Щенок для Волка

      В далёком-далёком городе, где небоскрёбы царапали ночное небо, словно когти хищника, а улицы дышали дождём, кровью и сигаретным дымом, жил-был король этих ебаных переулков. Звали его Мин Юнги. Он был не просто парнем — он был тенью, что правит всем. Худощавый, но крепкий, как стальной трос, с лицом, выточенным из холодного мрамора, и глазами-лезвиями, которые резали душу на части. Умный, сука, до мозга костей, сильный, как сама смерть, и холодный, как зимний ветер с Ханганга. Юнги возглавлял банду «Чёрные Волки» — стаю безжалостных волков, что держала в кулаке весь южный район. Наркота, бабки, разборки — всё было его. Он не орал, не размахивал руками. Просто смотрел и говорил тихо, почти шёпотом: — Блядь, если ещё раз кто-то из вас, суки, решит меня наебать, я лично вырву тебе яйца и заставлю сожрать их на глазах у всех. И все падали на колени. Потому что знали: этот хладнокровный ублюдок никогда не врёт и никогда не прощает.       А в это время по тем же улицам ходил другой парень — Чон Чонгук. Красивый до боли в груди, с лицом, которое могло бы заставить ангелов плакать от зависти, и телом, вылепленным из стали и огня: широкие плечи, рельефные мышцы, сила, что рвалась наружу в каждом движении. Но внутри него жил ребёнок — упрямый, капризный, с горящими глазами и яростным нравом. Он был сильным, блядь, очень сильным, но иногда вёл себя как пацан, который только что научился драться и теперь хочет весь мир поставить на колени. Его старший брат имел связи с самыми тяжёлыми корейскими бандитами города, а одним из самых близких друзей стал именно Юнги. Через брата Чонгук и попал в этот мир. Их первая встреча случилась в ту ночь, когда луна висела над крышами, как окровавленный глаз, а воздух на заброшенном складе был густым от пота, пороха и напряжения. Банда проводила разборку с чужаками. Юнги сидел в центре, на старом потрёпанном кресле, словно на троне из ржавчины и теней. Чёрная кожаная куртка обтягивала его тело, волосы растрёпаны, в пальцах тлела сигарета. Он слушал отчёты своих волков, изредка кивая или бросая ледяное: — Понял. Дальше. И тогда вошёл он. Чон Чонгук. Взгляды их встретились. В тот миг для Чонгука весь мир исчез. Сердце ёбнулось так, что рёбра чуть не треснули. Этот холодный, безжалостный сукин сын с глазами убийцы был самым красивым и опасным, что он видел в своей жизни. Желание, горячее и первобытное, как огонь в венах, ударило волной. Это было не просто влечение. Это была одержимость, родившаяся в одну секунду, как молния в тёмном небе. С того вечера Чонгук начал искать пути быть ближе. Он стал «своим» в банде через брата, тусовался с ними на разборках, пил с ними в тёмных барах, где воздух пах потом и дешёвым виски. Юнги относился к нему как к младшему брату — спокойно, по-дружески, иногда даже с лёгкой усмешкой: — Не лезь на рожон, Чонгук. Ты ещё зелёный, блядь.       Но Чонгук уже горел. Каждую ночь он лежал в своей квартире, глядя в потолок, и думал только о нём. О его холодных руках на своей коже, о его низком голосе, шепчущем грязные слова прямо в ухо, о том, как он хочет встать перед этим сукиным сыном на колени и отдать ему всё. Он следил за Юнги, как тень. Когда банда шла на очередную разборку в тёмном переулке, Чонгук был рядом — кулаки в крови, глаза горят. Однажды, когда на них напали чужаки, Чонгук разнёс двоих в хлам, а потом посмотрел на Юнги и прошептал про себя: «Я сделаю это для тебя ».       Юнги замечал. Он видел, как этот красивый упрямец смотрит на него слишком долго, как его глаза темнеют от желания. Но Юнги оставался холодным. Он был боссом. Он не позволял себе слабостей. И всё же… иногда, в редкие моменты, когда они оставались вдвоём после драки, в тёмном переулке, где луна освещала их лица, Юнги клал руку на плечо Чонгука и говорил тихо: — Ты, блядь, странный сегодня. Что с тобой? Чонгук только улыбался своей детской, дерзкой улыбкой и отвечал: — Ничего. Просто… Я… я одержим тобой.       Поэзия улиц плела свою паутину. Дождь стучал по асфальту, как сердце Чонгука, когда он видел, как Юнги одним взглядом заставляет врагов падать. Кровь на кулаках Юнги блестела, как чёрный жемчуг. А Чонгук уже тонул. Одержимость росла, как тёмный цветок в бетонной трещине. Он хотел не просто дружбы. Он хотел быть его тенью, его оружием, его тайной слабостью. Он хотел, чтобы этот холодный король улиц посмотрел на него не как на младшего, а как на того, кого можно сломать и собрать заново.

***

      В душном, пропитанном дымом и дешёвым алкоголем баре «Красный Клык», где неоновая вывеска мигала, словно умирающий глаз, а музыка басами била по рёбрам, сидели двое. Чонгук и Чимин. Они устроились в дальнем углу, за старым деревянным столом, покрытым кругами от стаканов и сигаретным пеплом. Вокруг гудела обычная ночная жизнь: парни хохотали, девчонки визжали, кто-то уже лез в драку у барной стойки, а официантки в коротких юбках лавировали между столами, как рыбы в мутной воде.       Чонгук откинулся на стуле, в руке — стакан с крепким виски. Лицо его, обычно дерзкое и красивое, сейчас было слегка затуманено алкоголем. Он сделал ещё один глоток, чувствуя, как жидкое пламя обжигает горло, и вдруг, почти обыденно, словно говорил о погоде, произнёс: — Я ему сказал… что одержим им.       Чимин, который в этот момент подносил свой стакан ко рту, резко замер. Он поперхнулся, закашлялся, виски брызнуло изо рта и носа, заливая стол. Чимин закашлялся так яростно, что глаза его покраснели, а лицо исказилось от шока. Он быстро огляделся по сторонам — вокруг всё так же гремела музыка, парни жрали свои закуски, обнимали девчонок, кто-то орал «Ещё », но никто не обращал на них внимания. — Ты… ты что, блядь, только что сказал? — прошептал Чимин, вытирая рот рукавом. Голос его дрожал. Он наклонился ближе и почти беззвучно выдохнул: — ТЫ пошутил, да? Скажи, что ты, сука, пошутил.       Чонгук горько усмехнулся, уголки его красивых губ опустились. Он ничего не ответил сразу, просто взял стакан и залпом допил остатки виски. Горло обожгло, но эта боль была ничто по сравнению с тем огнём, что бушевал внутри него уже много лет. В груди всё горело, словно кто-то плеснул бензин и поднёс спичку. Он поставил пустой стакан на стол с глухим стуком и посмотрел на друга тяжёлым взглядом.       Чимин, наконец, понял, что это не шутка. Его глаза расширились от ужаса, рот открылся, но слова застряли. Он медленно закрыл его ладонью, словно боялся, что ещё одно слово вырвется и всё разрушит. Теперь он смотрел на Чонгука так, как смотрят на сумасшедшего, который только что подписал себе смертный приговор. Как на маленького наивного мальчишку, который решил поиграть с гранатой. — Чонгук… ты, блядь, совсем ебанулся? — прошептал он наконец, голос был едва слышен за грохотом музыки. — Мин Юнги? Глава «Чёрных Волков»? Этот хладнокровный, безжалостный сукин сын, который одним взглядом может заставить человека обосраться? Ты сказал ему, что одержим им? Что ты влюблён в него, как последний идиот? Это же… это же самоубийство, нахуй!       Чонгук молчал. Он смотрел в пустой стакан, пальцы крепко сжимали стекло, словно хотели его раздавить. Да, он знал. Знал лучше всех. Мин Юнги — не просто парень. Это был король улиц, тень, что правит всем. Холодный, умный, безжалостный. Тот, кто никогда не прощает слабости. Тот, от одного слова которого люди исчезали без следа. И всё равно Чонгук сказал ему. Прямо в лицо. «Я твой. Я одержим тобой». Но Юнги тогда просто посмотрел на него своими ледяными глазами, усмехнулся уголком губ и ответил спокойно, почти равнодушно: — Хорошо. И ушёл. Не ударил, не прикрикнул. Просто ушёл. Как будто слова Чонгука были пустым звуком. От этой мысли внутри Чонгука всё перевернулось. Он чувствовал себя полным идиотом. Маленьким, глупым мальчишкой, который осмелился подойти к волку и сказать: «Я хочу тебя». Ему было больно. Не от страха — страха почти не было. А от того, что Юнги не воспринял его слова всерьёз. Не отреагировал. Не разозлился. Не ответил. Просто прошёл мимо, как мимо пустого места.       Чонгук сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Внутри бушевала ярость, смешанная с горечью и той самой одержимостью, которая не давала ему покоя ни днём, ни ночью. Он хотел кричать, хотел разбить этот ебаный стакан о стену, хотел найти Юнги и заставить его посмотреть на себя по-настоящему. Не как на младшего брата друга. Не как на красивого, но наивного пацана. А как на того, кто готов ради него сжечь весь этот город. — Я не боюсь, — тихо сказал Чонгук, не поднимая глаз. Голос его был низким, с лёгкой хрипотцой от алкоголя и злости. — Я злюсь. Потому что он… он даже не посмотрел на меня по-настоящему. Как будто я — пустышка. Как будто мои слова — детский лепет.       Чимин сидел напротив, всё ещё в шоке, и только качал головой. Он знал: это не кончится хорошо. Это была вершина глупости. Но глядя на друга — на этого красивого, упрямого, сильного парня, который сейчас выглядел таким потерянным и одновременно таким опасно одержимым — он понимал, что уже ничего не изменить. Чимин тихо выматерился, провёл ладонью по лицу и откинулся на спинку стула. Его пальцы дрожали. — Блядь… блядь, блядь, блядь… — повторял он шёпотом, словно молитву. — Ты хоть понимаешь, кто такой Юнги? Это не просто босс. Это машина. Холодная, расчётливая, безжалостная машина. Он людей ломает, как спички. Он может одним словом приказать тебя закопать где-нибудь в лесу за городом, и никто даже не пикнет. А ты… ты, красивый упрямый дурак, решил ему сердце на блюдечке выложить. Да ещё и с такой формулировкой — «одержим». Это же не просто «я тебя люблю», это звучит как угроза. Как будто ты готов его преследовать, если он не ответит.       Чонгук резко поднял взгляд. Его красивые глаза, обычно яркие и дерзкие, сейчас горели тёмным, почти безумным огнём. — А я и готов, — тихо, но твёрдо сказал он. — Если надо — буду преследовать. Если надо — встану на колени посреди этого ебаного города и буду кричать, что я его. Я не боюсь смерти, Чимин. Я боюсь только одного — что он так и будет смотреть на меня, как на ребёнка. Как на младшего братишку своего друга. Как на пустое место.       Чимин тяжело вздохнул. Он взял новый стакан, который только что принесла официантка, и сделал большой глоток, словно пытался утопить в алкоголе свой страх за друга. — Слушай меня внимательно, дурак ты мой красивый, — заговорил он уже серьёзнее, почти по-отцовски. — Юнги не такой, как все. Он не чувствует так, как мы. У него внутри лёд, а не кровь. Если ты продолжишь давить, он может тебя просто… убрать. Не потому что злится. А потому что ты станешь помехой. Ты — младший брат его друга, да. Но для него это не защита. Это просто факт. А факты он стирает, когда они мешают.       Чонгук горько усмехнулся. Улыбка вышла кривой, болезненной, но в ней всё равно была та самая детская упрямость, которая делала его таким опасно привлекательным. — Пусть стирает, — прошептал он. — Пусть попробует. Я уже не могу остановиться. Каждый раз, когда я вижу его — в кожаной куртке, с сигаретой в зубах, с этими глазами, которые могут убить одним взглядом… у меня внутри всё переворачивается. Я хочу его рук на своей шее. Хочу, чтобы он меня сломал. Хочу, чтобы он посмотрел на меня так, будто я ему действительно нужен. Не как щенок. А как мужчина. Как равный. Или хотя бы как добыча, которую он хочет сожрать. — Ты влип, Чонгук. По самые яйца влип. И я не знаю, как тебя оттуда вытащить. Потому что ты уже не хочешь выбираться. Ты хочешь утонуть в нём. Даже если он тебя утопит сам.       Чонгук не ответил. Он просто поднял руку, подозвал официантку и заказал ещё два стакана — двойных. Когда перед ним поставили новый виски, он взял его, посмотрел на янтарную жидкость и тихо, почти нежно произнёс: — Пусть топит. Лишь бы он сам это сделал. Своими руками.       Чимин смотрел на друга так, будто тот уже лежал в гробу, а он просто ещё не успел это осознать. Он медленно покачал головой, пальцы нервно крутили пустой стакан. — Ты не понимаешь, Чонгук… — голос его был тихим, но в нём звенела настоящая тревога. — Юнги не из тех, кто просто игнорирует. Он запоминает. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждый, кто осмелился выйти за рамки, которые он сам установил. А ты вышел. Далеко вышел. Ты не просто сказал «мне нравится парень». Ты сказал «я одержим тобой». Это для него звучит как вызов. Как будто ты хочешь отобрать у него контроль. А контроль — это единственное, что у него есть святого.       Чонгук резко поставил свой новый стакан на стол. Виски плеснул через край, оставив мокрое пятно на потёртом дереве. — А я и хочу отобрать, — почти прорычал он. — Хочу, чтобы он потерял этот свой ебаный контроль. Я устал быть «милым Чонгуком». Я хочу, чтобы он меня увидел. По-настоящему увидел. Даже если после этого он меня сломает.       Чимин тихо выругался и провёл рукой по волосам, растрепав их. — Сломает — это мягко сказано. Он может тебя уничтожить так, что от тебя даже имени не останется. Ты думаешь, он будет с тобой нежничать? Обнимать, целовать, говорить «я тоже тебя люблю»? Да он даже не знает, что такое «любить». Для него люди — либо полезные, либо опасные, либо мусор. Ты сейчас балансируешь между второй и третьей категорией. И если он решит, что ты стал опасным… всё. Конец сказки.       Чонгук усмехнулся. Улыбка вышла тёмной, почти хищной, хотя внутри у него всё сжималось от обиды и ярости. — Пусть попробует. Я не маленький мальчик, Чимин. Я сильнее, чем он думает. Я могу драться. Я могу убивать, если придётся. И я готов ради него всё это делать. Я уже делал. Помнишь ту разборку на старом складе? Когда те уёбки из северного района полезли на нас? Я двоих уложил голыми руками. Только чтобы он увидел. Только чтобы он понял, что я не просто пацан с хорошим телом. Я его оружие. Его тень. Его… всё.       Он замолчал, тяжело дыша. В груди бушевал огонь. Алкоголь только подливал масла. Каждое слово Чимина било по нервам, но вместо того чтобы испугать, оно только разжигало в нём ещё большую злость на Юнги. На то, что тот не ответил. Не ударил. Не оттолкнул. Просто прошёл мимо, как мимо пустого места. Чимин долго молчал, глядя в свой стакан. Потом тихо спросил: — И что ты теперь собираешься делать? Будешь продолжать давить? Приходить к нему каждый день и повторять, что ты одержим? Или… ждёшь, пока он сам придёт и скажет: «Ладно, щенок, давай попробуем»?       Чонгук поднял взгляд. В его глазах стояла твёрдая, почти безумная решимость. — Я не буду ждать. Завтра я снова пойду к нему. Скажу ещё раз. Громче. Чётче. Чтобы он не смог сделать вид, что не услышал. Если надо — встану перед ним на колени посреди их ебаного логова. Пусть все волки смотрят. Пусть смеются. Мне похуй.       Чимин тяжело вздохнул и допил свой виски одним глотком. Горло обожгло, но эта боль была ничем по сравнению с тем страхом, который он сейчас чувствовал за друга. — Ты сумасшедший, Чонгук. Красивый, сильный, упрямый сумасшедший. И я не знаю, как тебя остановить. Но если ты завтра пойдёшь к нему… я пойду с тобой. Хотя бы для того, чтобы потом собрать твои кости с асфальта.       Чонгук посмотрел на друга и впервые за весь вечер по-настоящему улыбнулся — той самой дерзкой, немного детской улыбкой, которая когда-то заставляла девчонок в районе терять голову. — Не надо собирать кости, Чимин. Если он меня сломает… значит, так тому и быть. Но я не отступлю. Потому что без него я уже не могу. Этот огонь внутри меня… он жрёт меня заживо. И только он может его потушить. Или разжечь ещё сильнее.       Они сидели уже долго. Стол был завален пустыми стаканами и пепельницами. Алкоголь давно перестал жечь горло и теперь просто поддерживал огонь внутри Чонгука. Чимин что-то тихо говорил, пытаясь в последний раз отговорить друга, но слова тонули в грохоте музыки и общем гаме бара. Вдруг сзади, за их спинами, раздался громкий, наглый смех. Пять-шесть парней и несколько ярко накрашенных девчонок. Они громко смеялись, заказывали бутылку за бутылкой, стучали стаканами и орали так, что их голоса перекрывали даже бас музыки. Среди них был один, кого Чонгук узнал мгновенно — Сикхён. Высокий, с татуировками на шее и наглой ухмылкой, которая всегда вызывала желание врезать ему по морде. Тот самый ублюдок, который давно имел зуб на Юнги и его «Чёрных Волков». Они с Юнги уже несколько раз чуть не поубивали друг друга на разборках. Сикхён считал себя крутым, но на самом деле был просто громким псом, который лаял из-за угла.       Чонгук узнал его по голосу — этому противному, скрежещущему смеху. Он медленно повернул голову и посмотрел через плечо. Да, точно он. Сикхён сидел в центре компании, обнимая какую-то девку за талию, и что-то громко рассказывал, размахивая руками.Чонгук мгновенно посерьёзнел. Лицо его окаменело. Он тихо, сквозь зубы выругался и залпом допил остатки виски. Стакан с глухим стуком ударился о стол — так сильно, что дерево жалобно скрипнуло.       В следующую секунду Сикхён тоже заметил Чонгука. Его глаза блеснули злобной радостью. Он резко повысил голос, чтобы его точно услышали за соседними столиками: — О, смотрите-ка, кто здесь! Верный шенок Мин Юнги собственной персоной! Ха-ха-ха! Что, хозяин отпустил тебя без поводка сегодня? Гуляешь сам по себе? А где твой холодный папочка? Неужели отпустил своего любимого мальчика одного в большой страшный бар?       Компания Сикхёна взорвалась громким хохотом. Парни заржали, девки захихикали, кто-то даже хлопнул в ладоши.       Чонгук почувствовал, как кровь ударила в голову. Вены на шее вздулись, мышцы на руках напряглись так, что под кожей проступили жёсткие узлы. Он сжал кулаки до хруста. Внутри всё закипело. Ему хотелось вскочить, перевернуть их стол и вбить эту ухмылку Сикхёну прямо в глотку. Но он держался. Из последних сил. Только тяжёлое, прерывистое дыхание выдавало, что внутри него вот-вот рванёт. Чимин мгновенно всё понял. Он побледнел и схватил Чонгука за руку. — Чонгук… не надо. Этих уёбков здесь быть не должно. Давай валим отсюда. Тихо. Пойдём, брат, пойдём… — шептал он быстро, пытаясь встать и увести друга силой. — Ты сейчас взорвёшься. Не давай ему этого. Пожалуйста.       Чонгук встал. Инстинктивно. Ноги сами понесли его к выходу. Он шёл рядом с Чимином, стараясь не слушать, не оборачиваться. Каждый шаг давался с трудом. Сикхён продолжал орать им вслед, голос его становился всё громче и гаже: — Эй, шенок! Передай своему хозяину, что он скоро сдохнет, как последняя сука! Скажи ему, что я лично выебу его банду и заставлю его самого мне отсосать перед смертью! Ха-ха-ха! Верный пёсик, блядь! И вот тогда Чонгук остановился. Он уже почти дошёл до двери, ведомый Чимином, который тянул его за руку и шептал «пошли, пошли, не надо». Но последние слова Сикхёна про Юнги ударили его, как нож в спину. Зубы его сжались так сильно, что челюсть захрустела. Он мог стерпеть всё, что угодно, про себя. Любые насмешки, любые оскорбления. Но когда кто-то трогал Юнги… когда кто-то говорил о нём такое грязное, мерзкое, из-за спины… Всё внутри него лопнуло. Чимин в панике дёрнул его за руку сильнее: — Чонгук, нет! Не надо! Пойдём отсюда, блядь! Он просто провоцирует!       Но Чонгук уже не слышал. Он вырвал руку, развернулся и пошёл прямо к столу Сикхёна. Шаги были тяжёлыми, уверенными. В руке у него оказалась пустая бутылка из-под виски — он даже не заметил, как схватил её со стойки по пути. Весь бар будто замер. Музыка продолжала играть, но разговоры начали стихать. Люди чувствовали — сейчас что-то случится. Сикхён ещё улыбался своей наглой улыбкой, когда Чонгук подошёл вплотную. А в следующую секунду раздался громкий, страшный хруст — бутылка со всей силы обрушилась на голову Сикхёна. Стекло разлетелось вдребезги, кровь брызнула фонтаном. Сикхён даже не успел закричать — он рухнул лицом на стол, заливая его кровью.На мгновение в баре повисла мёртвая тишина. Никто не понял, что произошло. Даже звук разбитого стекла словно утонул в шоке. Все застыли: парни за столом с открытыми ртами, девчонки с руками у лица, бармен с бутылкой в руке.       Чонгук стоял над Сикхёном, тяжело дыша. Кровь и осколки стекла стекали по его пальцам на пол. Он медленно поднял голову, посмотрел на лежащего в луже собственной крови ублюдка и холодно, почти с наслаждением улыбнулся. Улыбка вышла ленивой, довольной, как у человека, который наконец-то сделал то, о чём давно мечтал. — Что, сука… язык проглотил? — тихо, но так, чтобы услышал весь зал, сказал он. — Это тебе за каждое слово про моего Юнги. Ещё раз рот откроешь — я тебе его вырву и заставлю сожрать.       В следующий миг весь бар взорвался. Сикхён лежал без сознания, но его парни уже пришли в себя. Трое здоровых, разъярённых уёбков одновременно вскочили и бросились на Чонгука. — Убейте этого ебаного щенка!!!       Драка вспыхнула мгновенно, как бензин в костре. Чонгук был готов. Он прекрасно умел воевать на улицах — знал каждый приём, каждую грязную уловку. Первому он врезал локтем в челюсть так, что тот отлетел назад, второму — тяжёлый удар коленом в солнечное сплетение. Но их было слишком много. А потом подключились и те, кто знал Чонгука в этом баре — знакомые парни из района, те, кто уважал «Чёрных Волков». Они тоже полезли в драку, и зал превратился в настоящее поле боя. Столы переворачивались. Бутылки летели в головы. Девчонки визжали так, что закладывало уши. Кто-то уже лежал на полу с разбитым лицом, кто-то орал от боли.       Сикхён наконец пришёл в себя. Лицо его было залито кровью, но глаза горели чистой ненавистью. Он поднялся и, шатаясь, бросился на Чонгука с диким рыком.       Чонгук дрался как зверь. Лоб его был разбит — кровь текла по лицу горячим потоком. Губа лопнула, и каждый удар отдавался острой болью, но он даже не чувствовал её. Он поймал Сикхёна за воротник, притянул к себе и начал избивать с особой, холодной яростью — кулаки летели один за другим, каждый удар сопровождался коротким, злым матом. — За Юнги… сука… за каждое твоё слово…       Иногда трое-четверо парней наваливались на него сразу, держали руки, били в рёбра, в лицо, в живот. Чонгук вырывался, как бешеный волк, и продолжал драться. Чимин тоже сразу ввязался — он бил рядом с другом, лицо его было перекошено от злости и страха одновременно. Никто уже не разбирал, где свои, где чужие. Это была настоящая кровавая война — кулаки, кровь, хруст костей, мат и ярость. И в самый разгар этого ада, когда воздух стал густым от запаха крови, пота и разлитого алкоголя, раздался громкий, оглушительный выстрел. БАХ!       Весь бар мгновенно замер. Люди застыли в тех позах, в которых их застал звук. Кулаки повисли в воздухе. Крики оборвались на полуслове. Все резко повернули головы в сторону входа.       Чонгук тоже оттолкнул от себя окровавленного Сикхёна, тяжело дыша, и обернулся.       Посреди разгромленного зала, спокойно, словно пришёл на обычную прогулку, стоял Мин Юнги. Чёрная кожаная куртка, растрёпанные волосы, спокойное, почти скучающее лицо, но глаза… глаза были острее любого ножа. Вокруг него — пятеро его самых верных волков. На лице Юнги играла лёгкая, почти довольная улыбка, будто он только что посмотрел хорошее шоу. Но глаза были ледяными, серьёзными и опасными. В правой руке он держал чёрный пистолет, из ствола ещё поднималась тонкая струйка дыма — он только что выстрелил в потолок. Все замерли. Чонгук встретился с ним взглядом. Внутри него всё резко сжалось. Сердце ёкнуло так сильно, что дыхание перехватило. Он весь покрылся мурашками. Под этим холодным, тяжёлым, пронизывающим взглядом он вдруг почувствовал себя голым. Маленьким. И в то же время — невероятно живым, будто весь этот огонь, вся эта одержимость внутри него вспыхнула с новой, неконтролируемой силой.       Юнги медленно обвёл взглядом разгромленный бар, перевернутые столы, окровавленные лица и наконец снова посмотрел прямо на Чонгука. Уголок его губ чуть приподнялся в опасной, почти нежной улыбке. Его волки за спиной даже не шелохнулись. Они знали: когда босс так улыбается, лучше просто молчать.       Чонгук стоял весь в крови. Лоб разбит, кровь густой струйкой стекала по виску и щеке. Губа лопнула, один глаз уже начинал заплывать. Футболка порвана, на руках — свежие ссадины и синяки. Он тяжело дышал, кулаки всё ещё сжаты, но под этим холодным взглядом Юнги он вдруг почувствовал, как внутри всё задрожало. Не от страха. От чего-то гораздо более глубокого. От той самой одержимости, которая теперь смешалась с болью и стыдом.       Юнги не сказал ни слова. Просто посмотрел. Долго. Тяжело. Как будто запоминал каждую каплю крови на лице этого красивого, упрямого щенка. Потом он медленно перевёл взгляд на Сикхёна. Тот уже пытался подняться. Лицо было залито кровью от удара бутылкой, глаза горели ненавистью и страхом одновременно. Он сплюнул красным на пол и прохрипел: — Юнги… ты, сука… это твой пёсик начал…       Юнги шагнул ближе. Спокойно. Без спешки. Как будто шёл по своему району на обычную прогулку. Его волки остались на месте — знали, что босс сам разберётся. — Опять ты, Сикхён… Сукин сын. — тихо, почти шёпотом сказал Юнги, останавливаясь прямо над Сикхёном. Голос был низкий, бархатный, но в нём звенела смерть.— В моём городе. В моей территории. В моём ебаном баре. А ещё посмел тронуть моего… человека.       Он кивнул в сторону Чонгука. Слово «человека» прозвучало так, будто Юнги сам ещё не решил, кем именно считает Чонгука — но то, что он увидел на его лице, явно ему не понравилось. Сикхён попытался усмехнуться, но получилось жалко. — Да пошёл ты… он сам первый начал… Юнги не дал ему договорить. Он резко присел, схватил Сикхёна за правую руку — ту самую, которой тот только что бил Чонгука, — и одним резким, профессиональным движением вывернул её. Хруст кости раздался по всему залу, как выстрел. Громкий, сухой, отвратительный. Сикхён заорал. Дико, по-звериному. Глаза вылезли из орбит, лицо исказилось от невыносимой боли. Он дёрнулся, но Юнги держал крепко, как тиски. — Это за то, что ты тронул его, — холодно сказал Юнги, не повышая голоса. — А теперь слушай меня очень внимательно, сука. Если я ещё раз увижу тебя на своей территории… если хоть раз услышу, что ты открыл свой гнилой рот где-то в моём районе или около моих людей, — он снова бросил короткий, тяжёлый взгляд в сторону Чонгука, — я не руку тебе сломаю. Я сверну тебе шею. Медленно. Чтобы ты почувствовал каждую секунду. Понял? Сикхён только выл и дёргался. Кровь из разбитой головы смешалась со слезами боли. Юнги отпустил сломанную руку. Она безвольно повисла, как тряпка. Сикхён рухнул обратно на пол, скуля, как побитый пёс. Весь бар всё ещё молчал. Никто даже не дышал. Юнги поднялся, отряхнул руки, будто просто стряхнул пыль, и снова посмотрел на Чонгука. Теперь его взгляд был другим. Не холодным. Не равнодушным. В нём было что-то новое — тёмное, опасное, почти собственническое. Он медленно подошёл ближе, остановился в шаге от него. Поднял руку и большим пальцем осторожно, почти нежно провёл по разбитой губе Чонгука, стирая кровь. — Глупый щенок… — тихо проговорил он. Голос был низкий, с лёгкой хрипотцой. — Кто тебе разрешал так за меня драться? Чонгук стоял, не дыша. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас разорвётся. От боли, от адреналина, от того, что Юнги наконец-то смотрел на него по-настоящему.       Юнги медленно убрал палец от разбитой губы Чонгука. На его коже осталась тонкая полоска крови. Он посмотрел на неё секунду, потом вытер палец о свою чёрную куртку, словно это была обычная пыль. — Всем валить отсюда, — тихо, но так, что услышал каждый, сказал он. — Бар закрыт. Кто не уйдёт за минуту — будет следующим.       Его волки сразу пришли в движение. Люди начали разбегаться, как крысы. Девчонки визжали, парни Сикхёна тащили своего окровавленного лидера за дверь. Юнги кивнул в сторону Чонгука. — Ты. Со мной. Это не было просьбой. Это был приказ. Чонгук не сопротивлялся. Ноги сами понесли его за Юнги. Каждый шаг отдавался болью в рёбрах, в лице, в разбитых костяшках, но он шёл, не отрывая глаз от спины этого человека. Запах кожи Юнги, смешанный с сигаретным дымом и дождём, сводил его с ума. Чимин хотел было шагнуть следом, но один взгляд Юнги пригвоздил его к месту. — А Ты. Домой, — коротко бросил Юнги. — Он под моей охраной. И они вышли в ночь.       Дождь сразу хлестнул по лицу Чонгука, смывая часть крови. Юнги не сказал ни слова. Просто открыл дверь чёрного внедорожника, который ждал их у стены, и толкнул Чонгука на пассажирское сиденье. Сам сел за руль. Мотор заурчал низко, хищно. Они ехали молча. Неон города размазывался по мокрому асфальту кровавыми и синими пятнами. Чонгук сидел, прижав руку к разбитой губе, и краем глаза смотрел на Юнги. Тот вёл машину одной рукой, другая лежала на рычаге передач. Лицо — как всегда, холодное, но челюсть была слегка сжата.       Они приехали в высотку на окраине — ту самую, где жил только «верхний эшелон» банды. Юнги привёз его в свою квартиру — на последнем этаже старого, но хорошо охраняемого дома в самом сердце района «Чёрных Волков». Дверь квартиры открылась бесшумно. Внутри было темно, только неоновый свет города пробивался сквозь огромные окна. Минимализм, холодный металл, чёрная кожа, запах сигарет и дорогого виски.       Юнги включил тусклый свет в ванной — большой, как отдельная комната. Белый кафель, чёрные полотенца, аптечка размером с чемодан. — Садись. Раздевайся. До пояса. — коротко приказал он, указывая на край ванны. Чонгук послушно снял порванную, окровавленную футболку. Тело его было сильным, мускулистым, но теперь всё покрыто синяками и ссадинами. Юнги снял куртку, закатал рукава чёрной рубашки, обнажив сильные предплечья с татуировками. Он достал из шкафчика антисептик, бинты, шовный материал — всё профессионально, как будто делал это тысячу раз.       Сначала он молча смочил вату и начал обрабатывать рану на лбу Чонгука. Холодная жидкость обожгла. Чонгук тихо зашипел. — Терпи, — спокойно сказал Юнги, не отрывая взгляда от раны. — Ты же сам полез в эту мясорубку.       Его пальцы были точными, быстрыми, но в движениях появилась странная… осторожность. Почти нежность. Он промокнул кровь с разбитой губы, потом с виска. Чонгук сидел, не дыша. Их лица были так близко, что он чувствовал запах кожи Юнги, сигарет и лёгкий металлический привкус крови. — Зачем ты это сделал? — тихо спросил Юнги,. Чонгук сглотнул. Голос его был хриплым от боли и от всего того, что кипело внутри. — Потому что он говорил про тебя дерьмо, — ответил он хрипло. — Я мог стерпеть всё, что угодно про себя. Но когда он начал… я не смог.       Юнги остановился. Его пальцы замерли на щеке Чонгука. Он медленно поднял взгляд. Их глаза встретились — ледяные и огненные одновременно. Юнги смотрел долго. Очень долго. Потом усмехнулся — уголком губ, опасно и красиво. — Глупый… красивый… ебаный щенок, — почти шёпотом сказал Юнги. В его голосе смешались раздражение, удивление и что-то тёмное, горячее. — Ты мог просто прийти ко мне и сказать. А вместо этого решил сам всё решить кулаками. Теперь у тебя лицо как после войны, а у Сикхёна — сломанная рука. Доволен? Чонгук слабо улыбнулся разбитыми губами. Кровь снова потекла. — Доволен… потому что ты сейчас здесь. Со мной. И трогаешь меня. Даже если это только для того, чтобы залечить мои раны.       Юнги тихо усмехнулся. Усмешка была опасной, но в уголках глаз мелькнуло что-то новое — искра интереса, почти собственничества. Он взял чистый бинт и начал аккуратно перевязывать рану на лбу. Его тело было совсем близко. Чонгук чувствовал тепло, исходившее от него, несмотря на весь холод, который всегда окружал Юнги. Пальцы Юнги случайно коснулись шеи Чонгука — и тот вздрогнул всем телом. — Сиди смирно, — тихо приказал Юнги, но в голосе уже не было прежнего равнодушия. В нём появилась трещина. Маленькая. Опасная. — Я ещё не закончил тебя лечить. Он продолжил обрабатывать раны — губу, разбитые костяшки, синяки на рёбрах. Каждый его прикосновение было как огонь и лёд одновременно. А Чонгук сидел и смотрел на него снизу вверх, как на ангела, как на демона, как на единственного человека, которого он когда-либо хотел по-настоящему. — Что мне с тобой делать, Чонгук?— тихо спросил Юнги, не отводя взгляда. — Я… я одержим тобой. Я уже говорил. И я не шутил.— ответил Чон хрипло.       Юнги долго молчал. Потом наклонился ближе. Его лицо оказалось совсем рядом. Чонгук чувствовал тепло его дыхания. — Ты понимаешь, что я мог бы тебя убить за такую дерзость? — прошептал Юнги. — Один приказ — и тебя бы уже не было. Чонгук не отвёл взгляд. — Понимаю. Но я всё равно не смог бы остановиться. Даже если ты меня убьёшь… я всё равно буду твоим.       Юнги смотрел на него.В его ледяных глазах мелькнуло что-то новое — тёмное, горячее, почти хищное. Он медленно провёл большим пальцем по нижней губе Чонгука, прямо по ране, вызывая лёгкую боль. Чонгук невольно вздрогнул, но не отстранился. Наоборот — он чуть приоткрыл рот, ловя это прикосновение, как голодный зверь ловит первый кусок мяса. Юнги убрал руку, выпрямился и посмотрел на него сверху вниз холодным, серьёзным взглядом. — Слушай меня внимательно, — тихо начал он, голос был ровным, как лезвие ножа. — Твой старший брат перед тем, как уехать, посмотрел мне в глаза и сказал: «Присмотри за моим младшим. Не дай ему стать убийцей». Я пообещал. Поэтому сегодня я не собираюсь тебя убивать. Но если ты ещё раз устроишь такую хуйню, как в баре… я сам сломаю тебе руку. Не одну. Обе. Чтобы ты больше никогда не мог поднять кулак без моего разрешения. Понял?       Чонгук посмотрел на него и вдруг медленно, дерзко улыбнулся. Улыбка вышла красивой, но безумной — той самой детской упрямой улыбкой, которая всегда выводила людей из себя. — Сломай, — спокойно ответил он. — Хоть обе руки, хоть ноги. Мне похуй. Если я умру — тоже похуй. Лишь бы это сделал ты. Я уже говорил: я одержим тобой. Я готов сдохнуть у твоих ног, лишь бы ты наконец посмотрел на меня не как на малолетнего придурка. Он наклонился ближе, почти вплотную. Его разбитые губы оказались в нескольких сантиметрах от лица Юнги. Глаза горели тёмным, голодным огнём. — Я хочу тебя… — прошептал он хрипло, голос дрожал от еле сдерживаемой страсти. — Хочу так, что у меня по ночам стоит только от одной мысли о тебе. Хочу кричать твоё имя, пока ты меня ломаешь. Я твой, блядь. Полностью твой. Делай со мной что хочешь.       Юнги сначала молчал. А потом вдруг тихо рассмеялся — коротко, низко, с лёгкой хрипотцой. Смех был искренний, но опасный. — Блядь, ты серьёзно? — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Если твой старший брат увидит, какая у тебя грязная, ебаная похоть в голове, он точно меня первым прикончит. — Юнги наклонился ближе и посмотрел Чонгуку прямо в глаза, не мигая. — А ты… ты слишком красивый и слишком глупый щенок. Если будешь вести себя хорошо, слушаться меня, как послушный мальчик… может быть, я подумаю и дам тебе то, чего ты так сильно хочешь. Может быть.       Чонгук замер. Глаза его расширились от удивления. Он явно не ожидал таких слов. Несколько секунд он просто смотрел, не веря своим ушам. Потом на его лице появилась чисто детская, озорная улыбка — та самая, из-за которой он выглядел одновременно невинным и очень опасным. — Правда? — спросил он аyyорно, с хитринкой. — Ты серьёзно? Тогда докажи. Скажи это ещё раз. Обещай. Я хочу услышать, как ты говоришь, что дашь мне себя. Иначе я не поверю.       Юнги тихо выругался, покачал головой и взял лицо Чонгука обеими руками, крепко, но не грубо. Он посмотрел ему в глаза долгим, тяжёлым взглядом. — Можно подумать, ты уже совсем не мальчишка… — пробормотал он. Чонгук улыбнулся шире, дерзко. Он резко придвинулся, почти прижимаясь губами к губам Юнги. — Когда ты наконец перестанешь называть меня мальчишкой и почувствуешь, что я — мужчина? — прошептал он горячо. И без предупреждения прижался к его губам.       Поцелуй вышел жадным, грязным, полным долго сдерживаемой страсти. Чонгук целовал его жёстко, глубоко, языком пробираясь внутрь, словно хотел проглотить Юнги целиком. Он кусал нижнюю губу Юнги, сосал её, стонал тихо и похотливо прямо ему в рот. Юнги сначала не отвечал. Просто позволял. Позволял этому красивому, упрямому щенку брать то, что он так долго хотел. Губы Юнги были тёплыми, но неподвижными. Чонгук, разозлившись на отсутствие ответа, сильнее прикусил его нижнюю губу. Юнги наконец издал тихий, низкий стон — едва слышный, но настоящий. Чон отстранился на пару сантиметров, тяжело дыша, и посмотрел Юнги в глаза с победной, дерзкой ухмылкой. — С какого хуя ты вдруг стал бояться моего брата? — прошептал он хрипло. — Или ты просто боишься своих собственных чувств и используешь моего брата как отмазку? Юнги тихо выматерился, глаза его потемнели. — Я не боюсь твоего брата, — ответил он с аyyорной улыбкой. — Ни хуя не боюсь.. И в следующую секунду сам резко притянул Чонгука к себе и впился в его губы жёстким, требовательным поцелуем. Теперь уже он целовал — сильно, властно, заглатывая стоны Чонгука.       Дождь за окном продолжал лить, словно пытаясь заглушить звуки, рождающиеся в этой холодной квартире. А двое мужчин, один холодный как лёд, другой горящий как огонь, наконец перестали притворяться.