачем, зачем тебе спасать Припять и менять прошлое, если у тебя есть настоящее?!       Сергей застывает в полной растерянности. Он смотрит вниз на юношу, который цепляется за его одежду и ревет, будто от этого зависит вся его жизнь, и совершенно не знает, как реагировать.       — Сережа, умоляю тебя… — ладони Павла вцепляются в его плащ, с огромным усилием он поднимает себя на ноги. Слезы льются градом, смешиваются с соплями, — Не надо. Не делай этого. Ради меня! — Вершинин уже не понимает, что говорит, он просто чувствует, как его выворачивает наизнанку. И стыдно, что друзья слышат все эти вопли, но он… не может себя остановить.       Он цепляется за Костенко, и от этого действительно зависит вся его жизнь, и не только она. Паша жмется ближе, автомат становится опасной преградой между ними, и Сергей… осторожно опускает его.       — Что ты, мать твою, несешь? — спрашивает мужчина настороженно. Ему кажется, что все это лишь хитрый план, который придумали эти подростки, чтобы заманить его в ловушку.       — Ты правда собираешься это сделать? — шепчет Паша сломанным голосом.       — Что?       — Спасти Припять.       — Да. — вопросы юноши кажутся Сергею странными. Разве он сам того не хочет?       — Даже если это будет стоить тебе жизни?       Повисает молчание.       Паша смотрит ему в глаза, и по его юным щекам продолжают течь слезы. И это больше не кажется розыгрышем.       Как Костенко может ответить? Он прожил двадцать семь лет в ожидании этого момента. Момента, когда у него появится шанс, чтобы все исправить. Ведь станция взорвалась, произошел мощный выброс радиации, и он своими глазами видел, как тысячи людей умирали в больнице в ту ночь. И тогда Сережа знал, что это произойдет, но никто не верил, и он не мог ничего изменить. Властям было проще сказать, что он сумасшедший и объявить предателем родины, и, возможно, Костенко в чем-то понимал их. Но с того самого дня он жил, терзаемый огромным чувством вины. Жил и думал, что именно он виноват в смерти нескольких тысяч граждан.       И целью его было не отомстить этим малолеткам (хотя, сказать честно, хотелось) и не вернуть себе былую должность, а спасти мир от ядерной катастрофы, а самое главное – людей, проживающих в этом мире.       Готов ли он умереть ради этого?       — Да.       Может, он и не хотел умирать. Но жить так он больше не мог, хотя хотелось. Хотелось… просто дышать, просыпаться по утрам и чувствовать себя живым.       Но что по-настоящему значит его жизнь по сравнению с несколькими тысячами жизней других? Ничего. Абсолютно ничего.       И самое ужасное, что Паша понимает его. Понимает, каково это – думать о тех, кого мог спасти, но не спас. Он страдал от этих мыслей каждое видение и ужасно устал. Павел не хочет проживать это снова, но Сергей не оставляет ему выбора.       Слезы безысходности вновь подступают к глазам, хотя казалось, что он успокоился. У него остались минуты, считанные минуты, которые он сможет провести здесь, в своей реальности. А потом все начнется снова, и Сережа погибнет, и мир изменится. Дважды.       И Вершинин уже никогда не будет прежним.       Вот так всегда. Люди не ценят то, что имеют, пока не теряют. Они оба стоят на грани того, чтобы потерять.       Паша смотрит Сереже в глаза, вглядывается в его черты лица, и в голове всплывает его молодой образ. Светлые волосы, теплая улыбка и… голос, который сейчас звучит точно так же, но теперь лишь причиняет боль       — Почему? — тихо спрашивает юноша.       — Потому что я должен. — Костенко остается немногословен и холоден. Он пытается убедить себя, что у него нет времени на тупые сентиментализмы, ведь там, еще в живой Припяти остается то, что он должен спасти. Но на самом деле он просто боится передумать.       — Сереж… — Паша уже не истерит, нет. Силы бороться иссякли уже давно, осталось лишь ощущение неизбежности и какой-то вселенской грусти при мысли, что они никогда уже не увидятся в этой реальности. И это конец всего. А значит, больше нечего бояться и нечего терять. Паша наклоняется ближе, — Ты убьешь нас…       Слова повисают в воздухе. И нельзя точно сказать, что Вершинин имел в виду этот момент. Может, это было “нас” в значении его и друзей, а может… в значении только их двоих.       Сергей не знает наверняка, но он чувствует. И это же самое чувство заставляет его хотеть отпрянуть от юноши и схватиться за оружие. Потому что оно, это чувство, было по истине страшным. Но не для Паши. Только не для Паши.       Вершинин думает, что, если это правда их конец, то он не хочет умирать, так и не коснувшись этого мужчины, так и не почувствовав, что он что-то значит для этого холодного и неприступного капитана КГБ в этой реальности. И будь, что будет. Если это их последний момент, то все остальное - неважно.       Павел наклоняется к Сергею и прижимается к его губам. Кротко, но емко. Он говорит через этот поцелуй все, что не мог донести до Сережи словами. Боль, злость, отчаяние и какую-то совершенно больную привязанность.       Но губы Костенко остаются неподвижны, он замирает как статуя, боясь сделать вдох. Поцелуй длится всего две секунды, но растягивается на целую вечность.       Юноша отстраняется, но все еще чувствует призрачное дыхание Сергея на своих губах. И этого кажется недостаточно. Паша думает, что даже если это не тот Костенко, который любил его в другой реальности, он не хочет его терять. Он продолжал лелеять мысли о том, что все случится как в сказке, и после благодарного поцелуя Сережа вспомнит все, что между ними было… даже если это произошло в другой реальности.       Но это всего лишь мысли: они могут быть грустными и радостными, сладкими и горькими. А реальность - другая. Она всегда остается неизменно жестокой.       — Тебе что, жить надоело? — прошипел мужчина, но в голосе его слышалось что-то взволнованное, и это придавало Паше какой-то безрассудной смелости.       — Разве ты не это хотел сделать? — выпалил Вершинин, придвигаясь вперед,       — О чем ты? — Костенко толкнул юношу в грудь, не позволив ему приблизиться.       — В комнате допроса. В здании КГБ, — Паша не сдавался, — ты запер нас, помнишь? Наклонился ко мне, словно…       — Закрой рот! — Сережа прервал его криком.       Перед глазами пронеслись все двадцать семь лет.       И вот, он снова в здании КГБ.       Юноша сидит перед ним на деревянном стуле и пытается казаться невозмутимым, но его правая нога нервно дергается под столом, тремор проявляется в пальцах рук. Костенко понимает сразу - этот пацан что-то скрывает.       — Ну что, любитель кваса, — Сергей швыряет на стол два фальшивых паспорта, — доигрался? Это что? — он тычет пальцем в неопознанный объект.       Мужчина требовал объяснений: какого черта здесь происходит. Откуда взялся этот чертов Паша со своими импортными шмотками, скверным характером и странными предметами, и почему именно он так зацепил его… было ли дело в его невообразимой дерзости и в кружке разделенного кваса или в чем-то другом?       — Это, эм, — Паша замялся, нервно закусывая нижнюю губу. Напряжение между ними было как статическое электричество. — Друзья пошутили так.       — Да-а-а? — Сергей произнес это нарочито удивленным тоном, нисколько не скрывая своего сарказма, — Тогда откуда у твоего друга точно такой же паспорт, а?       Конечно, Костенко не повелся. Это заставило Вершинина начать не на шутку волноваться. От собственной лжи краснели уши, а сердце выпрыгивало из груди. И нет, Паша был прекрасным лжецом. Но в присутствии этого мужчины он становился безоружным.       — Тоже… — Паша облизнул губы, — шутка такая.       Сергей резко упирается руками в стол, лицо его искажается от чистой злобы, губы вжимаются в тонкую линию.       Этот мальчуган вздумал играть с ним, но совершенно не учел, что за такие игры может получить реальный срок.       — Ты за кого меня принимаешь? — зрачки Костенко опасно сузились, сконцентрировавшись на фигуре напротив, — я офицер КГБ! Я клятву давал! — гордо заявил он, а затем отчеканил каждое слово так, словно плевался ядом, — Я таких как ты… за свою родину рвать буду!       И что-то внутри мужчины встрепенулось, ему захотелось хорошенько схватить и тряхнуть этого Павла, да так, чтобы он сам во всем сознался и не морочил ему голову. Но Паша уперто молчал и чего-то выжидал. Вопрос один: чего именно?       — Не злись, это бесполезно, — заявил Вершинин с напыщенной самоуверенностью. Он был похож на павлина, распускающего свой пышный хвост. Но глазки-то у него бегали, как у загнанного зверька, Сережа сразу заметил.       В голове что-то щелкнуло. Ярость и что-то еще совершенно непонятное захлестнуло Сергея с головой, он резко двинулся вперед, его небольшая, но тяжелая ладонь легла на затылок Паши и до боли сжала его. Юноша дернулся. Из груди вырвался болезненно-удивленный стон. И в следующее мгновение лицо Сергея оказалось в нескольких сантиметрах от его собственного. Стало трудно дышать.       — Что ты сказал? — прошипел Костенко, капли слюны с его рта попали Вершинину прямо на лицо.       — Не злись, — Паша чувствует влагу в уголке губ, но не стремиться ее вытирать. Он ловит себя на том, что слишком всматривается в эти серо-голубые глаза, поражающие своим идеальным цветом и полные опасной решимости. И еще Паша невольно заглядывается на его чуть бледноватые губы. Юноша тяжело сглатывает. — это бесполезно.       — Что именно бесполезно? — Он видел как этот юноша на него смотрит. И здесь кроется идеальный способ выведать правду. Взгляд Сергея невольно спускается на губы Павла, демонстрируя свою заинтересованность в дальнейшем контакте.       — Все это, — голос Паши понижается до шепота, он смотрит Сереже в глаза и оставляет свои губы приоткрытыми – прямой жест провокации.       Для Костенко этого достаточно, он срывается. Резко двигается вперед. Их губы оказываются на грани того, чтобы столкнуться, разрушить все моральные устои и дать место чему-то новому.       Вершинин забывает, как дышать. Мужчина так близко к нему, и почему-то в голове даже не возникает мысли о том, чтобы отодвинуться. Наоборот – Павел открывает рот чуточку шире, готовясь к вторжению.       Всего сантиметр.       Ладонь на затылке сжимается сильнее, и юноша чувствует, что его вот-вот притянут ближе. Веки плавно опускаются.       Дыхание Сергея становится совсем близко. Он выдыхает ему прямо в рот и… раздается стук в дверь. Костенко отскакивает назад и задевает бедром угол стола.       — Сука! — рычит он.       — Капитан! — слышится голос молодого офицера, — доктор прибыл по вашему назначению!       Следующую четверть века Сергей пытался убедить себя в том, что это была лишь эффективная тактика допроса, и этот юноша совершенно его не зацепил. Но ложь оставалась неубедительной. Самого себя не обманешь.       По ночам с сигаретой и бутылкой крепкого алкоголя в руках Сережа мог думать только о Паше, об их так и не случившемся поцелуе. И он жалел. Жалел настолько, что пытался забыться в алкоголе, лишь бы не чувствовать этой боли.        Мысли его на тот момент были совершенно противозаконны. Статья 121 уголовного кодекса УССР о мужеложстве подтверждала это. Но Сергей не мог заставить себя прекратить и стать “правильным”. О какой, твою мать, правильности может идти речь? Он стал предателем родины.       Этот наглый мальчишка был нужен Сереже как кислород настолько, что мысли о нем преобладали над мыслями о прежней должности, над желанием вернуться к работе…       Что, если бы это произошло? Если бы они все же поцеловались? Костенко не знал. Такой сценарий казался ему невозможным. Это все – мечты. А перед глазами – горькая реальность.       Реальность, где подростки исчезли с камер, и идиллия рухнула. А следом – вся его жизнь. Где станция взорвалась, Сергей хапнул большую дозу радиации и стал свидетелем того, как люди страдали и умирали в больницах.       Это, конечно, оставило в нем свой след. Уже через два года он почти полностью облысел. Власти отказывались предоставлять помощь “предателю” родины, хоть и были обязаны с точки зрения этики и не только. Но на то они и власти. Людям свыше всегда дозволено плевать на собственные законы, не так ли?       Сергей ощутил это на собственной шкуре. Приходилось не жить, а выживать… скитаться по улицам, лишь бы не сесть в тюрьму. На восстановление здоровья ушел десяток лет. И было бы хорошо, если бы на этом список “побочек” закончился, но было кое-что еще…       Паша стал приходить к нему во снах почти каждую ночь, и это было невыносимо. Ни один сон не оставался без его участия. Неважно, был ли он главным героем или нет – Костенко чувствовал его присутствие.       Сны были разные. Иногда снились кошмары, связанные с аварией, а иногда мужчина грезил о кое-чем очень личном… ему снился тот самый невозможный сценарий, где они целуются невзирая на все, где Павел уговаривает его покинуть Припять, а после… они сбегают вдвоем.       — Найди меня через двадцать семь лет, — плачет голос юноши во сне, когда он понимает, что вот-вот вернется в свое время.       Сережа просыпается в горячем поту.       И так каждый раз.       Костенко ненавидел все сны, связанные с Пашей, но этот – особенно, потому что это служило напоминанием, что всего несколько секунд… и его жизнь могла сложиться совершенно иначе.       — Сережа, — выдохнул юноша ему прямо в лицо.       — Я же сказал: помолчи, — голос мужчины прозвучал хрипло.       Осознание ударило в голову. Для Павла это было всего час-два назад, а для него – двадцать семь лет. Между ними пропасть, длинною в жизнь. И что теперь? Он стар, а Паша – молод. Это абсолютно неправильно с моральной точки зрения. Но разве в мире есть что-то действительно "правильное"?       Бандит – не законно порядочный гражданин. Но один поцелуй казался страшнее убийства. Что с ним такое?       Может, он боялся наказания? Нет. Сережа не верил ни в бога, ни в дьявола. Не было того, кто мог его покарать.       Сергей боялся себя. И Паша видел это по его глазам, чувствовал по опыту своих видений. Неважно, был Сережа бандитом или майором ФСБ, он строил вокруг себя стены. Ни жены, ни детей даже в той реальности, где у него действительно был шанс.        Этот мужчина всегда жил одной целью, и она была всем его смыслом. Но что, если Павел знает другой путь?       — Не затыкай мне рот, — Вершинин обхватывает ладонями его лицо, щеки оказываются чуть шершавыми от щетины, — послушай меня.       Костенко хочет отвернуться, потому что не может смотреть ему в глаза. Этот проклятый поцелуй заставил Сережу вспомнить о том, чего он ждал эти двадцать семь лет на самом деле. Спасение Припяти было лишь удобной целью, которой он прикрывался все это время, чтобы дать себе смысл жить дальше.       — Сережа…       — Сукин сын! — Абсолютно неконтролируемая ярость охватывает мужчину с головой, адреналин ударяет в кровь, его лицо искривляется. Он вдруг вырывается из рук юноши, замахивается и ударяет его с такой силой, что голова Паши дергается в сторону. — Ты мне всю жизнь испортил! — кричит Костенко как не в себя, — а теперь чего добиваешься? Хочешь лишить меня возможности все исправить!?       На щеке Вершинина появляется ярко-красный отпечаток ладони, во рту ощущается легкий привкус металла. Слезы сами собой накатывают на глаза, вновь становится трудно дышать. И еще становится до жути обидно.       — Нет! — голос Павла срывается на крик. Он поднимает взгляд на Сергея и по щеке скатывается одинокая слеза, —я хочу, чтобы мы вернулись в Москву, — слова медленно затихают, юноша отчаянно борется со всхлипами, рвущимися прямиком из горла, — вместе.       Сергей смотрит на него – красного, побитого, в слезах и все еще поднятая рука начинает предательски дрожать, он опускает ее медленно. С губ срывается нервный смешок, уголки их приподнимаются, изображая подобие улыбки. Но долго держать ее не выходит.       — Что ты несешь? — он делает шаг назад в отчаянной попытке отгородиться.       — Я… — юноша всхлипывает, обвивая себя руками, — я не знаю! — он признается честно, и у Сережи перехватывает дыхание, — я просто хочу, чтобы все это закончилось! Хочу, чтобы мы вернулись в Москву к нормальной жизни! Я не хочу умирать, Сережа, понимаешь меня? — Паша дрожит, его голос скачет, но он продолжает говорить, — Не хочу! Зачем тебе это все?! — он шагает вперед, тянет руки к мужчине и вцепляется в воротник его плаща, хотя знает, что после его снова отшвырнут как дворовую шавку, — Зачем спасать Припять, если у тебя есть я? Да, ты сделаешь это. Ты изменишь реальность! Но в этой реальности… — губы Паши дрогнули. Он взглянул в эти холодные серо-голубые глаза, и в горле встал ком. — в этой реальности не будет меня.       — Что? — Костенко делает судорожный вздох и замирает.       — Там не будет меня, — повторяет Вершинин.       Зрачки мужчины расширяются, взгляд остается неподвижно прикованным к юноше. Губы приоткрываются, но он не может произнести ни слова. От прежней вспышки ярости, от улыбки не осталось и следа. Заместо этого пришел стыд – самый настоящий стыд. Потому что он испугался слов, что Паши не будет, испугался, что Паша заставит его передумать, и поэтому ударил. Не как герой, не как бандит, а как обычный трус.       — Пожалуйста, — Павел невольно сжимается, словно пытаясь стать меньше, — давай просто вернемся в Москву.       Вернуться? Разве Сережа может просто взять и вернуться? Он установил прослушку в доме Паши, подговорил Игоря украсть восемь миллионов и поехать в Чернобыль, весь путь сопровождал ребят, чтобы доставить их в сюда в целости и сохранности и убить, забрав прибор. Он выполнил почти каждый пункт из своего плана, но так и не дошел до цели.       А сейчас Паша смотрит на него мокрыми от слез глазами, цепляется за его плащ, как беспомощный ребенок. И внутри Сергея что-то ломается. Да, он хотел спасти Припять и тысячи людей от верной гибели. Но кое-что он хотел больше… все двадцать семь лет, пусть и никогда этого не признавал. Он хотел любви.       Всю жизнь Костенко ощущал себя недостойным. Считал, что любовь нужно заслужить. Желательно, хорошими поступками. А если таковых не имеется, то и любить не за что. Ему внушили это еще в раннем детстве, поэтому он пошел служить в КГБ, чтобы быть героем. И Сергей был на грани того, чтобы им стать… но вместо этого стал предателем Родины. Да, не по своей вине, но это убило в нем что-то окончательно.       При этом он верил, что спасение Припяти поможет ему хоть на миг стать достойным или, хотя бы, сбросить камень с души. А на самом деле то, что Сережа искал все это время – стояло прямо сейчас перед ним в лице плачущего юноши. И впервые, впервые к нему пришло это чувство, что… ради любви незачем умирать, что можно жить и наслаждаться, и при этом быть достойным.       Двадцать семь лет кошмара превратились в одно тихое осознание, и это было ценнее всего на свете.       — Я хочу, чтобы день, когда ты родился, был проклят, Паша. — Сергей произносит это, но в его словах нет прежней ненависти.       — Я тоже. — Павел выдыхает ему прямо в лицо и прижимает свою ладонь к саднившей щеке.       И в этот момент Костенко отказывается от всего, чем жил раньше, и делает то, что двадцать семь лет делал только во снах – он целует Вершинина в губы. Где-то сверху раздается женский возглас, но им обоим становится плевать. Вершинин обхватывает шею Сергея, цепляется за него так, будто от этого зависит вся его жизнь. Сережа так напорист и груб, что у Паши колени подгибаются. И он мычит, стонет от удовольствия, но звуки поглощаются поцелуем. Ладони Костенко ложатся чуть выше талии, сжимают под ребрами. Юноша отвечает на поцелуй и думает, что вот-вот умрет: просто рассыпется на молекулы и раствориться в атмосфере.       — Сереж… — Павел хочет что-то сказать, но его снова обрывают грубым проникновением прямо в рот. В этот раз мужчина беспощаден к нему.       Они целуются в третий раз, и Паша совершенно не понимает, что все это значит сейчас. Но это уже неважно. Если Сережа решил насладиться последними мгновениями перед тем, как отправиться спасать Припять – пусть. Они все равно встретятся, и все равно будут вместе в третьей реальности.       Где-то там, на втором этаже здания, оставались его друзья, которые были свидетелями всего, что здесь произошло. И Паша ловит себя на мысли о том, что все это неправильно: целоваться с мужчиной, который годится ему в отцы, умолять его остаться и, в конце концов, допускать эти греховные мысли. Безусловно, Павел дорожил своими друзьями, иначе бы не пытался уберечь их от смерти, спасти из этого ада путешествий во времени. Но сейчас Костенко целует его, и Паша думает, что готов пройти все это снова ради него, ради того, чтобы растянуть это еще на мгновение. Но точно ли это его голос? Может быть, за него прямо сейчас говорит Сорокин?       Нет, Сорокина здесь нет. Если верить видениям, Паше суждено получить частицу его души только после спасения Припяти. И это значит, что эти мысли – его собственные. Это страшное осознание заставляет Павла затормозить, но пальцы Сергея надавливают под ребра чуть сильнее, и он вновь забывает обо всем, кроме его губ.       — Ты правда думаешь, что мне не стоит этого делать? — спрашивает Костенко, разорвав поцелуй. Где-то внутри у него все же оставалась глупая надежда на то, что он сможет и стать героем, и заполучить Пашу. Сережа хочет, чтобы ему хоть раз не пришлось выбирать.       — Я не думаю, — юноша лениво потирается носом о его нос, — я это знаю.       Сергей молчит, а Вершинин думает о том, какой смысл сейчас продолжать эту борьбу. Он устал, истощен, и вряд ли сможет победить этого одержимого. Но остается кое-что еще, что Паша хочет ему сказать… и не для того, чтобы остановить мужчину, а для того, чтобы он просто знал.       — Ты погибнешь и станешь героем для нового мира, где катастрофа произойдет в США, а не в Советском Союзе. — Павел прикрывает глаза и втягивает в легкие кислород, — Зачем тебе становится погибшим героем какого-то неизвестного мира, если… — голос его дрожит от напряжения, — если ты уже мой герой?       У Костенко спирает дыхание. Этот юноша обладал невероятной способностью бить по самому больному. Потому что Сережа не чувствовал себя героем, он чувствовал себя бандитом, убийцей и психом. А этот Паша, которого он всю жизнь пытался ненавидеть, заявляет об этом так спокойно, что это похоже на насмешку.       — Не неси бред, — огрызается Сергей. И внутри Вершинина вновь просыпается что-то истеричное.       — Но это правда! — восклицает он, хотя всего минуту назад казалось, что сил для борьбы уже нет. Паша сильнее обвивает руками шею мужчины.       — Ай, да все, все! — Костенко пытается вырваться из удушающей хватки и оттолкнуть его, — отпусти, задушишь сейчас!       Руки Вершинина размыкаются, он делает шаг назад и смотрит с лицом побитого щенка. Рожа вся красная, опухшая от слез, а на глазах уже наворачиваются новые.       Сережа глубоко и устало вздыхает. Он влип так, что уже не отвяжешься. Но, между прочим, ему впервые кажется, что в жизни все не так плохо. Конечно, Костенко еще подумает над тем, стоит ли ему спасать Припять или нет. В конце концов даже неизвестно как именно работает этот прибор. А пока что Сергей может быть просто героем. Для Паши и, может быть, для остальных, ведь они все еще не в курсе, кто стоит за их поездкой в Чернобыль.       Мужчина снял с себя плащ и сунул юноше в руки, оставшись в одном бронежилете.       — Тебя трясет, надень. — прозвучал его практичный приказ, — а теперь иди к выходу. Заберу твоих друзей и поедем обратно.       Вершинин замер, так и не натянув второй рукав. Рот его приоткрылся в шоке, он не верил ни своим ушам, ни глазам.       — Что?       — В Москву поедем, говорю. — Сережа поправляет автомат на плече, — давай шуруй к выходу, пока я еще не передумал.       Плечи Паши дрогнули, он шмыгнул носом. Это все казалось сном. Глупым, наивным сном. Но ощущения были реальными. Вершинин утер слезу, текущую по щеке, сделал шаг вперед и кинулся к Сереже на шею, завизжав от радости.       — Спасибо-спасибо-спасибо! — очумев от счастья, Вершинин подогнул колени и просто повис на нем, как дитя.       — Какой же ты приставучий! — возмутился Сережа, обхватывая юношу в ответ, чтобы скинуть его со своей шеи. — Слезь уже! — проворчал он с нежностью.       — Ты лучший! — Павел прижался губами к его лбу, и Костенко закатил глаза, изображая притворное недовольство. Вершинин отстранился, — на улице ждать, да?       — Да, и прибор возьми, — сказал Сергей, направившись в сторону второго этажа.       Под ногами хрустели осколки, он поднимался по лестнице, и его шаги эхом разносились по зданию. Друзья Паши, судя по всему, затаились в какой-то из комнат.       — Эй, сопляки! — крикнул мужчина им, — Выходите, или мы с Пашей в Москву без вас уедем! — он остановился, прислушиваясь к звукам.       В ближайшей комнате послышалась возня и приглушенные голоса.       — Может это ловушка? — спросил забившийся в угол Гоша.       — Я тоже так думаю, этот урод в нас стрелял! — согласилась Настя.       Леша тяжело вздохнул и посмотрел на разряженный пистолет в руках.       — Но вы же слышали его разговор с Пашей? — вдруг подала голос Аня, по ее щекам стекали горькие слезы. Она расплакалась еще с момента, когда этот псих обещал пристрелить Вершинина. — Если они смогли договориться…       — Анька, ты не поверишь, но я впервые с тобой согласен, — отозвался Горелов, — у нас нет выбора. Или что, вы предлагаете пешком идти? Тачка-то наша сдохла.       — Моя тачка! — вмешался Гоша.       — Бля, Патрищев, завали! — огрызнулся Леха.       — Я Петрищев!       — Меня не ебет!       — Так, а ну заткнулись оба! — шикнула на них Настя, — надо что-то делать.       — А что делать? — Горелов поднялся на ноги и развел руками, — пойдем. Убьют так убьют. Пашка наш там, снаружи. — Он направился к выходу первый и, на удивление, даже не получил пулю в лоб. За ним потянулись остальные.       — Ну наконец-то, я уже думал вас силой вытаскивать, — съязвил Костенко, пропуская ребят вперед, чтобы, как собака-пастух, контролировать овец.       Леша скорчил лицо и передразнил Сергея про себя, он взял Настюху за руку и осторожно повел ее вниз по лестнице. Там, сзади, Аня шла, утирая слезы. Боль от предательства и измены тяготило ее сердце. Гоша шел рядом, поддерживая ее взглядом.       — Анька, — Горелов оборачивается, чтобы разрядить обстановку, — с Пашей не получилось, может быть с Гошанчиком попробуешь?       Гоша краснеет, отводит взгляд в сторону. Леша улыбается во все тридцать два зуба, а Аня недовольно фыркает.       — Да иди ты, — она отворачивается от ребят.       Настя не может сдержать смех. Надо же, Антонова впервые кого-то послала! Они с Лешей ржут на пару.       — Слушай, — Настя сильнее сжимает его руку, — ты что, так просто примешь то, что Паша геюгой оказался?       — Ну, — Леха усмехается, — подумаешь там… с мужиком целовался. Если этот лысый нас до дома довезет, клянусь, я забуду все, что видел!       — Даже то, как он Игоря убил? — спросил Гоша.       — А за это ему вообще отдельный респект! — воскликнул Горелов.       — Так! А ну цыц! — прозвучал командный голос Сергея, который плелся позади. Леша нехотя заткнулся.       Они выходят на улицу, а там – Паша в белом плаще, тяжело дышит, вытирает слезы с опухшего лица и держит в руках прибор, а точнее, что от него осталось.       — Твою мать! — выругался Костенко вслух. Он хотел, чтобы ему не пришлось выбирать, и Паша решил осуществить его желание. Теперь ему действительно ничего не оставалось, кроме как отвезти этих детей обратно. Прибор уничтожен. — Вот ни на секунду тебя одного нельзя оставить! — он хватает Вершинина под руку, и юноша швыряет сломанный прибор на асфальт. Сережа ворчит, но они идут к машине. Вместе.       Друзья смотрят на него странно, но Паша знает – они рады. И не только они, но и Зона тоже. Теперь ей незачем держать их здесь.       — Паша сядет на переднее, — Костенко смотрит на ребят и останавливается у двери автомобиля, — остальные назад, но все не поместятся. — он глянул на Гошу, — очкарика можно в багажник.       — А что меня-то сразу?! — возмутился Петрищев, но его мнения уже никто не спрашивал.       — Судьба у тебя такая, Гошан, — Горелов похлопал его по плечу и с видом победителя отправился к задним сидениям вместе с девочками.       Чуть позже Гошу загрузили в багажник. Сергей сел за руль, рядом с ним расположился Паша. Мужчина провернул ключ зажигания, и автомобиль завелся, яркий свет фар осветил дорогу.       Перед тем, как тронуться с места, Сережа взглянул на Вершинина, их взгляды встретились. Юноша улыбнулся, и в этой улыбке было абсолютно все – и благодарность, и обещание, что отныне все будет по-другому. В глазах Сергея мелькнуло что-то похожее на нежность, на принятие этого самого обещания. Он опустил ручник, дернул рычаг передач в режим движения вперед, и автомобиль наконец двинулся.       До Москвы – тысяча километров. А следом за ней – абсолютно новая жизнь.