Мария и Тень

      Даже не открывая глаз Мария точно могла сказать — она не в больнице. И даже не в Москве. Корабль покачивался на волнах, в каюте слабо пахло лимоном, почти не перебивая тяжелый дух соли и рыбы, а снаружи слышались голоса матросов: этот странный «дубляж» накладывался на обычную речь, превращаясь в неразборчивую какофонию. Мария осторожно приоткрыла один глаз — в каюте царил полумрак, но она могла разглядеть силуэт девушки, сидевшей на узенькой лавочке сбоку, опираясь на стену. Судя по неподвижности и тому, как безвольно свесилась ее рука — девушка спала. Мария осторожно перевернулась на спину, скривившись, когда тупая боль плеснула в голове, проваливаясь в желудок и сворачиваясь там раскаленным камнем.       Пока она спала, чужая жизнь раскручивалась перед ее глазами, словно фильм ускоренный в два раза. Инфанта Мария Исабель де Ибре и Орлин, пятая дочь короля Великой Гранады, это только звучит красиво, а по факту — ценный ресурс, с помощью которого укрепляется положение короны. Ее везли на Южный Материк, в Майранию — одну из колоний Великой Гранады, как невесту для сына наместника. Мария даже видела во сне помолвку: самой Марии Исабель, или, как ее ласково называли в семье, Марибель, тогда исполнилось тринадцать лет, и она стояла перед алтарем рука об руку с поверенным ее жениха — полным, одышливым старым грандом, который от имени Федерико Майранского клялся ее любить, беречь и защищать, и надел на палец кольцо… И вот спустя пять лет с той помолвки, которую иначе как фарсом, Мария бы не могла назвать — ну какая свадьба в тринадцать лет?! — Марибель отправлялась к своему настоящему супругу. Мария приподняла руку — вот и оно, помолвочное кольцо с майранским изумрудом, рядом с семейным перстнем с изображением вставшего на дыбы льва в короне. Ситуация — глупее не придумаешь, мало того, что она попала черт знает куда, так еще и замужем оказалась! «Без меня меня женили», вот уж точно.       Раздался громкий звон колокола, и девушка, встрепенувшись, выпрямилась, сразу находя взглядом Марию.       — Ваша милость! Вы очнулись? — девушка поднялась с лавочки, подходя к койке. — Вам стало дурно во время визита доньи Констанции, даже нюхательные соли не помогли… Вы даже пропустили вечернюю мессу!       Судя по голосу девушки — и тому, что Мария поймала из памяти самой Марибель, пропуск вечерней мессы был явной катастрофой.       — Я… мне уже лучше, — осторожно произнесла Мария, ни капельки не уверенная в собственных словах. Нет, ну если сравнивать ее состояние с покойником, то ей и правда гораздо лучше, чем ему!       — Тогда мы успеваем к утренней мессе! — на лице девушки проступила робкая улыбка. — Сиятельная сеньорита, вы сможете встать?       Мария неуверенно пожала плечами, и попыталась откинуть одеяло. Зря — от первого же движения боль в желудке вспыхнула, как факел, и Мария, охнув, прижала ладонь к животу. В глазах девушки мелькнуло понимание, и она, не говоря ни слова, шагнула к тумбочке, стоявшей возле койки, и вытащила из нее… Горшок. Белоснежный, расписанный золочеными розами и пионами, и уж точно не цветочный. Поставив горшок на низкий табурет, девушка помогла Марии встать — боль словно вгрызалась в каждую клеточку, и действительно, очень хотелось в туалет, но… не так же!       — Я помогу вам, сиятельная сеньорита, — прощебетала девушка, словно ничего из ряда вон выходящего не происходило, словно это было в порядке вещей: усаживать взрослую девицу на горшок!       — Я… я бы хотела остаться одна! — Мария понимала, что звучит слишком испуганно, слишком близко к истерике — и, что еще хуже, это был не ее настоящий голос! — но ничего не могла с собой поделать.       — Конечно, ваша милость! — девушка, коротко присев в реверансе, вышла из каюты, и Мария уставилась на ночной горшок со смесью ужаса и отвращения.       Как оказалось, прабабушкины панталоны даже снимать не приходилось — они были незастрочены между ног, и Мария, проиграв битву со своим-чужим телом, уселась на этот импровизированный унитаз, испытывая желание расплакаться от унижения. И не то, чтобы она была такой трепетной — всякое случалось в жизни, и отключения воды на несколько дней, и ремонт, когда вместо унитаза было ведро с песочком, и походы «в кустики» на природе, но эти золоченые розаны почему-то ее убивали. Боль в желудке стихла, и Мария, выдохнув, осторожно поднялась, тут же закрывая горшок крышкой. В каюте наконец-то никого не было, сквозь ставни начали пробиваться лучи солнца, отражаясь от блестящей серебряной пластины над столом, и до Марии с опозданием дошло, что это — зеркало. Судя по тому, в каком месте она оказалась, настоящие, стеклянные зеркала были довольно ценными, и потому логично, что на корабле, в каюте капитана (а это, скорее всего, была именно она), будет висеть не дорогая безделушка, а вполне надежный металл…       Мария на подкашивающихся ногах подошла к зеркалу и уставилась на перепуганную, бледную девушку в отражении. Это была не она! Не ее нос, не ее губы, не ее глаза, это было чужое тело, чужая жизнь! Мария недоверчиво дотронулась до щеки — отражение повторило ее жест. Она опустила взгляд, дотронулась до ключиц, положила руки на живот: несмотря на нижнюю рубашку, по длине вполне подходящую на роль обычного летнего платья в ее мире, можно было понять, что инфанта Марибель слишком худая. Мария вспомнила слабый уксусный привкус во рту, обрывки своего сна… и ей захотелось немедленно позвонить родителям Марибель, вызвать их на разговор, прочитать лекцию об ужасах анорексии, дать контакты хорошего психолога, но все это осталось в ее прежнем мире. А в этом она оказалась в теле девочки, которая пила уксус, и слава всему, что только можно, — разбавленный, чтобы оставаться стройной и бледной. Вот, значит, о каких ухищрениях говорил тот врач…       Дверь каюты приоткрылась, и Мария резко обернулась, краем глаза уловив как девушка в зеркале повторила ее движение.       — Ваша милость, нужно торопиться, скоро отец Игнасио начнет читать молитвы! — торопливо проговорила ее служанка, поставив горшок в тумбочку.       Подведя ее к фарфоровому тазу, девушка взяла в руки кувшин, и Мария, сообразив, что от нее требуется, подставила ладони, умывая лицо. Потом последовал набор для чистки зубов: щетка с костяной ручкой, украшенной изящной резьбой, и чудовищно жесткой щетиной и зубной порошок, который выглядел почти так же, как в детстве — разве что на вкус был каким-то странным. Девушка с поклоном подала ей флакончик, жидкость в котором резко пахла лимоном, и Мария прополоскала рот, который резко защипало, и торопливо сплюнула чуть порозовевшую воду в таз — кажется, она с непривычки расцарапала себе десну слишком жесткой щетиной.       После того, как девушка обтерла шею и подмышки Марии смоченной в лимонной воде тряпицей, она распахнула сундук, вытаскивая новое платье, нежного зеленого цвета, и принялась быстро, как куклу, переодевать Марию — та лишь поднимала руки и послушно переступала ногами, с каждой секундой все глубже проваливаясь в ощущение нереальности происходящего.       Она обожала КомикКоны, все эти косплей-пати, восхищалась мастерством косплееров, фотографировала особенно потрясающие, а в старших классах и сама какое-то время участвовала в ролевках, выезжая на природу в «аутентичных» платьях, но всегда это оставалось игрой, после которой неудобные, хоть и красивые наряды, прятались в шкаф или выставлялись на продажу. А теперь она сама превратилась в такого косплеера, только сроков игры никто не называл, и правил тоже не выдали… И, самое худшее — здесь не будет никаких выговоров от мастера игры, и никто домой не отправит за грубое нарушение — либо монастырь, либо смерть… Сошедшая с ума инфанта это неприятность, но не слишком большая. В придачу к ее руке, Федерико ждал титул маркиза, дарованный королем Великой Гранады, и случись с ней что на корабле — кто знает, может, этот ее ни разу не виденный муж вздохнет с облегчением?       — Садитесь, ваша милость, — девушка подвела ее к табурету, который поставила перед тем самым столиком с зеркалом. — Вы хотите косу или просто пучок?       — Я… — Мария запнулась. А как правильно? Они ведь идут на мессу — в голове что-то крутилось о непокрытой голове и прическах, но что из этого покажется слишком пышным и неуместным? Она взглянула на девушку, с ужасом понимая, что не помнит, как ее зовут. Девушка снова склонилась:       — Тереса, ваша милость. Доктор Гонсало предупреждал, что вы можете забыть о каких-то мелочах из-за удара головой…       — Косу, — пробормотала Мария, морщась от ощущения деревянного гребня, прочесывающего ее волосы. Вот почему она обожала короткие стрижки — легко, удобно, быстро! А у бедной Марии Исабель волосы опускались до пояса, хоть и казались тусклыми, безжизненными и ломкими. С другой стороны — ничего удивительного, с этими-то уксусными мучениями. Мария смотрела на свое отражение, и на пару секунд ей стало безумно жалко эту несчастную девочку в зеркале, захотелось ее обнять, утешить, помочь…       Тереса закрепила на ее голове белый кружевной платок — мантилью, как наконец-то вспомнила нужное слово Мария, и помогла ей встать. Корсет туго сдавил грудь, мешая нормально дышать, желудок слабо ныл от голода, голову тянула строгая коса — Мария чувствовала себя замурованной заживо в самой себе… что, впрочем, полностью соответствовало реальности.       У каюты ее поджидала донья Констанция — дальняя родственница со стороны матери, выполняющая роль дуэньи, как теперь знала Мария. Смерив ее строгим взглядом, донья благосклонно кивнула, беря Марию под руку и ведя в корабельную часовенку — небольшое помещение, где стояла деревянная фигура Святой Девы. Мария заметила стоявшего у алтаря человека и невольно вздрогнула — он выглядел как Фролло из диснеевского мультика. Сухое, суровое лицо, на котором выделялись черные, внимательные глаза, белело в полумраке часовни, вызывая ассоциации с призраками и прочими ужасами. Мария послушно шагала рядом с доньей Констанцией, понимая, что не знает, как в этом мире молятся, что вообще здесь творится с церковью — и не сожгут ли ее прямо на месте, если она ошибется? Хотя, нет, никто не разрешит жечь ведьму на корабле — скорее, просто швырнут за борт. «И бушующая пучина поглотила ея. Все. Конец». Марию затрясло, и донья Констанца, почувствовав это, бросила на нее строгий и неодобрительный взгляд.       Краем глаза следя за своей дуэньей, Мария встала на колени, складывая руки перед подбородком и опуская голову. Отец Игнасио начал читать молитву, и вдруг ее левая рука сама двинулась в крестном знамении, а с губ сорвалось «Амен». Марию прошибло холодным потом, несмотря на то, что в часовне уже было достаточно душно из-за свечей и людей: кроме них с доньей Констанцией она заметила того мужчину, который ее отнес в каюту, врача — Гонсало, еще одного худощавого и слегка щеголеватого на вид мужчину…       Текли слова молитвы, и Мария, чувствуя себя как на педсовете, нырнула в размышления, позволяя телу жить своей жизнью. Это было странно — какие-то жесты и движения, видимо, настолько глубоко застряли в памяти, что от нее не требовалось никакого контроля. Но в разговорах такое вряд ли получиться, а вечно прикидываться амнезийной девицей, как из бразильской мелодрамы, у нее не получится. Она, в конце концов, не театральное училище заканчивала!       Месса закончилась очередным «Амен», и Мария поняла, что не чувствует собственных ног. Вряд ли инфанта будет с кряхтением ползать на карачках, тем более что донья Констанца, несмотря на возраст, довольно легко поднялась на ноги, склоняясь к руке священника и целуя перстень. А ей-то что нужно делать?! Паника взвилась внутри, и желудок немедленно отреагировал мучительным спазмом, от которого на глазах выступили слезы. Мария проморгалась и увидела перед лицом сухую мужскую ладонь с крупным перстнем — видимо его надо было целовать… Внутри пожарной сигнализацией взревела мысль о дезинфенкции, о СанПине, о всех болезнях, передающихся через слюну, и Мария с ужасом поняла, что не сможет поцеловать это кольцо, даже если ее и правда швырнут в море. Она зажмурилась, наклоняясь к руке и целуя воздух над перстнем и, кажется, все сделала правильно, потому что рука теперь легла ей на голову.       — Дочь моя, вчера ты пропустила вечернюю мессу, — в голосе священника слышалось осуждение, и Мария невольно поежилась, тут же рассердившись на себя за эту реакцию.       — Я была больна, ваше преподобие, — произнесла она, и рука на ее голове дрогнула.       — Твоя гордыня и твое тщеславие довели тебя до этой болезни, лишив благословения господнего на целую ночь, — теперь в голосе отца Игнасио звенел металл. — Поддаваясь дьявольскому искушению, ты, подобно Еве, отринула благодать ради телесного и мирского. И, так же как Ева, в муках и страданиях находишься отныне.       — Прости меня, святой отец, ибо я согрешила, — слова выскользнули изо рта сами по себе, и Марии снова стало страшно… но, кажется, священника такой ответ устроил.       — Господь суров, но суров он к греху, а не к грешнику. Дабы побороть свою гордыню, ты до конца плавания останешься в своей каюте, читая розарий и моля Господа помочь тебе справиться с дьявольским наваждением и обрести смирение, приличествующее твоему положению.       Мария даже не поверила своим ушам — это «наказание» ощущалось как подарок. Теперь она может… а что она может?! Она все-таки встала с пола — ноги мгновенно закололо иглами, но кривляться и шипеть под взглядом отца Игнасио совершенно не хотелось, и Мария, стиснув зубы, побрела вместе с доньей Констанцией, которая крепко держала ее за руку, к выходу из часовни.       Солнце уже окончательно поднялось, и Мария впервые увидела раскинувшееся вокруг море. Оно было повсюду, куда хватало глаз, и это оказалось страшно: они пару раз в детстве ездили в Сочи, «для иммунитета», но даже там всегда были видны берега, были катера и яхты, была толпа детей и родителей, продавцы разносили горячую кукурузу и пахлаву, а тут было только море и небо… и их корабль. Жуткое ощущение оторванности ударило в сердце, и Мария всхлипнула. Почему-то вот сейчас, глядя на полоску горизонта, она окончательно поняла, что ее мама и сестра, ее коллеги, Андрей со своими стикерами и бывший муж, остались где-то далеко. А она здесь — одна.       — Что такое, дитя мое? — с несколько фальшивой любезностью произнесла донья Констанция, и Мария, борясь с простым желанием расплакаться, пробормотала:       — Я думаю о семье.       Донья Констанция мягко похлопала ее по ладони, одаряя чуть более теплой улыбкой:       — Я уверена, дитя мое, это лишь временные затруднения, и твои царственные родители в полной безопасности.       Мгновенно протрезвев, Мария напряглась. Что за затруднения?! О чем сейчас говорит ее дуэнья? И память Марибель не могла помочь — из девочки растили идеальную жену, она знала этикет, грамоту и счет, умела ездить верхом в дамском седле, рисовать, музицировать, учила фамильные гербы и родословную каждого знатного рода Великой Гранады, знала свои обязанности и как хозяйки светского приема и как гостьи, но все, выходившее за границу «женского» круга, от нее отсекали. Все, что она знала — так это что какой-то полководец из союзной Галлии получил разрешение разместить своих солдат на землях Великой Гранады, дабы совместными усилиями захватить Португесс… И что отец, Карлос Третий, неожиданно заторопился с ее браком с Федерико, отправляя Марибель в колонию, едва ей минуло восемнадцать.       Каюта теперь казалась почти родной, и Мария рассеянно села на застеленную кровать, секундой позже сообразив, что она ее не заправляла. И… пользуясь одиночеством, она открыла тумбочку с ночным горшком — он был уже чист и вымыт, на расписном боку еще блестели капельки воды. Оглушенная, она закрыла тумбочку, глядя в пустоту. Раздался короткий стук в дверь, и внутрь прошел доктор Гонсало, глядя на нее с заботой:       — Сиятельная сеньорита, отрадно видеть вас в добром здравии. Я распорядился подать вам к завтраку рыбный бульон и сухари — в следствии разлития желчи, ваш организм требует самой нежной пищи, хотя бы в первое время. И я настойчиво повторяю, что вашем положении будущей маркизы, вам надлежит думать не о красоте, которой вы и так одарены, благодарение Господу, а о здоровье и необходимости подарить миру здорового сына…       Мария чуть не хлопнула себя по лбу. То есть, мало ей ежегодных нотаций от гинеколога в женской консультации, так ее еще и в этом мире доставать будут?! Высказать все это в лицо доктору Гонсало помешала Тереса — в руках у девушки был поднос с тарелкой, накрытой серебряной крышкой, корзиночкой с несколькими кусочками высушенного хлеба и серебряным кубком — тоже под небольшой крышечкой.       — Ваша милость, ваш завтрак, — Тереса склонилась в поклоне, поставив поднос на небольшой стол, и доктор Гонсало строго кивнул:       — И больше никаких «микстур», сиятельная сеньорита! Ты слышала? Отвечаешь за здоровье ее милости, — добавил он, глянув в сторону Тересы, и та закивала, отступая к стене.       Убедившись, что на подносе только одна ложка, и не нужно мучительно гадать, что к чему, Мария принялась за еду — рыбный бульон был практически прозрачным и несоленым, что сейчас ощущалось как благословение. В кубке оказалось разбавленное до бледно-розового цвета вино, и Мария осторожно пригубила его: она понятия не имела, как это тело отреагирует на алкоголь, да еще и в таком состоянии. Но вино оказалось действительно легким — на языке осталась кисло-сладкая терпкость, и даже желудок повел себя смирно.       — Сиятельная сеньорита желает чего-то еще? — поинтересовалась Тереса, забирая поднос с опустевшей тарелкой, и Мария машинально отозвалась:       — Пожалуйста, можно я побуду одна?       Еще не договорив, она поняла, что ляпнула что-то не то: в глазах Тересы читалось удивление, она даже замерла, не донеся крышку к кубку.       — Да, ваша милость, — отмерла девушка, но в ее голосе слышались растерянность и недоумение, и Мария мучительно гадала: что не так?!       Оставшись в одиночестве, она подошла к столику, уже не глядя на свое отражение. В выдвижном ящике обнаружилась тонкая стопка бледно-желтой бумаги, чернильница с завинченной крышечкой, перо — Мария уставилась на него, как баран на новые ворота, слабо представляя, как им вообще писать, — и бархатный мешочек в котором лежал молитвенник и тот самый розарий, который ее обязал читать отец Игнасио — правда, как это делать, Мария понятия не имела. Открыв молитвенник, она нашла сложенный лист бумаги и аккуратно развернула его, чувствуя угрызения совести — не хотелось читать чужие письма… Хотя, наверное, это и не совсем чужое.       «Мои дражайшие отец и матушка, нахожусь в неустанных молитвах о вашем здравии, а так же в молитвах о моих братьях и сестре. В первый день с моего отплытия не случилось ничего дурного, небо ясное и море кажется необычайно синим. Капитан Серхио обещает, что уже через полторы недели мы достигнем берегов Майрании, прибыв в Санта-Хосе-дель-Мар. Донья Констанция жаловалась на небольшое недомогание, связанное с переменою ветра, как сказал доктор Гонсало, но к сегодняшнему утру уже почувствовала себя гораздо лучше.       Писано в день святой блаженной Катерины Алипранди, 21 сентября, 1809 года с Рождества Христова…       Мои дражайшие отец и матушка, ежедневно молюсь о вашем здравии и благополучии. Сегодня днем мы видели морского кита, белоснежного, будто голубка Святой Девы Марии, и капитан Серхио сказал, что это есть доброе предзнаменование, и что наше путешествие пройдет успешно, а отец Игнасио сказал, что он впадает в ересь, подобно язычникам, и читал нам проповедь о вреде суеверия.       Писано в день почитания архангелов Микаеля, Рафаэля и Габриэля, 29 сентября, 1809 года с Рождества Христова…»       Мария, оторвавшись от письма, покачала головой, невольно чувствуя симпатию к Марибель — умная девочка, понимая, что на корабле нет смысла писать целый ворох посланий, вела путевой дневник в одном письме! Почерк у Марибель оказался очень аккуратным и немного непривычным из-за обилия завитушек, а буквы были абсолютно точно не русскими, а скорее латинскими. Мария уставилась на исписанный лист, снова чувствуя двоение: она одновременно не понимала, что видит и, в то же время, легко могла прочитать письмо. Но теперь у нее были даты и хоть какие-то ориентиры. Через полторы недели с двадцать первого сентября — это уже совсем скоро, если последняя запись от двадцать девятого, то сейчас… октябрь? Мария рассеянно закусила губу, остро жалея, что у нее нет при себе всемогущего гугла, который знает все. Тысяча восемьсот девятый год — была русско-турецкая война, Бонапарт шел по Европе, но в ее мире точно не было ни Майрании, ни Великой Гранады… Хотя, нет, была просто Гранада — провинция и город в Испании. А здесь это целая страна, и… и кто знает, что будет твориться в этой истории и в этом мире?!       Она еще раз перечитала письмо, уделяя больше внимания почерку, и с сомнением повертела белоснежное перо в пальцах. Ей ведь будет необходимо писать родителям Марибель, и вряд ли они поверят, что у их дочери вдруг изменился почерк. Взяв чистый лист, Мария открыла чернильницу, пытаясь вспомнить сцены из исторических фильмов — кажется, нужно обмакнуть перо и… просто писать дальше?       Первая попытка оказалась провальной — она слишком сильно нажала на перо и по бумаге расплылась клякса. Мария хотела машинально оторвать испорченный край, и резко остановилась, глядя на лист с сине-черным пятном.       В этом мире бумага — привилегия знати. Здесь нельзя заскочить после работы в торговый центр или канцелярский магазин, чтобы купить пачку бумаги для принтера. Здесь даже принтера нет! Она отложила перо, чувствуя, как начала дрожать рука, и в каюту вплыла донья Констанца с семенившей позади Тересой.       — Марибель, дитя мое, что… — заметив письмо, чернильницу и молитвенник, голос доньи заметно потеплел. — Ты пишешь родителям, голубка?       — Да, донья Констанция. И… — в голове всплыла недавно прочитанная строчка, и Мария в порыве вдохновения добавила: — И хотела помолиться об их здравии.       На лице Тересы промелькнуло облегчение, а донья Констанция ощутимо подобрела и, подойдя к столу, ласково дотронулась до ее руки:       — Мы будем молиться об этом вместе, дитя мое.       Встав на колени перед деревянным распятием вместе с доньей Констанцией, Мария снова сложила руки под подбородком, чувствуя, как спину начинает жечь от страха. Это не месса у отца Игнасио, когда нужно лишь повторять необходимые строчки в нужный момент, здесь нужно действительно говорить вслух… а она ничего не знает! Хотя, нет, благодаря «Сверхъестественному» она может прочитать экзорцизм, но тогда ее точно сочтут умалишенной.       — Pater noster, qui es in caelis… — торжественно начала донья Констанция, и Мария торопливо начала повторять за ней. Нужные слова действительно «включились» в голове и строчку о благополучии и здравии родителей она произнесла сама, чувствуя, как начинают потеть ладони. Каждое ее движение, каждое слово ощущались шагом по минному полю, и она понятия не имела, когда это все «рванет». Закончив молитву, они поднялись с колен, и донья Констанция благосклонно кивнула:       — Отец Игнасио будет рад услышать, что ты вняла его словам, дитя мое.       Мария судорожно кивнула — у нее начинала кружиться голова из-за корсета, а чашка прозрачного бульона и горсть сухарей оказались не слишком сытной пищей для молодого и растущего организма.       — Капитан сказал, что если на то будет милость Божья, мы через три дня прибудем в порт Санта-Хосе, — более светским доном произнесла донья Констанция, и все мысли о физическом неудобстве вымело у нее из головы. — Как твоя ближайшая родственница на этом корабле, я, выполняя напутствие твоей дорогой матушки, должна поговорить с тобой о твоих обязанностях.       Обернувшись к Тересе, донья Констанция махнула рукой и девушка выскользнула из каюты, оставляя их вдвоем.       — Будучи супругой Федерико, дитя мое, на твои плечи ложится долг помочь укрепить связи меж Великой Гранадой и Майранией. А лучший способ для того — рождение наследника, в котором будет течь кровь Великой Гранады и Майрании. И для того, чтобы выполнить свой долг, тебе необходимо соблюдать чистоту помыслов, привечать супруга в каждую ночь, что он захочет провести с тобой, но не допускать нечестивых действий. Суть брака — это чудо рождения новой жизни, и это именно то, чего от тебя ждут твои родители, твой супруг и вся Великая Гранада.       Марии захотелось зарычать от злости, но она лишь опустила голову, пережидая этот взрыв эмоций. Ее свекровь вечно пыталась сунуть нос в ее брак, заводя шарманку о внуках каждый раз, как приходила в гости — а в гости, в последний год их брака, она заходила почти каждый день. Может, поэтому все и закончилось так, как закончилось. И это — в ее мире! А здесь, видимо, каждая собака будет лезть к ней под одеяло и спрашивать: «Ну что? Когда уже?!»       — Я понимаю, донья Констанция, — произнесла она, надеясь, что благородная донья примет дрожь ярости за душевный трепет от осознания величия своей миссии.       — Я понимаю что тебе, как чистой душе, будет нелегко пережить эти моменты супружеской… близости, но я прошу тебя думать о Великой Гранаде, — добавила донья Констанция, и Марии пришлось вгрызться в губу почти до крови, чтобы не взвыть от истерического смеха. Ага, закрыть глаза и думать об Англии. Сочтя свой долг выполненным, донья Констанция удалилась, и в каюту безмолвной тенью проскользнула Тереса — кажется, право на одиночество здесь было только у каких-нибудь отшельников.       — Вам что-нибудь нужно, ваша милость? — спросила она, и Мария, поколебавшись, ответила, следя за каждым словом:       — Ослабь корсет… немного.       Удержаться от «пожалуйста» было чудовищно сложно, но для Тересы, кажется, в этом не было ничего удивительного.