Мария и Тень

      За всю ночь Мария так и не сомкнула глаз, а лишь проваливалась в зыбкое состояние полудремы. Снаружи все время что-то шуршало, шелестело, щелкало и трещало. Иногда она могла различить человеческие шаги — это караульные обходили их стоянку, и каждый раз сердце проваливалось куда-то в пятки. Мария всю свою жизнь провела в городе, разве что в детстве их с сестрой летом старались вывозить к морю, ну или к бабушке на дачу, но… всегда и везде была цивилизация, был привычный городской шум, а здесь все было абсолютно иным. Даже в монастыре и то было проще: толстые стены и надежная крыша приглушали звуки и дарили обманчивое чувство привычности. А эти хлипкие домики в лесу, кажется, могли сложиться даже от слишком сильного порыва ветра, и ничего не заглушали.       Когда из ночной громады леса раздался пронзительный детский крик, не только Мария подскочила в гамаке: донья Констанция завозилась, торопливо бормоча молитву Деве Марии, вскрикнула Тереса, Долорес и Пилар одновременно прошептали: «Матушка Небесная, защити!»…       — Что это было? — дрожащим голосом спросила Мария, выпутываясь из гамака и хватая пеньюар, выглядевший как длинный тонкий халат. К одному детскому воплю присоединился второй, затем третий, их стало еще больше — словно где-то потерялась целая группа первоклашек, и теперь звала на помощь.       — Это просто ветер, — дрожащему голосу доньи Констанции не доставало уверенности и твердости. — Марибель, вернись немедленно!..       Не обращая внимания на дуэнью, Мария распахнула дверь их домика, выглядывая наружу. Детские крики разбавились каким-то заунывным утробным бульканьем и жутким смехом, и на пару секунд она почти была готова поверить в существование каких-то местных нечистых сил. Заметив ее, один из караульных подошел к домику, отдавая честь:       — Сиятельная инфанта, что…       — Что это за крики? Где-то ранен ребенок? — выпалила Мария, и солдат, недоуменно моргнув, неожиданно улыбнулся:       — О, нет, сиятельная инфанта! Это просто обезьяны и птицы…       — Это Мадремонте детяток своих баючит, а они спать не хочут, — раздался тягучий, с ленцой, голос Хосе — повернув голову, Мария увидела, что главный у погос лежит в натянутом меж двух домиков гамаке, надвинув шляпу на лицо. — Что, сеньярита, спугалась?       — Вы говорите с дочерью короля, — в голосе солдата прорезалась сталь, и Мария торопливо замахала рукой:       — Простите, а что за… Мадремона? Она живет здесь, рядом?       За спиной послышалось сердитое шипенье донья Констанции, требовавшей, чтобы она немедленно вернулась в постель и не смела стоять перед солдатней в ночной рубашке, но Мария его проигнорировала. Хосе шумно зевнул, надвигая шляпу еще ниже:       — Мадремонте. Она завезде живет, и детишек у нее полнехонько, бо она матерь всему лесу…       — Просто обезьяны, — твердо повторил солдат, и Мария только ойкнула — донья Констанция втянула ее обратно в домик, шепотом ругая за распутство и своеволие.       — Мне показалось, что где-то плачут потерявшиеся дети! — перебила ее Мария, и донья Констанция сердито поджала губы:       — Ты дочь короля, моя дорогая. Вот и веди себя как дóлжно. Забота о ближнем не должна пятнать твою честь и репутацию.       Утром — если этот серый полумрак можно было таковым назвать, только доктор Гонсало выглядел свежим и бодрым, вслух перечисляя тех зверей и птиц, которых смог расслышать ночью, и Мария предложила ему провести этот день на «королевском» чампане: выбирая между высокодуховным чтением и лекциями о живой природе, она однозначно склонялась ко второму.       После утренней мессы и завтрака из тех же ареп и вяленого мяса (Мария окончательно приуныла, чувствуя, как возвращается резь в желудке, и с тоской вспоминая прозрачные бульоны на корабле), погос первыми забрались обратно в чампаны, вынуждая и всех остальных двигаться живей. Рассветало в Майрании действительно быстро: за одну секунду серость сменялась яркими красками дня; раньше Мария такое только в кино видела и считала художественным приемом. Не было никакого медленного, плавного пробуждения природы — она, кажется, и вовсе не спала. Донья Констанция, измученная бессонной ночью, даже не ворчала, а со скорбным видом уселась на край сундука, следя за Марией и доктором Гонсало с упрямством старого грифа. Хосе снова издал переливчатый зычный крик, и погос одновременно толкнули шестами — лодка, взбрыкнув как живая, сдвинулась с мели и величественно пошла вперед.       — Эти дивные заросли — мангры, — доктор Гонсало, соблюдая приличия, устроился снаружи каросы, и безуспешно пытался перекричать поющих погос. — Над ними, ваша милость, вы можете увидеть сейбу или же хлопковое дерево, да, над которой попугаи. А вот это, видите? Это майранское красное дерево, его древесина настоящее сокровище…       Мария, вытянув шею как жираф, разглядывала буйные заросли, среди которых мелькали яркие перья попугаев и других птиц. За ритмичной песней погос птичьи голоса были почти не слышны, но она смогла уловить какой-то резкий вопль, напоминающий ослиный крик.       — А кто это? — громко спросила она, и доктор Гонсало, нахмурившись, растеряно покачал головой:       — К сожалению, ваша милость, не могу разобрать…       — Та крикунец то рогатный, — бросил Хосе, не оборачиваясь. — Завсегда тута голосит.       Мария даже закусила губу: внутри неожиданно проснулась маленькая девочка-Машенька, которая зачитывалась книгами Джой Адамсон и Джеральда Даррела, и мечтала уехать в Африку спасать львов и гепардов с носорогами, и сейчас ей больше всего на свете хотелось попросить остановить лодку, взять доктора Гонсало и Хосе, и пойти рассматривать живой мир Майрании. К сожалению, ее ждало только замужество, титул и, если уж сильно повезет, то возможность прогрессивно ввести моду на платья без пяти нижних юбок.       Обед готовили на отдельном чампане, на переносной жаровне, и Мария даже обрадовалась, увидев разваренную чуть ли не до состояния пюре кукурузу с рыбой. Запивать, правда, пришлось разбавленным вином, но Мария прекрасно понимала, что посреди реки чистую кипяченую воду в большом количестве не найти.       С неба лился ослепительно-удушливый солнечный жар, от воды поднималась легкая дымка, видимая даже при свете дня, и вся природа, кажется, притихла — только оглушительно жужжали и звенели какие-то насекомые в зарослях по обе стороны реки. Мария, вяло обмахиваясь веером, сидела у входа каросы, слыша, как шуршат и возятся служанки доньи Констанции, раскрывая ширму, чтобы спрятать свою хозяйку от посторонних глаз. Увы, туалетных кабинок на чампане не было, как и возможности уединиться…       Доктор Гонсало, слегка подрастерявший энтузиазм после сытного обеда, вдруг подпрыгнул и невольно шевельнул рукой, будто хотел похлопать ее по плечу:       — Смотри…те ваша милость, вон там, на берегу!       Мария вгляделась, но видела лишь спутанные корни и стволы мангровых зарослей с какими-то обломками бревен… Одно бревно вдруг шевельнулось, и Мария потрясенно ахнула, стиснув веер: это был крокодил! То есть, кайман. Настоящий, живой, и не за стеклом или за решеткой в зоопарке!       — Дождь будет, — сообщил Хосе, шмыгнув носом и сплюнув в реку. Доктор Гонсало недоверчиво глянул на него:       — Вы уверены?       — Знаю, — буркнул Хосе, и рявкнул что-то остальным гребцам на их странном языке.        Мария задумчиво покосилась на небо — тот клочок, который она видела из своей каросы, был ясным и пронзительно синим, и даже ветра никакого не было. И все-таки, Хосе не ошибся — через какое-то время резко потемнело, будто кто-то выключил солнце, а на крышу каросы с грохотом упали капли дождя, рождая внутри гулкое эхо.        Доктор Гонсало, охнув, перебрался под навес, многословно рассыпаясь в извинениях, донья Констанция, выглядевшая совсем несчастной и измотанной, даже не ругалась и не бормотала о приличиях, держась в сидячем положении исключительно из упрямства, а Мария, забыв обо всем и всех, заворожено смотрела на серую стену ливня, закрывшую весь мир. Река, такая мутная и бурая, вспенилась, отливая серебром и медью — теперь Мария понимала, почему ее прозвали Маравилла! Дождь приглушил все краски и звуки, даже голоса погос были почти неразличимы в этом шуме. А затем дождь резко, будто кто-то повернул невидимый рубильник, выключился, а сизая, сумрачная темнота спустя пару мгновений рассеялась, вновь открывая синее, словно посвежевшее и умытое небо.       — Ваша милость, вам лучше остаться здесь, — торопливо произнес доктор Гонсало заметив, что Мария сделала шаг к выходу из каросы. — Палуба мокрая, вы можете поскользнуться и упасть в реку.       — Да, конечно, — с грустью согласилась Мария. Она заметила вымокшего насквозь капитана Рубио, который одной рукой пытался отжать край мундира, а затем донья Констанция с жалобным стоном увела ее вглубь каросы. Одного взгляда на свою надзирательницу хватило, чтобы у Марии пропало всякое желание сопротивляться: донья Констанция казалась нездорово бледной, а на висках у нее выступили крупные капли пота.       — Донья, с вами все хорошо? — спросила Мария, чувствуя слабые угрызения совести, и ее дуэнья выдавила блеклую улыбку:       — Мне немного нездоровится, дитя мое. Но со мной все в порядке. Просто… эта грубая пища…       Мария понимающе кивнула, смиренно садясь рядом. Солнце снова шпарило с прежней силой, и очень скоро воздух превратился в расплавленное желе, пропитав влагой не только одежду, но и вообще все на свете — Мария могла поклясться, что если постараться, можно будет отжать молитвенник и из него вытечет не меньше стакана воды. Доктор Гонсало, попросив поставить ширму, осмотрел донья Констанцию и, подтвердив ее собственные слова, посоветовал обеим сиятельным персонам исключить вяленое мясо и есть разваренную кукурузу.       — И, сиятельная донья, я прошу меня простить… но вам необходимо избавиться от корсета и нижних юбок. Оставьте одну, или две… Но не больше. Могу поклясться, что это ни капли не замарает вашей чести, но спасет вашу жизнь и поможет исполнить долг перед Его и Ее Величествами, — патетично произнес доктор Гонсало, и донья Констанция с видом великомученицы кивнула.       Из-за дождя они прошли меньше, чем планировалось — так вечером сообщил капитан Рубио, успевший сменить мокрую одежду на сухую. На этот раз никаких домиков не было — лишь клочок земли, который расчистили погос, орудуя тяжелыми мачете. Марии и остальным женщинам для защиты от оживившихся комаров пришлось замотаться в вуали, так, что она себя ощущала торшером в тюле. Для нее и доньи Констанции солдаты соорудили шатры, устлав землю целой кучей циновок, а Хосе, ворча что-то себе под нос, щедро обтерся той самой мазью из тыквы. Мария проследила за тем, как заветный местный «фумигатор» прошел по рукам всех погос, и, подхватив доктора Гонсало в качестве моральной поддержки, смело шагнула к Хосе.       — Прошу прощения, сеньор Хосе, не могли бы вы поделиться этим средством со мной и с доктором Гонсало? — попросила Мария, понимая, что все в лагере как-то уж слишком пристально смотрят на них. Хосе чуть прищурился одним глазом, перекатывая толстую сигару из одного уголка рта в другой.       — Вонять будет, сеньярита, — буркнул он, и Мария пожала плечами:       — Зато комаров отпугнет… да?       — Пуганет, — согласился Хосе и протянул тыквочку доктору Гонсало, у которого моментально загорелись глаза.       — Потрясающе, — пробормотал он, растирая между пальцами желто-зеленую вязкую массу; Мария внутренне содрогнулась — слишком это было похоже на сопли. — Текстура практически однородная!       Он торопливо намазал себе шею и с сомнением покосился на Марию. Бесстрашно стянув тонкие перчатки, она подцепила антикомариную соплю и растерла по запястьям, а затем и по шее с затылком — вонь была ужасной, но терпимой, а по сравнению с перспективой слечь от болотной лихорадки так и вовсе не казалась проблемой. Мария вернула тыквочку Хосе, машинально сказав: «Спасибо» и, кажется, даже само небо Майрании перекувыркнулось, когда в ответ раздалось не хмыканье, а: «На здравье, сеньярита».       Когда Мария вернулась к шатру, донья Констанция встретила ее мученическим стоном:       — Марибель, несносная ты девчонка, что ты творишь? А если твоя кожа покроется пятнами? А если этот запах не исчезнет?! Как ты могла вообще на такое решиться?       — Я думала о моем долге перед Великой Гранадой! — моментально отозвалась Мария, возводя глаза к потолку. — Я хочу сберечь свое здоровье, чтобы прибыть в столицу и стать покорной и послушной женой моему сеньору-мужу.       — Но этот запах… — донья Констанция прикрыла глаза и откинулась на сундук, который выполнял роль импровизированной кровати. Кажется, только плачевное состояние не позволило дуэнье хищным коршуном выклевать ей мозг. Мария предложила и служанкам попросить мазь, но Тереса так отчаянно замотала головой, что у нее даже выбился локон из прически, а Долорес и Пилар, покраснев, пробормотали что им лучше так.       Костер, который удалось развести с пятой попытки, не столько горел, сколько чадил, давая больше дыма, и Мария легла спать под почти нестрашное потрескивание веток. Снова завопили дети… то есть, обезьяны — на этот раз она уже не стала вскакивать с постели, а лишь вздрогнула, распахивая глаза и чувствуя, как колотится сердце. Голоса солдат и погос постепенно стихали, можно было различить только поступь часового…       Гулкий, отрывистый рык расколол ночное спокойствие. Истошно завизжали обезьяны, и донья Констанция, ахнув, зашептала молитву.       — Сиятельная инфанта, сиятельная донья! Вам стоит выйти из шатра! — раздался голос капитана Рубио, и Мария, дождавшись, пока служанки накинут поверх ночной рубашки платье, высунулась наружу.       Гулкий рык словно «гулял» вокруг их лагеря, напоминая, почему-то, о никак не желавшем заводиться автомобиле… и это было страшно, до вставших дыбом волос. Никакие книжки и фильмы не могли передать весь ужас услышать такой рык глухой ночью в диком лесу. Мария машинально прижалась к донья Констанции и та, приобняв ее, дрожащим голосом пробормотала:       — Тише, тише, голубка, Господь сохранит нас…       Солдаты, разом проснувшись, окружили их лагерь, а капитан Рубио, подбросив веток в огонь, отошел к зарослям, держа руку на мече… или шпаге, или сабле — в голове у Марии все перепуталось, она бы сейчас и чайную ложку с вилкой не отличила друг от друга. Еще один гулкий рык, и еще — словно зверь перемещался вокруг них невозможными скачками, оказываясь то справа, то слева за считанные секунды. Сеньор Алонсо вертел головой из стороны в сторону, сжимая тонкий стилет, который выглядел не опасней пластмассового ножа в детском кафе.       — Я с-слышал, — у доктора Гонсало стучали зубы, но он отчаянно храбрился, вертя головой по сторонам. — Ч-что я-ягуары не нап-падают на л-людей… если эт-то, к-конечно не с-старый, з-злобный и р-раненый зверь…       — Тогда давайте будем надеяться, что это очень молодой, здоровый и веселый ягуар! — вырвалось у Марии, и один из солдат издал фыркающий смешок. Со стороны погос раздались покашливания, а потом они заголосили одновременно, мешая гранадский и местный языки, так, что Марии удалось разобрать лишь пару слов — о каком-то «дядьке» и «обеде».       — Что они делают?! — в панике спросила донья Констанция — Долорес и Пилар, обнявшись с Тересой, тихо всхлипывали от страха.       — Пугают ягуара, — капитан Рубио вернулся в круг света, и Мария заметила, что напряженное выражение на его лице исчезло. — Нам повезло, сиятельная инфанта, сиятельная донья — зверь, кажется, и вправду был молодым, и этот шум его прогнал.       После такой адреналиновой встряски Мария была уверена, что и глаз не сомкнет, но вместо этого отрубилась и проспала как сурок до самого подъема. Утро было сумрачным — все затянуло густым туманом, в котором мелькали темные человеческие силуэты, и выглядело это довольно жутко. Даже костер не удалось развести, так что завтракать пришлось вчерашней холодной кукурузой. Донья Констанция, бледная и будто бы резко постаревшая за одну ночь, без своего корсета и пышных нижних юбок выглядела непривычно уязвимой, у Тересы и Долорес вокруг глаз четко обозначились темные круги, а Пилар зябко ежилась, даже отказавшись от еды — Марии стало немного неловко за свою утреннюю бодрость после такой богатой на события ночи. С восходом солнца туман несколько рассеялся, и погос заторопились, складывая лагерь — сегодня требовалось пройти больше, наверстывая вчерашнюю задержку из-за ливня.       Перед тем, как спрятаться в каросе, Мария, переборов смущение, спросила Хосе о криках, и тот, пожевав сигару, нехотя ответил:       — Ягуаром то его зовут — так с нашего старого языка, родич он нам. Дядька по крови, ближней всех до солнца. Мы сказали, чоб завтра приходил поесть. Тут мяса оставим, чигуиру мои забили.       Пристать к Хосе с расспросами о том, что такое «чигуира», почему ягуар их родич и как именно на их языке произносится это слово, Марии не дал только скорбный взгляд доньи Констанции.       Через три дня они, наконец, добрались до Хомпоса. Еще дважды они попадали под ливень, который начинался так же резко и внезапно, как заканчивался, а по пути им встречались другие лодки, и Мария не могла не отметить, как погос тут же начинали петь громче, прославляя себя и осыпая «чужих» гребцов насмешками — видимо, это был местный речной этикет, потому что настоящей злости в этих колких и острых песнях не слышалось.       В отличие от Нуэво-Бранко, Хомпос выглядел куда богачей, а местное сарафанное радио заранее сообщило о прибытии инфанты, потому что встречала их вся семья губернатора Хомпоса, главы торговых советов, судья и священник… и это не говоря о горожанах, которые толпились чуть поодаль от элиты, не желая пропустить бесплатное цирковое представление. «Зато хотя бы без пушек и без бронебойного платья!» — утешала себя Мария, пытаясь стоять ровно на твердой земле, хотя ноги у нее предательски дрожали и все еще пытались подстроиться под речной ритм.       Здесь уже обошлось без щекотливых моментов и дипломатической эквилибристики — сиятельную инфанту со свитой пригласил в свой дом губернатор-гранадец, а так как более важной персоны из местного населения не нашлось, предложение можно было принять со спокойной душой.       — Мы пробудем здесь недолго, чтобы закупить провиант и дать погос отдохнуть перед самой тяжелой частью пути, — негромко произнес капитан Рубио, сопровождая верхом открытую карету, в которое везли Марию с дуэньей и служанками. — К слову о них… Сиятельная инфанта, если вы согласитесь дать им несколько реалов это сделает их немного любезней.       — А они не будут слишком рады? — уточнила Мария, и капитан еле заметно качнул головой:       — Сеньор Хосе проследит, чтобы они не ввязывались в драки и к моменту отбытия были трезвыми.       — Поговорите с сеньором Альваро, скажите, что я разрешаю, — Марию немного раздражал местный парадокс: несмотря на то, что женщины могли владеть имуществом и деньгами, управлять этим имел право лишь мужчина — родственник или нанятый рабочий. Но только не сама женщина, ведь это считалось позором и мужским делом, а единственное исключение составляли благотворительность и «расходы на булавки».       Дом губернатора Хомпоса выглядел настоящим королевским дворцом — особенно по сравнению с каросой и домиками-шалашами. Сам губернатор, дон Серхио Агиляр, распахнул двери перед сиятельной инфантой, а его супруга, донья Мерседес Руис с поклонами сопроводила ее в подготовленную спальню, умудряясь даже не морщить нос от ароматов — кайманий жир, конечно, защищал от комаров, но его запашок намертво въедался в ткань платьев.       Местная ванная комната располагалась рядом с кухней, а ванная больше напоминала небольшой бассейн, выложенный каменной плиткой. Мария уставилась на чистую и горячую воду как истинное чудо — в последний раз она купалась по-человечески в монастыре, перед отъездом, а дальше приходилось довольствоваться обтираниями влажной тряпкой. Конечно, ее не оставили в одиночестве даже здесь: Тереса, Долорес и Пилар растирали ее с розовым маслом, стараясь смыть даже намек на антикомариную мазь, тщательно промывали волосы, полировали ногти, так что после купания она даже сама себе стала напоминать человека.       Пройдя в столовую, Мария заняла свое место во главе стола, машинально отметив, что капитана Рубио на обед не пригласили. Донья Констанция, вновь выглядевшая здоровой и полной сил, на этот раз сидела по левую руку от нее, одобрительно осматривая серебряные столовые приборы и картины в позолоченных тяжелых рамах, висевшие на стенах.       — Надеюсь, ваше путешествие по Маравилле проходит легко, сиятельная инфанта, — произнес дон Серхио, пока слуги разносили еду. Мария вежливо улыбнулась, легким кивком отказавшись от «гранадского» супа:       — Благодарю, сеньор губернатор. Вы правы, наше путешествие пока что не выглядит сложным, хотя изменчивость майранской погоды, порой, сбивает с толку, — на этот раз она твердо решила придерживаться темы погоды, чтобы ненароком не ляпнуть чего-то опасного. Донья Констанция позволила себе ласковый смешок:       — Мария Исабель очень скромна — в одну из ночей мы слышали ягуара, бродившего вокруг лагеря. Этот рык был подобен реву самого Врага, но ее высочество — истинная дочь Великой Гранады, и не дрогнула, вселяя мужество в сердца солдат.       Донья Мерседес ахнула на мгновение прижав пальцы к горлу:       — Святая Дева и все ангелы ее… Сиятельная инфанта, вы пример для всех нас. Я лишь однажды слышала рев ягуара, и всю ночь потом молилась, чтобы Всевышний отвел зверя…       — Вера ее высочества — самый надежный и крепкий щит, — произнес отец Игнасио, посматривая на тарелку с дымящимся супом. — Она повергает в бегство даже дикого зверя.       «Вообще-то зверя в бегство повергли вопли погос, и я тряслась, как листик» — мрачно подумала Мария, продолжая вежливо улыбаться в пустоту. Ясное дело, сейчас донья Констанция и отец Игнасио работают над ее публичным обликом — на случай, если вести о слишком вольном поведении за обедом у маркиза Вальехойоса успели дойти и сюда.       — Мы будем молиться, чтобы ваше дальнейшее путешествие так же обошлось без происшествий, — дон Серхио многозначительно возвел глаза к потолку. — Вашей охране не стоит терять бдительности, когда вы отбудете из Хомпоса. Говорят, вдоль берегов то и дело встречаются отряды разбойников, которые не упустят возможности ограбить путешественников.       — Разве городская стража не может с ними разобраться? — напряженно спросил сеньор Алонсо и осекся, натолкнувшись на недовольный взгляд дона Серхио:       — Мои люди делают все возможное, но эти отбросы никогда не задерживаются долго на одном месте, а леса вокруг слишком густы.       — Я уверена, что наша охрана сможет защитить ее высочество, — сурово произнесла донья Констанция, и губернатор, закивав, сменил тему.       Легкий по местным меркам ужин был серьезным испытанием после пяти дней на кукурузной каше и холодных арепах, и Мария благоразумно ограничилась прозрачным рыбным супом и пастеллитас — увы, не такими вкусными, как в доме губернатора Сан-Хосе. Повар дона Серхио, очевидно, питал необъяснимую страсть к специям и щедро сдабривал ими каждое блюдо, за исключением десерта.       Несмотря на предосторожности, в желудке все равно свернулась тупая боль, которую только усугублял корсет, и Мария старалась даже не дышать слишком глубоко и не шевелиться лишний раз. После ужина донья Мерседес предложила гостьям перейти в «дамскую гостиную», где они расположились в низких креслах со множеством подушек. Мария, стискивая зубы, постаралась принять непринужденную позу, чувствуя, как нижний край корсета упирается в тело. После беседы о завтрашнем приеме в честь прибытия инфанты, речь плавно перешла на сплетни, и тут уже донья Констанция развернулась во всю мощь, пересказывая гранадские новости — пусть даже и не самые свежие. Мария кивала в нужных моментах и поддакивала своей дуэнье, стараясь на всякий случай запомнить все эти бесконечные имена с фамилиями. Слуги принесли новую порцию горячего шоколада, и донья Мерседес, проводив их строим взглядом, слегка наклонилась и чуть понизила голос:       — Я почти уверена, что все эти разбойники у нас появились только благодаря донье Хавьере, вдове Лондоньо. Вы знаете, что она сделала? Незадолго до смерти она освободила всех своих рабов!       — Не может быть! Всех?! — ахнула донья Констанция, и донья Мерседес закивала:       — Да. Она и раньше проявляла некую… склонность к безумию, особенно после смерти своего супруга, дона Энрике. Вы представляете, когда мы с мужем прибыли к ней с визитом спустя полгода после похорон, то мы увидели нечто такое… — донья Мерседес прикрыла глаза, покачивая головой, и Марии стало любопытно: что, ну что они увидели, не оргию же с кайманами?! — Нас впустила рабыня, одетая в платье, которое не зазорно носить приличной девушке, провела в гостиную к донье Хавьере, а потом… Господь свидетель моим словам, она села на диван рядом со своей хозяйкой!       — Святые небеса, — донья Констанция с ужасом прижала ладонь ко рту, пока донья Мерседес скорбно кивала, и Мария притихла, глядя на них. Это было бы смешно, если бы не было так жутко. Для людей этого времени прислуга, сидевшая на одном диване со знатной дамой, была потрясением космического масштаба.       — Это просто ужасно, — донья Мерседес разгладила и без того ровную ткань на подоле платья. — И донья Хавьера говорила с ней так, будто они равны! Очевидно, что ее рассудок с годами совсем помутился, потому-то она освободила своих рабов… и что еще хуже, она завещала им свои земли и дома!       — Я не понимаю, почему суд не оспорил это завещание, бедняжка очевидно была не в себе! — возмутилась донья Констанция, и донья Мерседес вздохнула:       — Увы, ее священник, отец Томас, утверждал, что донья Хавьера в полном душевном здравии, и более того, клялся, что таковой была и воля ее покойного супруга. Но, что самое худшее… Говорят, что эти опасные идеи зародились в голове у доньи Хавьеры не просто так, а потому что… — донья Мерседес замолчала, глядя на Марию. — Простите, сиятельная инфанта, мне не следует об этом…       — Нет, прошу, продолжайте, мне очень интересно, — произнесла Мария, стискивая веер. В голове крутилась мысль, что если бы о ее неосторожных словах в доме маркиза стало известно донье Мерседес и донья Констанции, ее бы тоже нарекли сумасшедшей. А сумасшедшая инфанта, выступающая против рабства — существо необычайно хрупкое, и может случайно подавиться оливкой или захлебнуться чашечкой горячего шоколада… ко всеобщему облегчению.       — Говорят, что донья Хавьера привечала у себя в поместье либертадорес, — выдохнула донья Мерседес. Донья Констанция замерла как птичка перед змеей, а Мария невольно напряглась.       — Разве они не были разбиты пять лет назад? — осторожно спросила она, понимая, что вступает на очень тонкий лед. Донья Мерседес скорбно пожала губы:       — Лидеры были убиты, благодарение его превосходительству наместнику, мы с моим сеньором мужем лично присутствовали на казни Хосе Галана, а этот креольский выскочка Антонио Валенсия сгнил в тюрьме, да пребудут их души в вечных муках… Но многие из этих проклятых, прости меня, Господи, либертадорес выжили, и несут свои губительные идеи дальше, подобно гидре из элладских мифов. Равные права у всех людей, вы можете себе представить?!       — Это немыслимо, просто немыслимо, — выдохнула донья Констанция, и Мария машинально, чувствуя себя стеклянным болванчиком, кивнула. Кажется, теперь она знала, о каком Антонио говорил маркиз Вальехойос.