Дешрет

            Тёмный атлас ночного неба, расшитый бисером звезд, спадает к ступням почти без звука. Шорох, и Мирослав настороженно приподнимает брови, словно опасаясь чего-то. Скрип, и его спина выпрямится, на лице поступят жвалки, а взгляд опустеет в тот же момент.       Мирослав ненавидит загадки. Что в себе, что в окружающих. Особенно когда они обитают у него под боком, маячат на периферии, и вроде бы не требуют своей раскрытия, но все равно не дают спокойно спать.       Чужой вздох, и едва обретенное спокойствие истает. С Андреем тяжело. Он шумный, словно бесконечно текущая горная речка, яркий, как надменное солнце на куполе высокого неба. Такой чужеродный, что Мирославу хочется протереть глаза, ущипнуть себя лишний раз за локоть, сделать хоть что-то еще, лишь бы убедиться в том, что это не иллюзия воспаленного разума. Что его сосед по комнате действительно новая часть их команды, очередной листок в недолгой истории, и кажется, не самая удачная её часть, но... Это самое меньшее из того, что его волнует.       Потому что есть то, что заслуживает внимания гораздо больше. Например сам Андрей. Такой беспокойный, яркий, почти разрывающийся от бесконечной радости. В таких как он загадки быть не может. Для неё не найдётся места под ребрами. Её не должно там быть, но Мирослав уверен в обратном. Где-то, на самом краю сознания, на тонкой грани между безумием и покоем, вертится ядовитое сомнение, не дающее Мирославу спокойно спать.       А ещё от него пахнет перечной мятой, цветами липы и морской солью, которой, кажется, немного не место на спокойном цветочном поле, под разлапистыми ветвями вековых деревьев, среди луговых трав и в размеренном жужжании пчел. Соль бьёт по носу слишком сильно, чтобы не повернуться на едва уловимый вздох. Шаг, Андрей застынет, едва за ним закроется дверь, вылетевший смешок, щелчок выключателя, поганый жёлтый тусклый свет лампы упадёт на напряжённые плечи. В бесконечно светлых глазах застынет вопрос, отбликуется на толстых стеклах очков, да испарится, словно Андрей и не собирался что-то сказать.       Недосказанность хуже загадки, но переступать через себя, чтобы вытянуть из собеседника такую мелочь, Мирославу не хочется. Все равно ведь расскажет, не сейчас, так с первыми лучами рассветного солнца, когда лицо тронет неизменная улыбка, а в глазах будет плескаться привычное спокойствие и лёгкая необьяснимая радость.       Но привычная картина ломается. Андрей не делает следующих шагов вглубь комнаты. Рваный выдох, нить лопается. Бисер звезд, созданный из костей монстра летит по полу, закатываясь во все уголки. Светлые стекла глаз трескаются, обнажая секундную тревогу. Шаг назад, крылья носа дергаются, кончики пальцев ложатся на ручку двери. Запах мяты становится горьким, обжигающим корень языка, выворачивающим кишки наизнанку. он усмехается снова. Осторожнее, словно зашёл по ошибке в клетку к хищнику, а не в номер, в котором ему предстоит провести очередную ночь.       Шуршит блистер, замок пищит, открывая дверь в коридор. Мирослав срывается в места. Два шага вперед, секунда, ладонь ложится на локоть. Он тянет Андрея обратно, дверь захлопывается перед носом. Плоть загадки истает в одно мгновение.       Морская соль лишь отголосок прошедшего, след морской твари, заползшей под веки. Твари, которую Мирослав заменит собой. Ведь это так просто... Когда для осознания простейшей истины достаточно секунды прозрения. Секунды, в которую пазл соберётся воедино, а искомый ответ окажется разочаровывающе простым.       И правда, лед к мяте и меду подходит куда больше, чем морская пена и рыбья чешуя. Блистер упадёт на пол, и Мирослав накроет его подошвой, прикроет глаза, не желая видеть растерянной улыбки напротив и сделает шаг назад, утягивая Андрея за собой.       И прежде чем его окликнут, прежде чем сбросят руку и потребуют объясниться, Мира замрет, пряча нос в чужом плече. Возможно, догадайся он обо всем капельку раньше, в глазах напротив не было бы этой ядовитой тревоги, его руку бы не скидывали, а взор не был бы таким враждебным.       Андрей позволяет многое, но даже у него есть предел, заступать за который без разрешения, как минимум, признак неуважения. Но Мирослав уверен, ему простят этот секундный порыв, в который он наплюет на вопросительно приподнятые брови, тихий оклик и, упирающиеся в солнечное сплетение, пальцы.       Едва он снова почувствует почти нежный перелив меда и мяты, в голове поселится опасная, по своей сути и последствиям, мысль. Хотя нет, это слишком высоко для описания коктейля, что начнёт образовываться в пустоте его желудка.       И становится все равно на присущую ему расчетливость, хладнокровие и замкнутость. Ему, холодному, словно льды вечной мерзлоты, дракону испытывать отрывающее голову желание противоестественно.       Только выбора собственный мозг ему не оставляет, бьёт наотмашь по голове, вижигает под веками проклятое имя, оставляя наедине с бездумным желанием вцепиться покрепче в светлую кожу, бодаться, требуя внимательного взора к своей персоне. И хочется под кожу чужую врасти, но... — Мира, отпусти, — спокойно донесется до края уха, и хватка ослабнет.       На полу, около двери все ещё валяется блистер. И все внутри Миры воспротивится, встанет на дыбы, перевернёт с ног на голову, прежде чем со стороны Андрея снова вылетит приглушенный смешок, а уголки губ поднимутся, рисуя натянутую улыбку. — Так дело не пойдет, — продолжит он, невольно фыркая, и всё-таки возвращаясь к двери. — Ты холодный, словно лягушка.       И едва собранный пазл разлетится мелкими кусочками по полу. Кажется, он и правда был до жути невнимателен сегодня. — Мне не нравятся загадки, — устало выдаст Мирослав, поднимая руки в примирительном жесте.       Усталый вздох, пластина с таблетками шуршит, режет по ушам, заставляя посильнее сжать зубы. В этот раз, разгадывать придётся Андрея, и что-то подсказывает, что ничего хорошего из этого не получится.       Только пока ему улыбаются, словно ничего не произошло, смотрят чуть менее озадаченно, почти смеются, будто все зказанное не более чем глупость, не стоящая и капли внимания. Секунда, другая, и Андрей снова мрачнеет, поднося неестественно белую таблетку к губам. Кончиком языка проводит по целлюлозной оболочке, тянется к бутылке, и проглатывает, не сводя беспокойного взора. — Тогда попробуй искать с самого начала, — прозвучит наигранно радостно, без всякой доли тепла и привычной яркости, словно машина, с вывернутым клоунским фильтром.       Только начала не существует. Они ничего друг другу не обещали, а внезапная мания, всего лишь всплеск оголодавшего тела, что, кажется, совсем скоро превратится в оголенный нерв, требующий внимания. Внимания, которое он может получить, если сделает шаг вперед...       А потом заломает чужие руки за спиной, отыщет безобразный источник соли и извлечет ее до крупинки, чтобы потом образовавщуюся пустоту превратить в замерзшую безжизненную даль, в которую никто, кроме него, ступить не решится. Мире хочется, но сдаться сейчас — значит признать что тело сильнее, а проигрывать самому себе гораздо обиднее, чем любому сопернику.       Глоток, противная таблетка падает в пищевод. Светлый взор снова станет прежним: ясным, с глупой радостной нотой. Таким, к которому он привык, за то недолго время, что Андрей делит с ним комнату.       Прежняя растерянности испарилась, уступая усталости. Собеседник плюхнется на кровать, разбросает руки, и замрет, смотря в идеальную белизну потолка. Станет непривычно тихо.       Настолько, что Мирослав почти слышит завывания голодного зверя где-то в желудке. Он зовет, он требует, скребется в горле и совершенно не желает слушать какие-либо оправдания. Тварь хочет забрать свое, особенно когда это что-то на расстоянии вытянутой руки, и кажется, если хорошо попросить, то без всякого страха подойдёт ближе. Мирослав замирает, разглядывая Андрея, словно добычу. Вслушивается в беспокойные вздохи, ведёт взором по изломанному силуэту, и кажется, все сильнее отдаляется от поганой грани между животным и человеческим. — Ты кому-то давал обещание? — разорвёт тишину нелепый вопрос, в который выложат остатки соамообладания.       Андрей хмыкнет, расплываясь в довольной улыбке. Обещание... Звучит так возвышенно, словно это клятва в вечной любви, а не животная тяга, возникшая в результате всплеска гормонов. Он щурится, лениво разворачиваясь к Мирославу, тянется, на кошачий манер, и решает в этой нелепой игре подыграть. Он видит проблеск глупого ожидания на стекле бледных глаз, всматривается в напряжённые челюсти и еле сдерживает смех, едва раздраженных рецепторов коснется химозный ментольный запах.       В вопросе не интереса, лишь голод, подтачивающий рассыпающиеся ребра. Но отбросив привычную маску, Андрею ни разу не весело. И вроде бы, можно было и догадаться, по внимательноому взору, снисходительному молчанию и осторожным касаниям до плеч и локтей, о чем звенит погребальный колокол в пустой черепной коробке. — Саймон, — подсказывает собеседник, цепляясь за внезапные злые искры на потемневшей радужке.       И улыбка становится мягкой, искренней, лишенной всего, кроме нежного спокойствия. Секунда, биение сердца становится тише, глаза закрываются, и сил играть в бесплотную шараду больше нет. Потому что Мирослав проиграл. И в один-единственный миг, эта победа кажется такой сладкой, словно после этого ему не пустят яда по венам и не заставят пожалеть о собственной честности.       В конце концов, он же знал на что идет, когда перетягивал чистый кусочек кожи, желая перекрыть рисунок поганого дракона на бедре. Знал, что рисовать на нем осьминога — идея крайне сомнительная, но... Разве можно было не влюбится в шальные чёрные омуты и отказать себе в том, чтобы запустить пальцы в нефтяное тёмное море.       Андрея любили, и это весомее всех аргуметов. Любят и сейчас, и это последний гвоздь в крышку гроба любых сомнений. И он собирался скрыться за дверью, упасть в привычные щупальца, закрыть глаза, и забыть обо всем, хотя бы на пару часов, что им позволят провести вместе.       Но вместо этого, он лежит в этой проклятой комнате, наедине с Мирославом. С тем, в чьи руки его бьющееся в агонии сердце должно было попасть изначально. Андрей уверен, ещё пара слов, и ему покажут и рога, и зубы. Несколько минут, и чужеродную кожу сдернут, обнажая все сожаления. Этот маленький секрет слишком дорог его сердцу, а его раскрытие... Делает бесполезным все старания, вложенные в надежду на счастливое существование, почти свободное от гнета мистического.       Ибо иного описания к ненавистной ему связи, найти не получается, а в возникновение её на пустом месте, верить нет никакого желания.       Вот только, волей случая, Мирослав сидит совсем рядом, и искры в уголках глаз обращаются в решимость, что безмолвным металлом растекается по лицу. — Значит Янгстар, — почти шёпотом тянет собеседник, разочарованно выдыхая.       Шаг, страх холодом отдаётся по позвоночнику, спокойная улыбка, протянутая рука, момент истины. Два удара сердца, ладонь ложится на низ живота. — Позволишь мне исправить это досадное недоразумение? — Мирослав хмурится, спрашивает шепотом, скорее давая пару мгновений на осознание, чем спрашивая разрешения.       Потому что знает, что ему не позволят. Ведь он почти чувствует, там, в чужой голове, его ни за что не примут в мгновение ока. Не позволят отказаться от навязчивых мыслей о бесплотных чувствах, почему-то затмивших разумное принятие неизбежного.       Мирослава не любят, и первое время с этим придётся мириться. А потом свыкнуться с мыслью о том, что вдолбить себя в чужую голову невозможно. Понимать, что каждое его касание будет маленьким шрамом для Андрея, неприметным, словно потушеный окурок о кожу, но все ещё болезненным, давящим на нервы постоянным напоминанием о том, что все происходящее выстроено против его воли. Мирослав верит в смирение, в то, что рано или поздно его примут, вот только...       Все это справедливо лишь для его человеческого начала, в котором существует сострадание и принятие. Для той половины, что через считанные мгновения сдастся, под волей гормонов, отвалится, едва проступят острые клыки и зашуршит чешуйчатый хвост. Ведь в первую очередь он всё-таки дракон и лишь потом человек. Посягательств на то, что он считает своим не потерпит, а потому, без тени сомнения преступит пошлую алую линию, за которую его не звали. — Я вроде не говорил, что меня это не устраивает, — Андрей юлит, приподнимаясь на локти и отодвигаясь к противоположному краю кровати.       Привычный образ ломается, представая перед Мирославом обнажённым перемолотым разочарованием. Их разделяет всего лишь шаг, но с одной стороны он ощущается пропастью, а с другой пышет погибельным жаром, медленно плавящим надменный металл, пока ещё защищаюший нежные чувства от гнева природы. Андрей закрывается, придвигаясь к изголовью, собирается в сжавшийся комок и, кажется, смотрит настолько убито, что на секунду Мира задумается, пропустит несколько ударов сердца, прежде чем переползти на чужую постель.       Ему хватит и искры из глаз, чтобы сжечь все мосты за спиной, одного рывка, чтобы дракон успокоился и снова заснул. Нужно всего лишь подобрать подходящий ключ к этому замудреному замку. Или вооружиться ломом и сбить его к черту. — Разве это важно? — спокойно начнёт Мирослав, укладывая ладонь на колено.       Тело чужое дрогнет, дернется, сбрасывает руку прочь. Зеркала лопаются, осыпаясь осколками к голым ступням. И по ним Андрею придётся пройтись, возможно даже не раз. Но это все будущие проблемы, когда его примут, позволят забраться под кожу и выжечь себя на обратной стороне век. — Ты сделаешь мне больно, потому что сможешь, а самое главное, захочешь этого, — неестественно холодно ответят ему, подбивая подбородок пальцами ног.       От подобной фразы дракон встрепенется, зарычит, пробираясь сквозь ребра, сожмет лодыжку, притягивая взмокшее тело к себе. Гнев встанет густой пеленой перед глазами, ногти вопьются в бедную кожу, и услышав задушенный всхлип, усмехнется.       Чужое тепло обжигает, окончательно вырывая дракона из оков сна. Мирослав всхлипывает, зажмуривается, почти разжимает руку, вслушивается в хруст собственных костей и отмирает. Взор наливается голодом, гоня все человеческое прочь. Полуулыбка обнажает пролезшие клыки, истосковавшиеся по нежной плоти. Когти мучительно медленно пробиваются сквозь ничтожные ткани пальцев, оцарапывают покрасневшую кожу, смахивают проступившие капли сукровицы. Он склонит голову набок, трётся, проявившейся на щеках, чешуей о подъем стопы. Бодается, задевая неровностью рога ногу, и усмехается, вслушиваясь в беспомощный треск рвущейся ткани. Больше их ничего не разделяет. — Да, сделаю, — запоздало отзывается Мирослав, укладывая свободную руку на низ живота. — Обман всегда должен быть наказан, не думаешь так?       Прозвучало это так холодно, что на мгновение, подходящих слов в своей голове Андрей не находит. Но больше всего его огорчает тот факт, что в какой-то степени, все сказанное имеет смысл. Это ведь он решил, что может пойти против тела, что имеет право быть чем-то большим, чем игрушкой в когтистых лапах. Не переступать через себя каждую секунду существования, не растворяться под действием введенного в кровь яда, скопившегося на кончиках клыков. Мира его держит, неотрывно следя за каждой эмоцией заключённой на ясном голубом стекле, протискивает руку под поясницу, почти наклоняется, окатывая хитрым и сытым удовлетворением. Холодный лоб коснётся плеча, рог царапает щеку. От проступившей капельки крови рот наполнится слюной. Мирослав прислонился плотнее. Края когтей забираются под резинку штанов, чуть сдвигают, тянут вниз, до самых ступней. И едва серая относительно плотная ткань спадет, тяжёлый чешуйчатый хвост обовьется вокруг ноги. Запах соли усилится, заставляя Мирослава приподнять ногову. всего на секунду, в которую чужие большие ладони обхватят основание рога.       Импульс, дракон выпрямится, уперевшись в тяжело вздывающуюся грудь, недовольно фыркнет, опуская взор и приподнимает уголки губ. С клыков падает несколько капель, остающихся шипящим пятном на незапятнаной коже. Андрей ерзает, цепляется руки, почти отрывает их от себя, совершенно не желая мириться с происходящим. — Ты пожалеешь, — без тени угрозы, разочарованно вздыхает он, хватаясь за крупные пластины чешуек, вытягивает, прислушиваюсь к шипению со стороны Мирослава. — Мне казалось, что ты не любишь разочароваваться.       В голос возвращается привычная тень усмешки, только звучит она теперь надломленно, хрустит, словно стеклянная пыль под босыми ногами.       Но на усмешку ему не ответят. Взор зацепится за неприметный шрам, частично скрывающийся под тканью боксеров. Мирослав зашипит, сдвигая резинку чуть вверх. Вот и вся загадка. На инородном кусочке кожи, который словно прижгли каленым металлом, красуется слишком чёткое изображение осьминога. Проклятая соль ударяет по носу в последний раз. — Если я бы позволил тебе попрощаться, что бы ты сказал ему напоследок? — спокойно начнёт Мирослав, расцарапывая почти спаянный край.       Кожа жалобно захрустит, позволяя неохотно избавиться от своеобразной заплатки. Мира слизывает проступившую с краёв кровь, подмораживает распоротый шов, улыбается ехидно, прощупывая дрожащие бедра. Со стороны Андрея раздастся жалобный всхлип, спокойная гладь глаз затрещит, выпадая солёными каплями. В чужой голове погаснет самая яркая звезда, опыпется в ладони холодной безжизненной пылью, оставив глупое создание наедине с пугающей пустотой. Андрею лед, сковывающий позвоночник ни разу не по нраву. Он бы предпочёл остаться золотом на дне океана, а не замерзшей во льдах звездой, в момент своей смерти.       Солёная вода милостива, в отличие от колючего льда, не позволяющего даже пошевелиться. Ближе она человеческому существу, нежели тихие холодные пустоши. — Я бы сказал, что люблю его, — остаётся при своём Андрей, прежде чем драконьи клыки окажутся в опасной близости от раскрытой шеи.       Они оба знают, что это неправильный ответ. Что проблеск надежды нефтяной каплей падает в бесконечное море, и на смену взрощеным в нежности чувствам, прямо сейчас придут обязательства, за которые с него спросят сполна.       Дальше противиться нет никакого толку. Острые зубы предупреждающе клацают, прежде чем вспороть натянутую под ключицей кожу. Андрей мысленно считает до трех, ровно столько ему нужно для того, чтобы принять тот факт, что теперь остался лишь Мирослав. Что это его яд растворяется у него под кожей, впитывается в стенки кровеносных сосудов, расползается по телу, мучительно медленно лишая воли. И быть, почти что сторонним наблюдателем собственного конца, так странно. Он беспомощно раскроет рот, тяжело вздохнет, и...       Почти сдохнет, чувствуя холодное касание чужих губ. Поцелуй его — хуже смерти, ледяной язык обводит десна, касается неба, лезет в глотку. Мирослав не целует — сжирает, оценивает то, что подсунула ему глупая природа в партнеры. Душит, сыто поглядывая на закатывающиеся глаза. Наваливается, вжимая его нелепое тело в постель. И казалось бы, человек создан, специально под него, но в руках выглядит так несуразно, что хочется рассмеяться. А потом протереть глаза, и ещё раз убедится в том, что это не шутка. Что ему, горделивому статному дракону, в качестве пары создано это.       Во взоре напротив не останется и капли осознанности. Напряжение пропадет, тело обмякнет в когтистых руках. Мира отстранится, оскалится, смахивая текущие по щекам слезы, выпрямится, холодно смотря сверху вниз, потянется за язычком молнии. Дернет, распахнет мерчевую кофту. Дальше лишь тонкий слой, отделяющий его от распаренной тёплой плоти. Дальше лишь он, и Андрей, слишком поздно принявший свои таблетки.       Знали ли Мирослав о том, что задержка в приёме возымеет такой эффект? Догадывался. Доволен ли он результатом? Сполна.       Тонкую серую ткань на бёдрах дракон рвет, оставляет поцелуй на низу живота, метит бока алыми бородами от когтей, спокойно урчит, зная, что теперь от него никуда не денутся. Не после томительного ожидания и тщательнольного отдалённо го момента встречи. Не теперь, когда глупая звездочка оказалась в его руках.       Андрей трясётся от каждого касания, всхлипывает, стискивает зубы. И даже сквозь дурманющую пелену, не просит о большем. Даже так он улавливает враждебные нотки, следит за нервным прикусыванием губ. И на секунду к кончику языка приливает горькое разочарование, выливающееся лёгким шлепком по животу.       Доламывать надломленные стержни всегда приятно. особенно когда они растекаются притупленым липовым медом. Под ним дергаются, и это почти разрешение. Всхлип — касание падает чуть ниже. Мирослав почти невесомо ведёт по расслабленым мышцам, делает глубокий вдох, аккуратно надавливает, проминая поддатливые стенки, и взора с раскрасневшегося лица не сводит.       Ощупывает мягкие кишки, собирает едва проступившую жидкость, и кажется, почти задыхается от концентрата мяты и липы. В уголках глаз поступают слезы. Дракон сыто урчит, лениво бодается, трётся макушкой о ребро чужой ладони. Только шаг навстречу ему все ещё не делают, устало касаются костяшками лба, да уводят руку прочь, отбрасывая её на подушки. Андрей поджимает пальцы на ногах, зажмуривается, почти задыхается от собственного запаха. Раскрывается беспоможным цветком бледной хризантемы в ледяных руках. Позволяет забраться чуть глубже, недовольно скулит, от неосторожных движений, ерзает, нервно кусает губы, медленно приходя в себя.       Это последнее, чего дракону бы хотелось. Люди ведь скользкие твари, дай только прийти в себя, моргнешь — уже и след простыл. А Мира не хочет оставаться ни с чем. Тем более, когда ему остался всего один шаг, после которого — все иначе.       Стенки перестают болезненно стискивать пальцы, позволяют сгибать, прокрутить, убедиться том, что он не повредит ничего. Ничего, кроме взрощенных в хрупкой черепной коробке чувств. Только это мелочь, не стоящая и секунды внимания. Мира выдыхает, размазывая проступившие капли смазки по пальцам.       Сейчас Андрей его, пока дурман не отпустил разум, а болевой шок не спал. Пока он не дергается, пока растекается в его мертвецки холодных руках. Тянуть смысла больше нет. Мирослав закидывает ногу себе на плечо, стягивает натирающую ткань, касается втянутого живота. Мгновение, холодная плоть проводит по расслабленым мышцам.       Его принимают легко. Без шипения, ерзанья, колких фраз. Изнутри вырывается облегченный вздох. Больше нет ничего, лишь сытая пустота, в которой отыскать для себя тёплый приют легче легкого. Его нужно всего лишь придумать, нарисовать на иссиня-черном холсте. Холст в его руках, порченная осьминогом кровь будет ему красками, обломки чувств — кистью.       А сам он станет творцом, что слепит из этой несуразной груды мяса с костями нечто достойное себя. Человека, которого не стыдно держать подле. Того, кого он действительно сумеет назвать идеальным.       Движение, тело под ним вздрогнет, заерзает, кажется, сбрасывая ядовитые путы. Мире так нравится даже больше. Хруст ломающихся рёбер кажется куда более вкусным лакомством, нежели ощущение контроля над чужим телом.       Он продолжает, следя за каждым взмахом редкого веера ресниц. Чужие ладони вновь поднимаются, ложатся поверх запястья, впиваются короткостриженными ногтями под чешую.       Андрей выдыхает, перехватывая покрепче чужую руку, вздрагивает от размеренного движения, съеживается, и кажется, вот вот разобьется в холодных руках. Останется безжизненными кусками камня, встречая бесславный финал с куда большим радушием, чем предназначеное воссоединение. Но над этим Мирослав поработает когда-нибудь потом, когда спадёт тень обиды, к горлу поступит ожидаемо смирение, а на дне чужих глаз перестанет теплиться недостойная существования надежда на чудо.       Толчок, Мира притягивает вспотевшие бедра. Сомневается, трёт разгоряченную кожу, рычит, надеясь достучаться до воспаленного разума. А потом замрет, натянется как струна, перехватит юркие руки, поднимет над головой, мысленно досчитает до трех, дрогнет, и беспомощно заскулит, наваливаясь сверху на изнеможденное тело.       В светло-головух глазах снова поступит ядовитое разочарование. Мирослав наклонится, оставит осторожный поцелуй на уголке губ.       Теперь в его жизни будет на одну ошибку меньше.