До чего доводят часовые пояса...

Мика: Михаэль. Михаэль. Михаэль, ответь. Я знаю, что у тебя сейчас вечер, а у меня глубокая ночь, но это несправедливо. Михаэль: Мика? Почему ты не спишь? Тебе завтра на симулятор через пять часов. Мика: Я пытался заснуть. Но твоя половина кровати в отеле слишком пустая. И тут пахнет только бездушным кондиционером, а не твоим дурацким одеколоном. Михаэль: Оу. Подожди, мой одеколон не дурацкий. Ты сам подарил мне этот флакон на Рождество. Мика: Вот именно. Я совершил ужасную ошибку. Теперь я ассоциирую этот запах с тобой и не могу спать без тебя. Я сейчас обнимаю подушку и представляю, что это ты. Но подушка не ворчит, когда я закидываю на неё ногу. Плохая замена. Михаэль: Приезжай в Маранелло. Я буду ворчать сколько угодно. И даже позволю тебе отобрать у меня одеяло. Почти всё. Мика: селфи: взъерошенные волосы, сонный взгляд, лицо наполовину зарыто в одеяло Посмотри, до чего ты меня довёл. Я похож на грустного финского тролля. Михаэль: Ты выглядишь очень уютно. Хочу запустить руку в эти волосы. Кстати. Михаэль: фото: тарелка с недоеденной пастой, на салфетке криво нарисовано сердечко и буквы «M+M» Это мы. Я съел слишком много углеводов, потому что мне грустно без твоего занудства о правильном питании. Мика: Это самое тупое и милое художество, что я видел. Михаэль? Михаэль: Да, ледяной человек? Мика: Я тебя люблю. Больше, чем тишину. И даже больше, чем победы (но об этом никому не говори). Михаэль: Я тоже тебя люблю. Больше, чем итальянскую кухню. А теперь иди спать. Закрой глаза и думай о том, что я держу тебя за руку. Мика: Уже закрыл. Пишу с закрытыми глазами. лбюблю тебя, нмецкий гусь. Михаэль: Спи уже, чудо моё. Скоро увидимся.

***

Михаэль: фото: ярко-синее небо, край гоночного трека и его собственные ноги в красных кроссовках, закинутые на стол Тут так жарко, что я почти расплавился. Как ты там в своем туманном Альбионе? Мика: Я в коконе. фото: видна только макушка и кончик носа, остальное скрыто под тремя слоями одеял У нас тут филиал ледникового периода. И я только что осознал, что забыл дома свои любимые шерстяные носки. Те самые, с оленями. Михаэль: О нет, трагедия национального масштаба! Подожди... те, что я называл «убийцами романтики»? Мика: Они согревают мои ноги. А ты сейчас этого сделать не можешь. Так что не смейся над оленями, они мои единственные друзья в этой временной петле. Почему ты не спишь? У тебя же день. Работай! Михаэль: Я на перерыве. И я не могу сосредоточиться, потому что думаю о том, что через десять часов ты проснешься, а я буду уже засыпать. Это какая-то пытка. Кто придумал часовые пояса? Я хочу подарить ему кубок за «Самую глупую идею в истории человечества». Мика: Наверное, какой-то картограф, у которого не было парня на другом конце света. Слушай... Я тут нашел в кармане куртки твою жвачку. Мятную. Михаэль: И? Мика: Она теперь лежит у меня на тумбочке как священная реликвия. Я на нее смотрю и улыбаюсь как дурак. Инженеры на базе думают, что я переутомился. Михаэль: Боже, Мика... Ты самый сентиментальный финн во вселенной. Знаешь, что я сейчас сделаю? Мика: Заставишь механиков работать быстрее, чтобы уехать пораньше? Михаэль: Нет, я сейчас отправлю тебе голосовое. Слушай его, когда начнешь засыпать. Я там просто дышу и говорю, какой ты вредный. Михаэль: Голосовое сообщение (0:45): Слышен шум ветра и далекий гул моторов, а потом тихий, теплый шепот Михаэля: «Schatz, закрой глаза. Представь, что я рядом и ворую твою подушку. Я очень скучаю. Спи, мой быстрый северный олень...» Мика: ЭЙ! Я НЕ ОЛЕНЬ! Но спасибо. Теперь у меня горят уши. Спокойной ночи, мой сумасшедший немец. Не перегрейся там на солнце. Михаэль: Поздно. Я уже сгорел. От любви к одному упрямому блондину. Все, иди спать. Целую (в нос, чтобы ты сморщился). Мика: отправляет стикер с грустным котом, который кутается в плед Ушел. Люблю тебя.

***

Мика: Михаэль. Михаэль, ты спишь? Ответь, это вопрос государственной важности. Михаэль: сонное молчание Мика: Ладно, я знаю, что спишь. Но послушай. Я сейчас смотрел на чайку за окном. У неё такой высокомерный вид. Она напомнила мне тебя, когда ты выигрываешь поул-позицию. Такая же: «Смотрите на меня, я королева помойки, у меня есть чипсы». Михаэль: Мика... Три часа ночи. Ты сравнил меня с чайкой-помоешницей? Серьезно? Мика: О! Ты не спишь! Нет, ты красивая чайка. Очень аэродинамичная. Кстати, ты знал, что если пингвины не могут найти идеальный камешек для своей пары, они грустят? Я сейчас как этот пингвин. Только у меня нет камешка, и ты в Италии, и я хочу есть. Михаэль: Мика, ты бредишь? Сколько кофе ты выпил на базе? Мика: Четыре чашки. Или пять. Инженер сказал, что я слишком быстро моргаю. Слушай, а если бы мы были хлебом, то каким? Я думаю, я — ржаной. Твердый снаружи, полезный внутри. А ты — круассан. Весь такой сложный, крошишься везде и стоишь неоправданно дорого. Михаэль: ...Круассан? Я сейчас выключу телефон, Хаккинен. Я чемпион мира, а не выпечка. Мика: Не выключай! Мне скучно! Я тут нашел функцию «замена лица» в приложении. фото: лицо Михаэля прифотошоплено к телу оленя в финском лесу Смотри, какой ты статный. Михаэль: Я тебя ненавижу. Нет, правда. Почему я вообще с тобой встречаюсь? Мика: Потому что я единственный, кто понимает твой ужасный юмор. И потому что я красиво молчу. Правда, сейчас я красиво пишу фигню. Михаэль? Михаэль: Что ещё, мой ржаной хлебушек? Мика: Я просто хотел сказать, что когда ты спишь, ты, наверное, очень мило сопишь. Я соскучился по этому звуку. И по твоим дурацким красным тапочкам. Спи. Я больше не буду писать. Наверное. Михаэль: Теперь я не усну, потому что думаю про чаек и круассаны. Люблю тебя, невозможный ты человек. Положи телефон и иди работай. Мика: отправляет стикер с целующимся лосем Чмок. Спи, мой круассанчик.

***

Мика: Михаэль. М И Х А Э Л Ь. Это экстренно. Срочно. Жизненно важно. Михаэль: Мика... ради всего святого... у меня подъем через два часа. Что случилось? Машина сломалась? Ты в порядке? Ты в больнице? Мика: Я в порядке. Но я прошел тест в интернете. «Узнай, какой ты гвоздь по знаку зодиака и характеру». Михаэль: ... Ты издеваешься? Гвоздь? Мика, сейчас четыре утра. Я вижу сны про красные болиды, а не про фурнитуру. Мика: Послушай, это серьезно. Я — «Финский оцинкованный гвоздь». В описании сказано: «Надежный, не ржавеет от слез, трудно забить, но если забили — держится до конца дома». Это же буквально я! Михаэль: Я сейчас заблокирую твой номер до Гран-при Японии. Мика: Подожди! Я прошел тест за тебя. Угадай, кто ты? Михаэль: Я не хочу знать. Я хочу спать. Мика: Ты — «Золотой декоративный шуруп». Цитата: «Слишком дорого выглядит, закручивается только по часовой стрелке, требует особого подхода и блестит так, что слепит соседей». Михаэль, это же ты в своем красном комбинезоне! Михаэль: Я не шуруп, Мика. Я человек. Твой парень. Который очень хочет спать. И почему я шуруп, если тест был про гвозди? Мика: Там был бонусный вопрос: «Насколько вы любите доминировать в строительном магазине?». Я ответил за тебя «Максимально». И сайт выдал результат «Шуруп-перфекционист». Смотри, я сделал скриншот результата. отправляет картинку: блестящий саморез с подписью «Я здесь главный» Похож на твой взгляд на брифинге, правда? Михаэль: ... Я сейчас пришлю тебе тест «Какая ты кухонная занавеска». И там будет вариант «Белая, прозрачная и слишком часто летает от ветра». Мика: О, пришли! Я подожду. Мне еще два часа сидеть в аэропорту. Михаэль: Хаккинен... ты невыносим. Но ладно. Раз уж я все равно проснулся... Твой «золотой шуруп» очень тебя любит. И очень хочет прикрутить тебя к себе и никуда не отпускать. Но сейчас он идет в душ и будет пить очень крепкий кофе, проклиная твой интернет. Мика: Миссия выполнена. Ты проснулся в хорошем настроении. Люблю тебя, мой глянцевый метиз. Удачных тестов! Михаэль: Метиз? Серьезно? Иди уже в свой самолет, гвоздь оцинкованный. Целую.

***

Михаэль: Мика. Ми-и-ика. Просыпайся, финская соня. Я нашел его. Мика: сонное печатание Мхэль... чт... почму ты орш буквами? Я тлько уснл. Мн снилсь, чт я обллко. Михаэль: Забудь про облако. Твой психологический портрет готов. «Тест: Какая ты кухонная занавеска в деревенском доме?» Я прошел его за тебя. Трижды. Результат не меняется. Мика: Я тбя нвиджу. Я хчу спть. Какая еще знвска? Михаэль: Ты — «Тюль с вышитыми колокольчиками». Цитата: «Легкий, воздушный, путается в ногах, когда дует ветер, и его невозможно погладить, не испортив всё окончательно». Мика, это же ты! Ты постоянно путаешься в собственных мыслях и выглядишь так, будто тебя забыли погладить с утра. Мика: ... Тюль? Михаэль, я двукратный чемпион. Я стальной. Я лёд. Я не могу быть тюлем с колокольчиками. Это унизительно для моей репутации. Михаэль: Там был вопрос: «Как вы реагируете на сквозняк?». Я ответил за тебя: «Загадочно молчу и смотрю вдаль, пока меня не закроют». И сайт выдал: «Поздравляем, вы — нежная занавеска из Уокинга». Мика: селфи: виден только один недовольный глаз из-под одеяла Я сейчас очень опасная занавеска. Я могу задушить тебя во сне, когда мы встретимся. И вообще, тюль — это красиво. Он пропускает свет. Михаэль: О, ты уже начал защищать свой статус занавески? Как мило. Кстати, там был вариант «Тяжелая бархатная портьера», но это я. «Надежно закрывает всё личное, весит три тонны и пахнет старыми традициями». Мика: Да, ты — штора в оперном театре. Пафосный и мешаешь смотреть спектакль. Михаэль? Михаэль: Да, мой колокольчик? Мика: Я сейчас усну с телефоном в руках. Если я завтра на симуляторе врежусь в стену, я скажу Рону, что это из-за того, что мой парень — сумасшедший немецкий дизайнер интерьеров. Михаэль: Спи, Мика. Я уже выезжаю на трек. Буду думать о том, как мой «тюль» сейчас сопит в Лондоне. Люблю тебя. Больше, чем все занавески мира. Мика: Ммм... лблю тбя, штора. пользователь Мика Хаккинен не в сети

***

Михаэль: Кружочек (0:12): Михаэль в гоночном комбинезоне, расстегнутом до пояса. Он стоит в боксах, на заднем плане суетятся механики и слышен рев мотора. Михаэль вытирает пот со лба полотенцем, щурится от солнца и улыбается в камеру. — Мика, тут +30, я выпил пять литров воды и всё равно чувствую себя как тот самый поджаренный круассан. Ты там как, спишь? Мика: Кружочек (0:15): Темнота, подсвеченная только экраном телефона. Видно только заспанное лицо Мики, уткнувшееся в подушку. Он моргает медленно, как ленивый кот. — Михаэль... В Японии одиннадцатый час вечера. Я только что съел странные суши, которые выглядели как твой «золотой шуруп». Теперь мне кажется, что я свечусь в темноте. Ты выглядишь слишком бодрым, это незаконно. Михаэль: Кружочек (0:10): Михаэль идет по пит-лейну, камера трясется. Он переводит объектив на красную машину, стоящую на домкратах. — Смотри, она сегодня капризничает. Назвал её в твою честь — «Маленькая финская занавеска». Механики не поняли, но мне нравится. Хочу домой. К тебе. Мика: Кружочек (0:20): Мика сел в кровати, одеяло накинуто на плечи как плащ супергероя. Он пытается сделать серьезное лицо. — Если ты назовешь болид занавеской, Феррари тебя уволит. Приезжай в Японию. Тут есть караоке. Я выучил песню на немецком. Там что-то про шницель и любовь, я не уверен, мой переводчик сломался на втором куплете. Михаэль: Кружочек (0:08): Михаэль смеется, запрокинув голову. Очень громкий и искренний смех. — Шницель и любовь? Мика, это лучшее, что я слышал за неделю. Пожалуйста, не пой это никому, кроме меня. Я скоро буду. Еще два дня тестов и я лечу к тебе. Мика: Кружочек (0:05): Мика подносит камеру совсем близко к губам и шепчет. — Жду. Сильнее, чем отпуска в конце сезона. Целую тебя, мой быстрый шницель. Михаэль: Кружочек (0:03): Михаэль посылает воздушный поцелуй в камеру и подмигивает. — Спи, чудо. Люблю тебя.

***

Михаэль: Я закончил. Спина ноет, в ушах до сих пор звон от моторов, и я дико хочу обниматься. Ты спишь, мой японский шницель? Мика: Не сплю. Я думал о том, что ты сказал про занавески. Михаэль, я серьезно. Я посмотрел на шторы в своем номере. Они бежевые. Я не хочу быть бежевым. Это скучно. Михаэль: О боже, ты всё еще об этом думаешь? Хорошо, ты не бежевый. Ты... жемчужный. С холодным блеском. Как снег в Лапландии, который слепит глаза. Мика: Уже лучше. Кстати, я тут нашел в мини-баре шоколадку. На ней всё написано иероглифами, но на картинке коала. Я съел её и теперь переживаю: вдруг это была еда для коал, а не для людей? Михаэль: Мика... Если ты завтра начнешь жевать эвкалипт и спать по 20 часов в сутки, я пойму, в чем дело. Хотя погоди, ты и так спишь при любой возможности. Ты и есть коала. Мика: Эй! Коалы милые. И у них смешные уши. Я сейчас пришлю тебе кое-что. Только не смейся. Михаэль: Обещаю. (Нет). Мика: фото: Мика в гостиничном халате, который ему явно велик, и в одноразовых тапочках, на которых он ручкой криво нарисовал логотипы Феррари и Макларена рядом с сердечком. Это чтобы наши ноги всегда были вместе. Даже если они в разных полушариях. Михаэль: ... Мика Хаккинен. Ты самый нелепый, странный и невыносимый человек, которого я когда-либо встречал. И я сейчас сижу в моторхоуме и улыбаюсь в телефон как подросток. Мика: Это потому что ты — мой золотой шуруп. И я тебя крепко держу. Всё, теперь я точно сплю. Приснись мне. Только без гоночного шлема, ладно? Просто ты. Михаэль: Просто я. Обещаю. Закрывай глаза. Через 48 часов я буду забирать тебя из этого отеля. Люблю тебя до луны и обратно. Мика: И я тебя. Спокойной... ммм... дня, Михаэль.

***

Мика: Михаэль. Я тут вышел из душа. И понял, что в этом номере очень большое зеркало. Знаешь, о чем я подумал? Михаэль: О том, что тебе нужно погладить свой тюль? Мика: Нет. О том, что это зеркало сейчас запотело. И я нарисовал на нем пальцем твою фамилию. А потом посмотрел на свое отражение и вспомнил, как твои руки чувствуются на моей талии. Знаешь, когда ты прижимаешь меня к себе так сильно, что я почти не могу дышать? Михаэль: ... Мика. Подожди. Я сейчас на брифинге с инженерами. Ты не можешь писать такое сейчас. Мика: Оу, прости. Я мешаю тебе обсуждать аэродинамику? Просто тут так тихо. И на мне сейчас только полотенце. Которое, кстати, очень медленно сползает, потому что я слишком ленив, чтобы завязать его нормально. Интересно, если бы ты был здесь, ты бы помог мне его поправить? Или... наоборот? Михаэль: Мика! Черт возьми. Я только что уронил ручку. Росс посмотрел на меня так, будто у меня мотор сгорел прямо в руках. Прекрати. (Нет, продолжай, но позже). Мика: фото: только ключицы, влажная кожа и край белого полотенца, опасно низко. Упс. Кажется, оно всё-таки упало. В Токио сейчас очень душно, Михаэль. Я скучаю по твоим губам. Особенно там, за ухом. Помнишь, как ты это делаешь, когда хочешь, чтобы я перестал ворчать? Михаэль: Я ухожу с брифинга. Сказал, что мне плохо. На самом деле мне ОЧЕНЬ ХОРОШО, но я сейчас взорвусь. Хаккинен, ты играешь с огнем. Ты же знаешь, что я сделаю с тобой, как только увижу? Мика: Расскажи мне. Подробно. У меня впереди целая ночь в пустой кровати. Михаэль: Я закрою дверь на все замки. Выброшу твой телефон в другой конец комнаты. И докажу тебе, что «золотой шуруп» умеет не только блестеть, но и очень крепко прижимать свою «занавеску» к стене. Ты не будешь спать, Мика. Вообще. Мика: Звучит как отличный план на уик-энд. Я сейчас кусаю губу и представляю, что это делаешь ты. Приезжай скорее. Я буду ждать тебя... именно в таком виде. Михаэль: Я ненавижу эти часовые пояса. И я тебя обожаю. Всё, я в такси до отеля. Буду писать тебе ответные гадости, пока не сядет телефон. Мика: Жду. Моё полотенце всё ещё на полу. ;) Мика: Михаэль. Я тут подумал... Помнишь ту белую рубашку, которую ты купил в Милане? Она сейчас на мне. Ну, как на мне... она расстегнута. И она пахнет тобой. Совсем чуть-чуть. Михаэль: Мика, я в такси. Водитель подозрительно косится на меня, потому что я вцепился в телефон и у меня, кажется, покраснели уши. Ты надел МОЮ рубашку? Мика: Да. Она мне велика в плечах. Она сползает. И когда я двигаюсь, ткань касается моей кожи... именно так, как твои пальцы. Знаешь, я сейчас провожу рукой по своему животу... и представляю, что это твоя ладонь. Такая теплая. И немного грубая. Михаэль: ХАККИНЕН! Прекрати. Немедленно. Я сейчас выпрыгну из машины и побегу в аэропорт пешком. Ты издеваешься надо мной? Мика: видео (0:03): камера скользит по ключицам вниз, видна расстегнутая рубашка, под которой ничего нет, и кончики пальцев Мики, которые медленно проводят по коже. В конце слышен его тихий, хриплый выдох. Михаэль: ... ... ... Я забыл, как дышать. Я сейчас перебью все рекорды скорости по дороге в Японию. Мика, ты понимаешь, что ты делаешь? Я приеду, и я не дам тебе даже одеться. Мика: А я и не собираюсь одеваться. Я буду ждать тебя прямо так. В твоей рубашке. Или без неё. Знаешь, мне сейчас так... неспокойно. Я чувствую, как колотится сердце. Хочешь знать, что я делаю второй рукой? Михаэль: ДА. Нет. Господи, Мика, у меня сейчас сердце выскочит! Я пишу это дрожащими руками. Если ты сейчас не остановишься, я потребую частный джет прямо к трассе. Мика: Второй рукой я... Держу телефон, чтобы написать тебе, как сильно я хочу тебя сейчас. Прямо здесь. На этих шелковых простынях. Чтобы ты заткнул меня поцелуем. И чтобы твои колени были между моих... Михаэль: Всё. Я в аэропорту. Я не буду спать весь полет. Я буду думать о тебе. О твоей коже. О том, как как ты выгибаешься, когда я кусаю тебя за плечо. Готовься, финское чудо. «Золотой шуруп» идет на взлет. Мика: Жду. Постарайся не сломать джет своим нетерпением. Люблю тебя. Увидимся в моих снах через пять минут... и в реальности через сутки

***

Тишина в номере люкс была почти осязаемой, нарушаемой только гулом кондиционера и далеким шумом Токио где-то за панорамным стеклом. Мика сидел на краю огромной кровати, завернутый в ту самую белую рубашку Михаэля. Она была измята, рукава закатаны до локтей, а воротник всё еще хранил едва уловимый аромат чужого парфюма и дорожной усталости. Финн задумчиво разглядывал свои босые ноги, когда услышал тихий щелчок электронного замка. Дверь открылась. Михаэль вошел в номер стремительно, почти ворвался, бросая дорожную сумку прямо на ковер. Он выглядел помятым после перелета: темные круги под глазами, легкая щетина, взъерошенные волосы. Но как только его взгляд зацепился за фигуру на кровати, всё напряжение в его плечах исчезло. — Ты всё-таки надел её, — негромко сказал Шумахер. Его голос был хриплым, прокуренным усталостью и ожиданием. Мика медленно поднял голову. На его лице не было привычной «ледяной» маски — только мягкая, сонная улыбка, которая предназначалась лишь одному человеку в мире. — Я же обещал. Ты долго шел от лифта. Я успел передумать быть «занавеской» и чуть не стал снова «гвоздем». Михаэль хмыкнул, в два шага преодолел расстояние между ними и замер вплотную. От него пахло аэропортом, холодным ветром и тем самым нетерпением, которое сквозило в каждом его сообщении за последние сутки. Он протянул руку, осторожно коснувшись пальцами подбородка Мики, заставляя его смотреть прямо в глаза. — Гвоздь, значит? — Михаэль наклонился ниже, его дыхание опалило губы Хаккинена. — Сейчас проверим, насколько ты крепкий. Мика не ответил. Он просто подался вперед, сокращая последние миллиметры, и вцепился пальцами в куртку Михаэля, притягивая его к себе. Поцелуй был не гоночным — в нем не было скорости, только жадное, глубокое облегчение. Михаэль выдохнул прямо ему в губы, запуская руку в светлые волосы на затылке, сминая их с собственнической нежностью. Они повалились на матрас, запутавшись в полах рубашки и собственных ногах. Михаэль навис сверху, тяжело дыша и вглядываясь в лицо Мики, словно проверяя, настоящий ли он. — У тебя зрачки расширены, — прошептал немец, обводя большим пальцем нижнюю губу финна. — Это от японского кофе или от меня? — От того, что ты слишком много болтаешь для человека, который обещал «прикрутить» меня к кровати, — выдохнул Мика, выгибаясь навстречу теплу чужого тела. — Заткнись, Михаэль. У нас всего два дня. Михаэль тихо рассмеялся — тем самым коротким, гортанным смехом, от которого у Мики всегда бежали мурашки. — Слушаюсь, мой чемпион. Он снова приник к его губам, на этот раз гораздо требовательнее, окончательно стирая границы между часовыми поясами, странами и командами. В этом номере не было красных и серебряных — были только они, двое уставших людей, которые наконец-то нашли свой дом друг в друге. Полумрак номера разбавляли только огни Токио, просачивающиеся сквозь щель в шторах. Михаэль сидел на краю кровати, выпрямив спину, и чувствовал, как прохладные пальцы Мики возятся у него на затылке, затягивая узел. — Мика, это уже перебор, — негромко проговорил Шумахер, хотя в его голосе не было и капли протеста. — Я пролетел полмира, чтобы увидеть твои глаза, а не эту шелковую полоску. — Тише, «золотой шуруп», — шепнул Мика прямо ему в ухо, и Михаэль почувствовал, как по позвоночнику пробежал разряд. — Ты слишком привык всё контролировать. На треке, в боксах, в этой переписке... Сейчас ты будешь просто слушать. И чувствовать. Лента была плотной, из тяжелого черного шелка. Она полностью отрезала визуальный мир, оставляя Михаэлю только запахи — знакомый парфюм Мики с нотками свежести и чего-то домашнего — и звуки. Он слышал шорох ткани: кажется, Мика всё-таки снял ту самую рубашку. — Не снимай, — предупредил финн, когда Михаэль непроизвольно дернул рукой к лицу. — Если снимешь раньше времени — я уйду спать на диван. И заберу с собой все одеяла. — Ты жестокий человек, Хаккинен, — выдохнул Михаэль, сжимая кулаки на коленях. — Я просто возвращаю должок за «занавеску» с колокольчиками. Михаэль почувствовал, как матрас прогнулся. Мика забрался на кровать, двигаясь почти бесшумно, как кот. В темноте чувства обострились до предела: Михаэль уловил тепло чужого тела, прежде чем почувствовал первое прикосновение. Мика провел кончиками пальцев по его ключицам, медленно поднимаясь к подбородку. — Ты дрожишь, — поддразнил Мика. Его голос звучал совсем рядом, почти у самых губ. — Потому что я не вижу тебя. Это чертовски... непривычно. — В этом и смысл. Ты всегда смотришь в зеркала заднего вида, Михаэль. А сейчас смотри внутрь. Мика прижался к нему, обхватывая шею руками. Рубашка действительно исчезла — Михаэль кожей чувствовал гладкость и прохладу его груди. Это было невыносимо и прекрасно одновременно. Он подался вперед, пытаясь найти губами губы Мики, но тот увернулся, лишь мазнув поцелуем по скуле. — Еще нет, — выдохнул финн. — Сначала скажи... кто из нас двоих сейчас «главный в строительном магазине»? Михаэль коротко, хрипло рассмеялся, запрокинув голову. — Ладно, оцинкованный ты мой... Твоя взяла. Ты главный. Только не заставляй меня ждать еще вечность. Мика наконец смилостивился. Он прильнул к нему всем телом, сминая губы Михаэля в долгом, глубоком поцелуе, и тот, не выдержав, подхватил его под бедра, опрокидывая на подушки. Лента всё еще была на глазах, но она уже не мешала — мир сузился до вкуса мяты на губах Мики и бешеного ритма двух сердец, которые наконец-то бились в одном часовом поясе. Михаэль не выдержал. Когда губы Мики оторвались от его шеи, оставляя влажный след, Шумахер резким движением сорвал ленту. Ткань зашуршала, и зрение на секунду подвело его — свет из окна казался слишком ярким, слепящим. Но когда фокус настиг реальность, дыхание перехватило. Мика полулежал на измятых простынях, подперев голову рукой. Без рубашки, в приглушенном свете неоновых вывесок Токио, его кожа казалась фарфоровой. Он медленно, почти лениво выгнул спину, потягиваясь, как сытый хищник, и это движение — плавное, тягучее, подчеркивающее каждую линию его подтянутого тела — заставило Михаэля сглотнуть. Финн смотрел на него с вызовом, в уголках его глаз плясали смешинки, смешанные с чем-то темным и горячим. — Насмотрелся, «шуруп»? — прошептал Мика, и его голос в тишине номера прозвучал как выстрел стартового пистолета. Михаэль не ответил. Он рывком подался вперед, перехватывая запястья Мики. Черная шелковая лента всё еще была зажата в его кулаке. — Ты слишком много на себя взял сегодня, Хаккинен, — прорычал Михаэль, прижимая руки финна к подушке над его головой. — Сначала гвозди, потом занавески, теперь игры в прятки... Моя очередь устанавливать правила. Мика даже не пытался сопротивляться. Наоборот, он чуть приподнял ладони, подставляя их под мягкую ткань. Его грудь часто вздымалась, а взгляд стал затуманенным. Михаэль ловко и бережно обмотал шелк вокруг его запястий. Узел был не тугим, скорее символическим — просто чтобы зафиксировать их вместе, лишить Мику возможности дотянуться до Михаэля первым. — Теперь ты никуда не уйдешь, — Михаэль склонился так низко, что их кончики носов соприкоснулись. — И никакие часовые пояса тебя не спасут. Мика чуть дернул связанными руками, чувствуя приятное натяжение ткани. Он улыбнулся — победно и в то же время абсолютно покорно. — Я и не собирался, Михаэль. Ты же знаешь... я всегда жду, когда ты меня догонишь. Шумахер накрыл его губы своими, на этот раз не оставляя места для шуток. Руки Мики, стянутые черным шелком, бессильно и сладко замерли над головой, пока Михаэль наконец-то заставлял его забыть обо всём мире за пределами этой кровати. Михаэль не стал медлить. Он навис над Микой, придавливая его всем весом к матрасу, и их губы столкнулись в поцелуе — жадном, лихорадочном, пропитанном месяцами ожидания и короткими гудками в телефонной трубке. Это была не нежность, а настоящая буря, где каждый вдох казался общим. Михаэль целовал его так, словно хотел выпить до дна, его ладони скользили по ребрам Мики вниз, к бедрам, заставляя того выгибаться навстречу каждому прикосновению. Мика, чьи руки были надежно стянуты черной лентой над головой, прерывисто дышал, его пальцы судорожно сжимались, натягивая шелк. — Михаэль… — выдохнул он, когда губы немца переместились на чувствительную кожу под челюстью. Первый стон — тихий, почти придавленный — сорвался с губ Мики, когда Михаэль прикусил мочку его уха, а затем медленно спустился ниже, к ключице. Финн закинул голову назад, его горло напряглось, а веки задрожали. Ограничение в движениях только обостряло каждое ощущение: он не мог обнять Михаэля в ответ, и это заставляло его ловить каждое мимолетное касание с утроенной силой. Михаэль чувствовал, как бешено колотится сердце Мики под его ладонью. Он оторвался от его шеи лишь на секунду, чтобы взглянуть в затуманенные, потемневшие глаза напротив. — Ты всё еще хочешь шутить про занавески? — прохрипел Шумахер, его голос сорвался на низкий рык. Вместо ответа Мика подался вверх, сам ища губы Михаэля. Стоны становились громче, заполняя пространство номера, смешиваясь с шорохом простыней и тяжелым, сбитым дыханием. Михаэль переплел свои пальцы со связанными пальцами Мики, прижимая их к подушке, и углубил поцелуй, заставляя финна полностью раствориться в этом моменте. В Токио за окном бушевала жизнь, но здесь, в коконе из смятого шелка и горячих тел, время окончательно остановилось. Существовали только эти руки, эти губы и низкий, хриплый шепот Михаэля на немецком, который Мика понимал без всякого перевода. Михаэль не спешил. Он наслаждался каждой секундой этой власти, которую Мика сам отдал ему в руки вместе с черным шелком ленты. Шумахер приподнялся на локтях, нависая над финном, и его взгляд, темный и сосредоточенный, медленно прошелся по телу Мики. Он видел, как сильно вздымается его грудь, как мелко дрожат напряженные плечи. Михаэль медленно, почти невесомо прижал указательный и средний пальцы к солнечному сплетению Мики. Мика замер. Его стон оборвался на полуслове. Пальцы Михаэля начали свой путь вниз. Медленно, дразняще, они скользили по самой середине живота, едва касаясь кожи, но оставляя за собой шлейф из невыносимого электричества. Когда они прошли через пупок, направляясь еще ниже, Мика резко выдохнул, и этот звук был полон такой острой нужды, что у Михаэля самого перехватило дыхание. — Дыши, Мика, — прошептал Михаэль, склоняясь к самому его виску. — Дыши для меня. Мика зажмурился, его голова мотнулась по подушке. Он рванул связанными руками вверх, натягивая ленту до предела, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом хаосе ощущений. Шелковый узел впился в запястья, но это только подстегнуло жар внутри. — Черт... Михаэль... — голос Мики сорвался на хриплый шепот. — Перестань... издеваться. Вместо ответа Михаэль чуть сильнее надавил пальцами, очерчивая линию косых мышц живота, и Мика буквально выгнулся дугой, его бедра непроизвольно дернулись навстречу руке немца. Воздух в легких финна закончился, а новый он просто не мог вдохнуть — всё его существо было сосредоточено в той точке, где теплые пальцы Шумахера продолжали свою пытку. Михаэль поймал его губами, заглушая очередной стон, который больше походил на крик. Он чувствовал, как Мика под ним плавится, как исчезает вся его северная выдержка, сгорая в этом огне. В этот момент в номере не осталось ни чемпионов, ни соперников — только два человека, один из которых был полностью во власти другого, и оба они были счастливы в этом безумии. Мика внезапно замер, его дыхание, только что прерывистое и горячее, на секунду выровнялось. Он приподнял голову, насколько позволяли связанные руки, и бросил взгляд вниз. — Михаэль, — выдохнул он, и в его голосе смешались возмущение и смех. — Ты издеваешься? Михаэль, который только что довел его до состояния расплавленного воска своими пальцами, замер. Он всё еще был в своей дорожной куртке и джинсах. Грубая ткань денима контрастировала с обнаженной кожей Мики, и это было чертовски несправедливо. — Ты... ты всё еще в грёбаной куртке, — прохрипел Мика, дернув связанными руками в сторону немца. — Ты прилетел через полмира, связал меня моей же лентой, мучаешь меня уже десять минут, а на тебе даже пуговица не расстегнута? Михаэль замер, глядя на него сверху вниз. В его глазах вспыхнул опасный огонек. Он медленно выпрямился, садясь на пятки, но не отпуская запястий Мики, прижимая их к подушке одной рукой. — Я так спешил к тебе, что забыл, как работают молнии, Хаккинен, — усмехнулся Шумахер, и в этом низком голосе было столько подавленной страсти, что Мика снова забыл, как возмущаться. Михаэль свободной рукой рванул замок куртки вниз. Звук разошедшейся молнии в тишине номера прозвучал как рык мотора. Он скинул её на пол, даже не глядя куда, и следом отправил туда же футболку, наконец-то открывая вид на свои широкие плечи и напряженный торс. — Так лучше? — выдохнул он, снова нависая над Микой, кожа к коже. — Гораздо, — выдохнул Мика, чувствуя, как тепло Михаэля теперь обжигает его целиком. — Но джинсы... Михаэль, они мешают. — Потерпишь, — прошептал Шумахер, перехватывая его губы в новом, еще более глубоком поцелуе. — У нас впереди вся ночь. Я буду снимать с себя вещи так же медленно, как ты писал мне те сообщения из душа. Чтобы ты прочувствовал каждую секунду ожидания. Мика застонал прямо ему в рот — наполовину от наслаждения, наполовину от того, насколько этот немец умел быть невыносимым стратегом даже в постели. Он снова выгнулся, чувствуя грубую ткань джинсов Михаэля своими бедрами, и это трение только подстегнуло пожар внутри. — Я тебя... ненавижу, — пробормотал финн между поцелуями. — Ложь, — отозвался Михаэль, кусая его за нижнюю губу. — Ты меня обожаешь. И ты сейчас никуда не денешься. Михаэль отстранился всего на секунду, чтобы расправиться с последней преградой. Звук расстегивающейся молнии джинсов в тишине номера прозвучал для Мики как стартовый выстрел. Наконец, когда грубая ткань упала на пол, оставив их кожа к коже, комната словно раскалилась до предела. Михаэль снова навис над ним, и Мика почувствовал тяжелое, горячее присутствие его тела всем своим существом. Теперь не было никаких барьеров. Только голая страсть, смешанная с тем самым «одеколоном Михаэля», который Мика так жаждал почувствовать последние две недели. — Ну что, оцинкованный мой... — прошептал Михаэль, его голос стал совсем низким, вибрирующим где-то в груди у Мики. — Теперь ты чувствуешь, как сильно я по тебе скучал? Михаэль развел колени Мики своими, устраиваясь между ними. Мика рванулся вверх, натягивая черную ленту на запястьях так, что суставы побелели. Он закинул голову, подставляя напряженную шею под губы немца, и из его груди вырвался звук — среднее между стоном и мольбой. — Пожалуйста... Михаэль, хватит тактики... Просто... сейчас... — выдохнул финн, его пальцы судорожно сжимались в шелковых путах. Михаэль скользнул ладонями под поясницу Мики, приподнимая его, прижимая к себе так плотно, что их сердца, казалось, начали биться в одном ритме. Он дразняще медленно двигался против него, заставляя Мику всхлипывать от каждого соприкосновения. Воздух в комнате стал густым, тяжелым, пропитанным их общим желанием. — Смотри на меня, — приказал Михаэль. Мика открыл глаза — затуманенные, темные, в которых отражались огни Токио и лицо единственного человека, способного довести его до такого безумия. В этот момент Михаэль вошел в него — резким, уверенным движением, выбивая из легких финна последний остаток кислорода. Мика вскрикнул, его тело выгнулось идеальной дугой, а связанные руки задрожали над головой. Это было слишком много, слишком правильно, слишком долгожданно. Михаэль замер на мгновение, давая ему привыкнуть, вжимаясь лбом в его лоб, тяжело и прерывисто дыша. — Ты мой, — выдохнул Шумахер прямо в губы Мике. — Слышишь? Мой. В любом часовом поясе. — Твой... — эхом отозвался Мика, срываясь на стон, когда Михаэль начал первое, медленное и глубокое движение, задавая ритм их долгой, бесконечной ночи. Ритм в комнате стал рваным, тяжелым, как звук перегруженного мотора. Михаэль перестал сдерживаться. Каждое его движение было глубоким, властным, выбивающим из Мики резкие, гортанные стоны, которые тонули в подушках. Мика был на пределе. Его тело, зажатое между горячим матрасом и тяжестью Михаэля, выгибалось в бесплодной попытке обхватить его руками. Шелковая лента врезалась в запястья, натягиваясь струной, когда он вскидывал сцепленные ладони над головой, пытаясь найти опору в воздухе. — Михаэль… еще… пожалуйста! — сорвался на хриплый крик Мика, его глаза закатились, а пальцы судорожно сжались, сминая простыни. Шумахер накрыл его рот своим в глубоком, почти яростном поцелуе, забирая каждый стон себе. Он чувствовал, как мышцы Мики под ним каменеют, как тот начинает мелко дрожать, заходя на последний вираж. Михаэль ускорился, вбиваясь в него с неистовой силой, его собственное дыхание превратилось в рык. — Смотри на меня! Мика! — выдохнул он в самые губы финна. Вспышка была ослепительной. Мика вскрикнул, его тело свело судорогой блаженства, и он до боли натянул путы, когда оргазм накрыл его с головой, выбивая из реальности все часовые пояса и мысли. Секундой позже Михаэль, со стоном уткнувшись в изгиб его шеи, последовал за ним, содрогаясь всем телом и крепко прижимая своего финна к себе, словно боясь, что тот исчезнет.

***

Минуты текли медленно. Комната постепенно остывала, только два сбивчивых дыхания нарушали тишину. Михаэль тяжело лежал на Мике, спрятав лицо в его плече. — Ты живой? — невнятно пробормотал Шумахер через какое-то время. — Нет, — прохрипел Мика, едва шевеля губами. — Я превратился в ту самую кухонную занавеску. И меня только что прополоскали в режиме «интенсивный отжим». Михаэль тихо рассмеялся, вибрируя всем телом против него. Он приподнялся на локтях, выглядя абсолютно растрепанным и донельзя довольным. Его взгляд упал на руки Мики, всё еще поднятые над головой и связанные черным шелком. Кожа под лентой немного покраснела. — Упс, — Михаэль виновато улыбнулся. — Кажется, я немного перетянул узел. — Немного? — Мика скептически приподнял бровь, пытаясь пошевелить пальцами. — Я не чувствую своих рук, Михаэль. Если я послезавтра не смогу держать руль, ты поедешь за нас обоих. Шумахер принялся возиться с узлом. Но шелк, намокнув от пота и затянутый в порыве страсти, поддавался неохотно. Михаэль пыхтел, закусив губу, пытаясь подцепить край ленты короткими ногтями. — Черт... Мика, он затянулся намертво. — Ну отлично. Двукратный чемпион мира связан немецким гением в японском отеле. Это заголовок для всех газет, — Мика фыркнул, но в его глазах светилось чистое счастье. — Попробуй зубами, «золотой шуруп». Михаэль хмыкнул, наклонился и действительно начал осторожно развязывать узел зубами, щекоча запястья Мики дыханием. Это было так глупо и так нежно, что Мика не выдержал и легонько пнул его ногой под одеялом. Наконец лента поддалась и упала на кровать черной змейкой. Мика с наслаждением опустил затекшие руки и тут же обхватил ими шею Михаэля, притягивая его для ленивого, сонного поцелуя. — Больше никаких лент, — прошептал Мика. — Посмотрим, — ухмыльнулся Михаэль, устраиваясь поудобнее и накрывая их обоих одеялом. — У нас еще целая ночь впереди. Михаэль только-только расслабился, довольно растянувшись на кровати и чувствуя себя победителем во всех чемпионатах сразу, как вдруг Мика, наконец-то освободив руки, коварно притянул его к себе. — Ты наказан, — прошептал финн с самым невозмутимым видом, на который только был способен после такой ночи. Прежде чем Михаэль успел спросить, за что именно, Мика подался вперед и резко, ощутимо прикусил его за сосок. — А-а-ай! Черт, Мика! — Шумахер подскочил на месте, едва не свалившись с кровати от неожиданности. — Ты что, с ума сошел? Это было больно! Мика отстранился, облизнул губы и совершенно спокойно поправил подушку под головой. Его глаза блестели от плохо скрываемого удовольствия. — Это за мои запястья, — пояснил он, разминая затекшие кисти. — Если ты еще раз затянешь узел так, что я превращусь в экспонат музея пыток, я укушу тебя еще раз. И в следующий раз это будет не сосок. Михаэль потер грудь, обиженно глядя на своего «ледяного» парня, который сейчас выглядел как самый вредный в мире кот. — Ты невыносим, Хаккинен. Я прилетел через океан, я спас тебя из плена шелковой ленты, а ты меня кусаешь? Где твоя благодарность? Где финская вежливость? — Она осталась в том сообщении, где я сравнивал тебя с круассаном, — Мика зевнул и потянул одеяло на себя, безжалостно оголяя спину Михаэля. — А теперь иди сюда. Ты теплый, а кондиционер работает на полную мощность. Михаэль проворчал что-то про «диких северных людей» и «отсутствие манер у двукратных чемпионов», но всё же придвинулся ближе, обнимая Мику со спины и утыкаясь носом в его затылок. — Завтра на завтрак я закажу тебе самую твердую лакрицу, которую только найду в Токио, — прошептал Михаэль, уже засыпая. — Чтобы твои зубы были заняты чем-то другим. — Главное, чтобы это был не оцинкованный гвоздь, — пробормотал Мика, накрывая ладонь Михаэля своей. Через пять минут в номере воцарилась тишина. Разница во времени больше не имела значения — они наконец-то дышали в один такт.

***

Тишину номера люкс, наполненную тяжелым сном и запахом вчерашней страсти, разорвал настойчивый, почти ритмичный стук в дверь. Михаэль дернулся, запутываясь в одеяле и едва не спихивая Мику с кровати. Он попытался протереть глаза, но правая рука не поднялась — она всё еще была запутана в черном шелке вместе с запястьем Мики. — Михаэль? Ты там? — голос за дверью был подозрительно похож на голос Жана Тодта. — Через пятнадцать минут начало пресс-конференции. Твой телефон выключен. Когда дверь номера бесшумно откатилась и на пороге возникли Рон Деннис и Жан Тодт, в комнате воцарилась тишина, которую можно было резать ножом. Они ждали чего угодно: пищевого отравления, похмелья, даже драки — но только не этой идиллии. На широкой кровати царил живописный хаос из сбитых простыней, среди которого ярким пятном выделялась черная шелковая лента — она была туго обмотана вокруг тяжелого деревянного изголовья, а её свободный конец сиротливо свисал до самого пола. Мика спал прямо на Михаэле, полностью доверив ему свой вес. Его светлая голова покоилась на плече Шумахера, а пальцы, даже во сне, продолжали сжимать ладонь немца. Оба были абсолютно обнажены, их кожа казалась золотистой в лучах полуденного солнца, а мерное дыхание выдавало ту степень изнеможения, после которой не будят даже пушечные залпы. Жан Тодт замер, схватившись за дверную ручку так сильно, что побелели костяшки. Его взгляд метался от переплетенных тел к злосчастной шелковой ленте у изголовья. Рон Деннис медленно, с достоинством истинного британца, снял очки и начал протирать их краем пиджака, хотя руки у него заметно подрагивали. — Михаэль, — наконец выдавил из себя Тодт, чей голос сорвался на высокой ноте. Шумахер лишь что-то невнятно пробормотал, инстинктивно притягивая Хаккинена еще ближе и утыкаясь носом в его затылок. Мика в ответ лишь уютно потянулся, так и не открыв глаз. — Рон, — шепотом произнес Жан, не оборачиваясь. — Скажи мне, что пресс-конференция уже отменена по техническим причинам. Деннис надел очки обратно, посмотрел на то, как солнечный зайчик прыгает по обнаженной спине его лучшего пилота, и тяжело вздохнул: — Она отменена по причине нашего коллективного инфаркта, Жан. Уходим. Сейчас же. Жан Тодт, осознав, что время на таймере неумолимо истекает, первым преодолел оцепенение. Он решительно шагнул вглубь комнаты, стараясь не смотреть на то, как интимно переплетены ноги пилотов. — Михаэль! — громче прикрикнул он, подойдя к самому краю кровати. — Шумахер, чёрт возьми, просыпайся! Михаэль лишь недовольно поморщился от звука своего имени и, не открывая глаз, сильнее прижал к себе спящего Мику. Хаккинен в ответ что-то неразборчиво пробормотал по-фински и поудобнее устроился на груди немца. Рон Деннис, стоявший чуть поодаль с видом человека, чей мир только что рухнул, подошел с другой стороны. Он осторожно, кончиками пальцев, тронул Мику за плечо. — Мика. Пора вставать. Мы опаздываем на тридцать минут. Хаккинен первым приоткрыл один глаз. Несколько секунд он просто тупо смотрел на безупречно отглаженные брюки своего босса, затем его взгляд медленно поднялся выше, встретившись с ледяным спокойствием Рона. Осознание реальности накрыло его мгновенно. Мика резко дернулся, что заставило Михаэля наконец окончательно проснуться. — Жан? — прохрипел Шумахер, щурясь от яркого света и чувствуя, как Мика пытается сползти с него, попутно запутываясь в простынях. — Что вы... который час? — Час твоего позора, Михаэль, — отрезал Тодт, стараясь игнорировать тот факт, что его «золотой мальчик» сейчас судорожно ищет, чем прикрыться. — Десять минут на душ. Мы ждем в коридоре. И, ради всего святого, развяжите эту чертову ленту! Рон застыл, не сводя взгляда с руки Мики, который судорожно натягивал одеяло. Из-под края ткани предательски выглядывали тонкие, пунцовые полосы на запястьях — почти ровно в тон черной ленте на изголовье. Деннис медленно закрыл глаза, чувствуя, как мир вокруг него окончательно рушится. — Мика, — прошелестел он, бледнея на глазах, — скажи мне, что это... аллергия. Пожалуйста. Хаккинен лишь плотнее прижал руку к груди, не в силах вымолвить ни слова под этим полным ужаса взглядом. Рон молча развернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь, оставив пилотов в оглушительной, полной неловкости тишине. — Девять минут, Мика, — Михаэль рывком сел, потирая лицо. — Иди в душ первый. — Рон видел всё, — Хаккинен сидел на краю кровати, замотавшись в простыню, как в кокон. — Он смотрел на меня так, будто я только что разбил болид в прямом эфире. Шумахер бросил взгляд на черную ленту у изголовья и хрипло усмехнулся: — Поверь, лицо Жана было еще хуже. Он выглядел так, будто у него случился инфаркт и катарсис одновременно. — Это не смешно, — Мика наконец встал, едва не запутавшись в ткани. — Нам нужно выйти к ним через пять минут. Что мы скажем? — Что у нас была очень важная... аэродинамическая проверка, — Михаэль потянулся за одеждой на полу. — Живее, финн. Развязывай узел и бегом.

***

Пресс-конференция в Токио началась с опозданием на пятнадцать минут. В зале стоял гул голосов журналистов, предвкушающих битву титанов. Когда Мика и Михаэль наконец вошли и сели за длинный стол под прицелы сотен камер, гул мгновенно сменился подозрительной тишиной, а затем — яростным щелканьем затворов. Михаэль сидел в своей ярко-красной командной рубашке, застегнутой на все пуговицы до самого подбородка, что в условиях душного зала выглядело как минимум странно. Мика, напротив, выглядел вызывающе расслабленным в своей серебристой форме, но его высокий воротник-стойка тоже был поднят максимально высоко. Первый вопрос от журналиста прозвучал как гром среди ясного неба: — Господин Шумахер, вы выглядите... очень сосредоточенным. Расскажите, как прошли ваши тесты? Говорят, вы плотно работали над «сцеплением»? Михаэль кашлянул, поправляя воротник. В этот момент он чуть повернул голову, и из-под жесткой ткани рубашки предательски высунулся край ярко-малинового пятна прямо на сонной артерии. В зале пронесся вздох. — Тесты... да, — голос Михаэля слегка дрогнул. — Сцепление было... феноменальным. Очень плотный контакт с поверхностью. Мы нашли идеальные настройки. Мика в этот момент поднес стакан воды к губам, стараясь не смотреть в сторону немца. Но когда он наклонил голову, его воротник чуть сдвинулся, открывая еще более красноречивую картину: на бледной коже шеи красовался четкий отпечаток, который никакой «холодный лед» скрыть не мог. — Господин Хаккинен, — подхватил другой репортер, хитро прищурившись. — А как ваше самочувствие? Говорят, разница часовых поясов очень выматывает. Вам удалось... выспаться? Мика поставил стакан. Он медленно обвел зал взглядом, и на его губах заиграла та самая едва заметная, «ледяная» улыбка. — Знаете, — произнес он своим фирменным размеренным тоном, — в какой-то момент я понял, что сон — это пустая трата времени. Особенно когда у тебя есть... очень активный напарник по обсуждению стратегии. Мы работали всю ночь. Буквально не покладая рук. Михаэль под столом незаметно, но больно пнул Мику в лодыжку. Тот даже не моргнул. — Михаэль очень... техничный гонщик, — продолжил Мика, глядя прямо в камеру. — Он знает, куда нужно надавить, чтобы получить максимальный результат. Думаю, вы видите плоды нашей совместной работы. Журналисты начали переглядываться. Рон Деннис, сидевший в первом ряду, закрыл лицо папкой с документами. Жан Тодт просто смотрел в пространство, изучая текстуру потолка. В этот момент у Михаэля в кармане завибрировал телефон. Он незаметно вытащил его под столом. Мика: У тебя воротник съехал. Видно «золотой шуруп» во всей красе. Михаэль: Заткнись. У тебя на шее буквально карта Финляндии, нарисованная моими зубами. Все смотрят только на тебя. Мика: Это называется «маркировка чемпиона». Слушай, а после конференции... ленту заберем или оставим Рону на память? Михаэль: Я тебя убью сразу после Гран-при. P.S. Ты очень сексуальный, когда пытаешься быть серьезным с этим пятном на шее. Михаэль убрал телефон и вдруг, вопреки всей серьезности момента, широко и открыто улыбнулся камерам. Ему было абсолютно всё равно, что напишут завтра в газетах. Часовые пояса наконец-то совпали, а всё остальное — просто шум моторов.

***

Вечер после суматошной пресс-конференции. В паддоке Токио зажглись огни, механики докручивали последние гайки, а в люксе отеля наконец-то воцарилась тишина. Мика, уже успевший сбросить официальную рубашку, стоял у панорамного окна, глядя на город. Михаэль вошел бесшумно, запер дверь на все обороты и прислонился к косяку, наблюдая за финном. — Рон сегодня на меня так смотрел, будто я лично угнал его любимый трейлер, — негромко сказал Шумахер. — А Жан предложил мне купить шарф. В тридцатиградусную жару. Мика обернулся. Его взгляд был расфокусированным и темным. — Шарф тебе не поможет, Михаэль. У тебя на плече еще пара отметин, которые они просто не заметили под тканью. Михаэль медленно подошел ближе, сокращая расстояние. Он протянул руку и достал из кармана ту самую черную ленту. Она была немного помятой, но всё еще хранила слабый запах их ночи. — Ты её сохранил? — Мика приподнял бровь, и в его голосе проскользнула лукавая интонация. — Я подумал, что нам нужно... закрепить результат вчерашних тестов, — Михаэль намотал край ленты на кулак, притягивая Мику к себе за пояс. — Только на этот раз я буду осторожнее с узлами. — Осторожнее? — Мика фыркнул, подаваясь вперед и упираясь ладонями в твердую грудь немца. — Михаэль, ты же перфекционист. Ты не умеешь «наполовину». Михаэль подхватил его под бедра и одним резким движением усадил на высокий подоконник. Мика вскрикнул от неожиданности, его спина коснулась прохладного стекла, за которым сиял ночной мегаполис. — На этот раз, — прошептал Шумахер, заставляя Мику закинуть голову, — я привяжу твои руки не к кровати. А к себе. Чтобы ты не мог отстраниться ни на миллиметр. Он обхватил запястья Мики лентой, соединяя их за своей шеей, и затянул узел. Теперь финн был буквально прикован к нему, вынужденный прижиматься всем телом. — Это... тактическое преимущество, — выдохнул Мика, чувствуя, как по коже пробегает жар от близости Михаэля. — Но ты забыл одну деталь. — Какую? — Мои ноги всё еще свободны. Мика обхватил талию Михаэля ногами, притягивая его вплотную, и впился в его губы в глубоком, требовательном поцелуе. Тишину номера разорвал звук упавшей на пол футболки. Второй заход начался гораздо быстрее и яростнее первого. Стоны Мики теперь не тонули в подушках, а отражались от холодного стекла окна. Михаэль целовал его ключицы, плечи, намеренно задерживаясь на тех местах, где уже цвели вчерашние засосы, добавляя к ним новые. — Ты невыносим, — пробормотал Мика, когда рука Михаэля скользнула ниже, находя то самое место, которое заставляло его забывать даже собственное имя. — Я просто возвращаю тебя в правильный часовой пояс, — рыкнул Михаэль, входя в него одним мощным толчком. Мика вскрикнул, его связанные за шеей немца руки напряглись, а пальцы впились в лопатки Шумахера. Огни Токио за их спинами расплылись в сияющее пятно, когда ритм стал неистовым. Это была их личная гонка, где не было финиша, только бесконечный круг наслаждения.

***

Утро Гран-при началось с катастрофы. До выезда на прогревочный круг оставались считанные часы, а в номере люкс всё еще царила мертвая тишина, нарушаемая только гулом кондиционера. Рон Деннис и Жан Тодт, не дождавшись ответа на десятый звонок, зашли в номер, используя мастер-ключ. Дверь плавно отъехала в сторону, открывая панораму, которую ни один из боссов команд не забудет до конца карьеры. Солнце Токио заливало комнату нещадным светом, выставляя напоказ последствия «второго захода». Мика и Михаэль спали вповалку, абсолютно без сил. Мика лежал на животе, разметавшись на подушках, одеяло едва прикрывало его бедра. Но главной деталью экспозиции была черная шелковая лента: она была намертво связывала запястья Микии Михаэля сложным, не поддающимся логике узелом. Михаэль в этот момент застыл посреди номера, пытаясь встать. На нем была только футболка, которую он в панике натянул наизнанку — швами наружу и биркой прямо под подбородком. Рон Деннис медленно поправил очки, переводя взгляд с узла на изголовье на панорамное окно. Там, на идеально прозрачном стекле, за которым сиял утренний город, красовался четкий, безапелляционный отпечаток их ночных «испытаний». Следы ладоней и смазанные контуры на подоконнике свидетельствовали о том, что прижимная сила ночью была максимальной. Рон медленно снял очки и начал протирать их краем пиджака, стараясь не смотреть на стекло. Его лицо приобрело оттенок арктического снега. — Я... — начал Михаэль, его лицо медленно приобретало оттенок болида «Феррари». — Мы... у нас была техническая проверка. — Проверка, значит? — ледяным тоном уточнил Рон, глядя строго в потолок. — И как результаты? Аэродинамика ленты соответствует регламенту? Пять минут. Пять минут, чтобы вы оба были в лобби. Одетые. В СВОЮ форму. И, Михаэль... переодень футболку. Ты позоришь итальянский стиль. Жан Тодт, сохранивший остатки французского самообладания, лишь слегка приподнял бровь, глядя на отпечатки на окне. — По крайней мере, Михаэль, — тихо заметил Тодт, — теперь мы точно знаем, что у тебя нет проблем со сцеплением. Но в следующий раз... используйте шторы. Они входят в стоимость номера. Дверь закрылась с коротким щелчком. Мика, почувствовав сквозняк, сладко потянулся и открыл один глаз. Он увидел перекошенного Михаэля и черную ленту прямо над своей макушкой. — Ну, по крайней мере, — Мика первым нарушил молчание, — они больше не спрашивают, почему у нас разные часовые пояса. Помоги мне развязать этот узел, «золотой шуруп», я не чувствую рук.

***

Гран-при Японии начался с того, что стюарды и механики впали в ступор. Когда Мика и Михаэль вышли из моторхоумов к своим болидам, на запястье каждого из них — прямо поверх огнеупорных перчаток или под ними — виднелся тонкий лоскут черного шелка. Те самые остатки разрезанной ленты, которые Жан Тодт бросил на кровать, стали их тайным (и не очень) манифестом. Но если Михаэль выглядел просто опасно довольным, то с Микой всё было сложнее. Когда Хаккинен пытался залезть в узкий кокпит своего «Макларена», его правое колено предательски дрогнуло. Он замер, опершись рукой о борт машины, и на секунду закрыл глаза. Всё тело гудело. Мышцы, которые всю ночь работали в режиме «максимального прижима» на подоконнике, теперь протестовали против любых физических нагрузок. — Мика, ты в порядке? — обеспокоенно спросил его гоночный инженер по радио. — Твой пульс уже 120, а мы еще даже не завели мотор. — Технические... неполадки с подвеской, — прохрипел Мика, с трудом втискивая ноги в узкое пространство. — Слишком жесткие настройки. Тело... немного вибрирует. В этот момент мимо его боксов в сторону своей «Феррари» проходил Михаэль. Он притормозил, поправил шлем и, заметив, как Мика судорожно вцепился в руль, чтобы унять дрожь в руках, подошел вплотную. — Как колено, чемпион? — негромко, так, чтобы слышал только Мика, спросил Шумахер. Его голос вибрировал от плохо скрываемого торжества. — Я тебя... придушу прямо на первом повороте, — выдохнул Мика, не открывая глаз. — У меня ноги как желе. Я не чувствую педаль тормоза. — А ты не тормози, — Михаэль наклонился ниже, и край его черной ленты на запястье коснулся комбинезона Мики. — Просто помни про 45 градусов. Это идеальный угол для входа в поворот... и для многого другого. Михаэль подмигнул ему, оставив Мику одного бороться с дрожью во всем теле. Гонка была самой странной в их карьере. Каждый раз, когда Мика выжимал сцепление, его нога мелко подрагивала, напоминая о том, как он упирался в холодное стекло окна. Каждый раз, когда он видел красный болид в зеркалах, перед глазами всплывал «золотой шуруп» в футболке наизнанку. Они финишировали первым и вторым. С разницей в доли секунды. На подиуме, когда заиграли гимны, они стояли рядом. Мика слегка пошатывался, и Михаэль, якобы случайно, подставил ему плечо, давая опору. Камеры запечатлели их руки, сжимающие кубки: на обоих запястьях чернели грязные от масла, но такие важные клочки шелка. Когда обливание шампанским закончилось, Мика наклонился к уху Михаэля: — В следующий раз... ленту выбираю я. И она будет кевларовая. Чтобы ты замучился её резать. Михаэль рассмеялся, обнимая его за плечи под прицелом сотен камер. — Согласен. Но чур в этот раз — подальше от окон. Рон Деннис до сих пор пьет валерьянку.

***

Гонка закончилась, но адреналин и не думал уходить. Официальный банкет в отеле превратился для них в изощренную пытку: стоять в смокингах, улыбаться спонсорам и делать вид, что между ними нет ничего, кроме спортивного азарта, когда под белыми манжетами рубашек всё еще покалывали следы от шелковой ленты. Мика держался на чистом упрямстве. Его ноги всё еще подкашивались, а тело отзывалось тянущей сладостью на каждое движение. Когда Михаэль, проходя мимо, якобы случайно задел его бедром, Мика чуть не выронил бокал с шампанским. — Ты выглядишь так, будто сейчас упадешь, — прошептал Михаэль, возникнув за его спиной. — Я упаду только на тебя, — огрызнулся Мика, делая большой глоток ледяного алкоголя. — Уходим. Сейчас же. Они сбежали через служебный вход, едва дождавшись лифта. Как только двери закрылись, Михаэль прижал его к зеркальной стене. — Весь день... — прорычал Шумахер, впиваясь в его губы. — Весь день я видел, как ты дрожишь в кокпите. Ты издевался надо мной. В номере они даже не включили свет. Алкоголь в крови смешался с диким возбуждением, которое копилось все полтора часа гонки и бесконечные часы интервью. Одежда летела в разные стороны: пиджаки, галстуки, запонки со звоном рассыпались по ковролину. Мика повалил Михаэля на кровать, нависая сверху. Его всё еще потряхивало, но теперь это была не усталость, а чистый, концентрированный голод. — Ты связал меня... ты мучил меня... — выдыхал Мика, кусая Михаэля за плечо, прямо сквозь остатки рубашки. — Теперь моя очередь. Он сорвал с запястья тот самый обрывок ленты, который пронес через всю гонку. — Руки, Михаэль. Живо. Шумахер послушно закинул руки за голову, его глаза в темноте горели торжеством. Мика обвязал его запястья остатком шелка, притягивая к изголовью. Это было чертовски тесно и неудобно, но обоим было плевать. — Ты всё еще дрожишь, — заметил Михаэль, чувствуя, как Мика прижимается к нему всем телом. — Заткнись и чувствуй, — Мика приник к его губам, заглушая все слова. Это был третий заход — самый отчаянный. Без долгих прелюдий, без игр в «занавески». Только двое мужчин, которые слишком долго были в разных часовых поясах и слишком сильно хотели сорвать друг с друга эту маску соперничества. Стоны Мики снова заполнили комнату, но теперь они были громче, увереннее. Он брал реванш за всё: за дрожь в коленях на старте, за насмешливый взгляд Михаэля в боксах, за каждую секунду ожидания. Когда они наконец достигли пика, Мика рухнул на грудь Михаэля, тяжело дыша. — Всё... — прохрипел он. — Теперь мы квиты. Михаэль, чьи руки всё еще были зафиксированы огрызком шелка, тихо рассмеялся, целуя Мику в макушку. — Квиты? Мика, до следующего Гран-при еще две недели. Я уже планирую, какую ленту купить в Милане. — Только попробуй, — Мика лениво приподнял голову и снова прикусил его за сосок, на этот раз нежно. — Я куплю наручники. Посмотрим, как ты их будешь зубами развязывать. Над Токио занимался рассвет, окрашивая небо в розовый, и в этот раз даже Рон Деннис не решился бы постучать в их дверь.

***

На часах было три утра. Адреналин окончательно выветрился, оставив после себя только первобытный, звериный голод и приятную тяжесть в мышцах. Михаэль, всё еще с обрывком ленты на одном запястье (второе он высвободил зубами, пока Мика ходил в душ), лежал поперек кровати и созерцал потолок. — Мика, — прохрипел он. — Если я сейчас не съем что-нибудь, содержащее хотя бы три тысячи калорий, я не дойду до самолета. Я съем твой гоночный ботинок. Мика вышел из ванной, обернутый в отельное полотенце, которое едва держалось на его бедрах. Он выглядел опасно расслабленным, но его желудок в этот момент издал такой громкий и требовательный звук, что финн невольно покраснел. — Мой ботинок невкусный, — отозвался Мика, дотягиваясь до телефона внутренней связи. — Там слишком много пота и горелых тормозных колодок. Он нажал кнопку рум-сервиса. Голос на том конце провода звучал так, будто оператор уже видел в этой жизни всё, включая двух чемпионов, заказывающих еду в три ночи. — Да, здравствуйте, — начал Мика своим самым «официальным» голосом, игнорируя тот факт, что Михаэль в этот момент начал целовать его в колено. — Нам нужно... всё. Бургеры. Три. Нет, четыре. Картошку фри. Большую порцию суши. И тот немецкий шницель, над которым мой друг смеялся вчера. И две бутылки колы. Холодной. — И клубничный чизкейк! — выкрикнул Михаэль в сторону трубки. — И чизкейк, — вздохнул Мика. — И... принесите, пожалуйста, побольше салфеток. У нас тут... беспорядок. Через двадцать минут в дверь постучали. Михаэль, накинув халат, открыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть руку за подносом. Официант, увидев растрепанного Шумахера с куском черного шелка на руке, предпочел не поднимать глаз. Они устроили пир прямо на полу, среди разбросанной одежды и обрывков лент. — Боже, это лучший бургер в моей жизни, — промычал Михаэль, откусывая огромный кусок. — К черту диету. К черту калории. Рон Деннис упал бы в обморок, если бы увидел, как ты макаешь картошку в клубничный джем. — Это мой секретный финский метод восстановления, — Мика серьезно посмотрел на него, слизывая соус с пальца. — Сахар, жир и абсолютное отсутствие совести. Михаэль замер, наблюдая за ним. Его взгляд снова потяжелел. — Знаешь, — тихо сказал он, протягивая руку и стирая каплю соуса с губы Мики. — Ты сейчас выглядишь гораздо лучше, чем на подиуме. С соусом на щеке и в этом нелепом халате. — Это потому, что я сытый, — Мика улыбнулся и придвинулся ближе, забирая у него последний кусочек чизкейка. — И потому, что ты наконец-то перестал дергать меня за ленту. Они доели в уютной тишине, переплетаясь ногами под столом. Впереди был долгий перелет, разные базы и снова разные часовые пояса. Но прямо сейчас, в этом номере, пахнущем фастфудом и сексом, они были просто Микой и Михаэлем. — Летим вместе? — спросил Михаэль, утыкаясь лбом в плечо Мики. — Вместе, — кивнул тот. — Но чур в самолете мы просто спим. Никаких лент. — Обещаю, — ухмыльнулся Михаэль.

***

Такая нежная любовь

В глянцевой тоске

Мягкие тела где-то без одежд...