асфодель

      асфодель. златоцветник. символ богини персефоны. цветок, устойчивый к засухе и холоду, пускающий длинные корни в каменистые склоны, но боящийся дождей.       керри осторожно поглаживает белоснежные лепестки, морща веснушчатый нос, и затягивается тлеющей сигаретой, пытливым взглядом провожая непривычно-ссутулившуюся спину спускающегося по лестнице ви. соло не любит вопросы в лоб - музыкант их не задаёт. евродин в задумчивом молчании переводит взгляд на деревянный пол и носом лакированного увесистого ботинка забрасывает сломанную, ядовито-зелёную зажигалку под диван.        рождённые хаосом, рокер и наёмник - не приверженцы порядка.        перетащив из квартиры в мегабашне Н10 скудный гардероб, состоящий из поношенных панковско-практичных тряпок, целый арсенал оружия, любимую фигурку скорпиона, светящийся крошечными бусинами ловец снов вкупе с псевдоэндотризином от мисти и блокаторы от вика, ви обосновался в норт-оуке у музыканта.        вещи соло то разносятся по всему дому, затаиваясь по разным углам и гармонируя с обыденным беспорядком в неокитчевой вилле, то лежат бесформенной кучей у шкафа в просторной спальне евродина.            время от времени наёмнику хочется запрятаться в захламлённом особняке: больше не брать заказов, не терпеть последствий установок боевого хрома, не рыскать немецкой овчаркой на базах мальстрёма, не выкручивать руль, вжимая педаль газа до упора во время погони за или от, не появляться на шумных дышащих-организмах-улицах найт-сити. ви бы мог остаться прямо здесь, на коленях керри, и назвать это собачьей преданностью.       привычный голос мёртвого рокера в голове усмехается. соло воспринимает это как знак: «продолжай делать то, что должен, то, что привык». и ви, сдавливая руль пальцами со стёртыми-сбитыми-соскобленными в кровь костяшками, мчит прямиком в предельно красивый, слепяще яркий городской фасад уродливой системы. это пир во время чумы.       наёмник живёт так, словно каждый день - последний. однако сущность «последнего дня» слишком тяжёлая и расплывчатая для понимания. стал бы он перед смертью непрерывно нажимать на курок, целясь в дурные головы, похожие на стеклянные бутылки в тире? стал бы разрезать мотоциклом джеки душный летний воздух средь неприступных громад-небоскрёбов? стал бы мчаться к фиксеру за третьим заданием в день? но соло адептом следует заветам найт-сити, не имея другого выбора. выпущенная пуля всегда найдёт свою мишень, и это случится в разы быстрее, если позволить себе сбавить обороты.         ви живёт в перманентном «почти»: во вдохе перед ударом, в движении пальца, касающегося курка перед выстрелом, в раздумье отведённой руки, боящейся нарушить чужую неприкосновенность, в болезненном крике, застрявшем в горле, в пуле, просвистевшей у уха. он «почти» на пороге великого - и всегда «почти» убитый.        соло живёт, вступая в борьбу с найт-сити, но не подозревает, что победителей нет. такая история противостояния - не о победе, а о выборе пути как проиграть. 

   «лучше быть никем и спокойно дожить до старости или вписать своё имя в историю и отдать богу душу ещё до тридцати?». 

   «тихая жизнь или смерть в лучах славы?»

      даже не пытайся. на раздумья больше нет времени. ты уже выбрал своё бремя.        ви - стойкий оловянный солдатик, ему не нужна помощь или поддержка. искать плечо, на которое можно опереться — удел слабаков, а он не такой - он не сломается, он выдержит, он справится сам.       но в полночь наёмник вновь покорно возвращается к рокеру, с довольной ухмылкой прищуривающего насмешливые глаза. 

   излюбленный кнут и пряник.

      кнут. «это последний раз, ви». с возмущённо-обеспокоенным выдохом керри берёт иглу и искусно зашивает рану от шальной пули на подёргивающемся плече соло. от переизбытка напряжения руки евродина претворяются в титановые киберимпланты вика, выверенные движения хромированных пальцев напоминают хирургическое хладнокровие, невозмутимость, флегматизм, точные стежки аналогичны чеканной стрельбе ви при сохранении здравого рассудка. остаётся гадать, где керри научился залатывать, лечить, штопать несносных наёмников. ви испытывает безвольную зависть к бесстрастности музыканта. блядский монолит, натянутая до предела струна, тактическая выдержка «макс-така». от возрастания кортизола в крови соло трясёт, штормит, колотит, дёргает, мотает, выворачивает, швыряет из стороны в сторону, у него сносит крышу, подобно жертвам киберпсихоза.       пряник. евродин бережно касается шрама на правой руке ви, вглядываясь в него, как в туманную бездну. четыре точки. четыре далёких, убывающих луны. четыре обжигающих и сжигающих дотла солнца. четыре глазных импланта «кироши», смиренно лежащих на продезинфицированном столе рипера. две ситуации, закрученные в четыре стальных спирали беспокойств: вина выжившего после «компэки плаза» и сбоящий биочип с мёртвым террористом.       соло сидит безвольной куклой на белом диване, положив голову на расслабленное плечо рокера, и полуприкрытым взглядом наблюдает за отрешённо мелькающим силуэтом голограммы джонни у панорамных окон. кажется, тонкая стена между двумя сознаниями поддаётся стремительному  разрушению, раз едкий сигаретный дым, выдыхаемый сильверхендом, просачивается в ноздри наёмника, вынуждая того вновь погружаться в горестные размышления:        «раскайся. искупи вину, ведь ты принёс другим столько горя, совершил кучу ошибок и сделал бессчётное количество ужасных вещей. ты сам выбрал этот путь, поэтому теперь не жалуйся        и        наконец услышь тиканье часов, ви»…        утро начинается упрямо визжащим, дешёвым будильником, металлическим прикладом, влетающим прямо по зубам, жгучей, пульсирующей пулевой раной в груди, мокрыми от холодного пота ладонями, оглушительной какофонией мегаполиса. горло пересыхает, наёмник резко вскакивает в мягкой кровати, задевая локтём спящего рядом евродина. ви на автомате тянется рукой к пистолету на тумбе, но мгновенно одёргивает себя и в попытках отдышаться сжимает край пропитавшейся потом футболки. он переводит взгляд невидящих зрачков на рокера и старается сфокусироваться на его образе.        соло, расслабившись и успокоившись, нежно смотрит на керри, сонно-раздражённо потягивающегося в скомканных молочных простынях и тут же засыпающего обратно, на пряди его светлых растрёпанных волос, плавно падающих вслед движению головы, на лучи солнца, полосящие расслабленную щёку. наёмник вслушивается в размеренное дыхание, и на миг ему кажется, что ещё не поздно, ещё можно стать починенным, исправленным, налаженным.        не обольщайся пустой надеждой и не забывай отсчитывать секунды до конца фантасмагории, истинной гармонии.        пять.        четыре.        три.       два.        один.        стеклянные стаканы, летящие прицельно и вдребезги разбивающиеся об стены, об идеально ровно выложенный пол. невозможность отучить дрожащие от нервов, мучимые совестью руки вредить окружающим, бить, рвать, кидать, цепляться, царапаться, впиваться изломанными ногтями. отсутствие знания, как тянуться, прикасаться и хвататься, не оставляя повреждений, не ломая и не раздавливая всё даже при благих намерениях, как удерживать собственную боль, не разрушая при этом ни себя, ни керри. отражение злости сквозь пуленепробиваемое стекло.        внутри ви живет что-то темное, с выпущенными когтями и бесконечным голодом. оно проникает в вены, обнажая каждый неправильно и хаотично расположенный нерв, до момента пока его кости не запомнят эту боль.       грань между реальным и оцифрованным, наёмником и конструктом, ви и сильверхендом истончается, блекнет, меркнет, сыпется, трескается со скоростью мщения, совершаемого эриниями, разъярёнными фуриями, рожденными из крови урана. соло готов поклясться, что слышит не рваный стук своего сердца, а исправно-ровное сердцебиение джонни, чувствует потрескивание хромированного серебряного протеза в левой руке, ощущает синхронизацию собственного дыхания с движениями грудной клетки рокера, мерно вздымающейся под пропахшим порохом бронежилетом.       «блядское альтер эго в обличии мёртвого рокера-террориста не сможет убедить меня в том, что мы единое целое».       в голове предательски, полярно-заевшей пластинкой, раздаётся:        «- в тебе две души. одна жаждет битвы, а вторая боится.       - и какая из них моя?       - обе. обе. обе».       осточертевшие, грузно нависающие небоскрёбы, гнетя своей высотой, принуждают опустить взгляд, склонить голову ниже к земле, чтобы быть в состоянии дышать, не испытывать нехватку кислорода от духоты могущества и вседозволенности, давящей тяжёлой плитой, гидравлическим прессом, падающим потолком. продайся корпорации за тридцать сребреников. прими решение, идущее вразрез собственным аксиомам, убеждениям, концепциям. и в конечном счёте окажись выше - за тонированным стеклянным окном сотого этажа. это фаустовский договор. не жалей слюны на плевки с высоты птичьего полёта, сдерживай глушилками ревущий львом голос конструкта, оказавшегося пойманным в очередной капкан «арасаки».        сильверхенд наверняка слышит мысли наёмника, но по какой-то причине едко молчит в ответ.        ви в мании, переходящей в беснующий азарт, бродит по городу диким хейвудовским зверем, готовым по команде наброситься на любого, только фиксерским пальцем укажи.        мозг вскипает-свистит заржавелым чайником, нетраннерским натиском, кровь отстукивает в барабанных перепонках рваный ритм, лёгкие сводит от недостатка кислорода, тело шатает вправо-влево, перед глазами надоедливо плывёт, ноги подкашиваются-немеют-онемевают, ладони потеют, в судороге хватаясь за облезшие бетонные стены крошечных домов санто-доминго. уведомление «сбой в системе биочипа», не исчезающе-всплывающее прямо перед глазами, вынуждает наёмника свалиться без сознания в лужу бурой вязкой грязи вблизи дамбы «петрохем».        твёрдо-решительно принесённое джонни в относительной сохранности тело ви бессильно распласталось на заляпанном глиняным месивом и кровью полу. керри, подобно осирису, сильнее сжимая и без того сомкнутые в напряжении зубы, бережно-настойчиво бьёт соло по холодным, побледневшим щекам, стараясь вернуть ему рассудок. наёмник поднимает дрожащие веки покрасневших, закатывающихся глаз и издаёт мучительный, невнятно-утробный звук, заставляющий евродина, сидящего на коленях слева от ви, наклониться ещё ниже и, осторожно-бдительно взяв лицо соло в горячие ладони, приподнять его.        мягкий, обеспокоенный голос, просящий очнуться. внимательный взор, изучающий географическую карту повреждений.       это психологический террор. замкнутое пространство, сужающееся до силуэта одного человека. застывше-неумолимо-текущее время, превращающееся в горькие до отвращения лекарства.        «блять ви, пожалуйста, сходи к вику».       «ви…может мы поищем другое решение вместе? ты думаешь, я не смогу обеспечить тебе лечение от мозгового паразита в любой точке грёбанного мира?».       «ви, тебе следует бросить эту чёртову работу, иначе ты меня в могилу сведёшь».       соло лишь отмахивается. он в неконтролируемом бреду, дробью заевшего автомата, безостановочно повторяет, что не создан для счастливого будущего, твердит об этом так, словно приговор уже вынесен и гильотина наточена, а он - обречён. керри, подавляя свою обыденную истерию, находит мозолистую ладонь наёмника в темноте и успокаивающе поглаживает её внутреннюю сторону.       томно-голубые кибернетические глаза, двойной ямайский эспрессо без сахара, хром, отливающий чистым золотом, пепельно-платиновые, взъерошенные волосы по утрам, чёрная татуировка на руке, напоминающая о филиппинах - заведомый эффект плацебо, селективные ингибиторы обратного захвата серотонина, работающие лишь на долю секунды.       рядом с евродином часть ви становится громче, тяжелее, отчаяннее, будто жаждущий наживы голод не знает, когда любви вновь станет не хватать, когда нужно перестать упрашивать-молить-требовать.        внутри этого собственноручно возведённого бастиона скрывается человеческая природа.        керри чувствует дрожь ви еще до того, как его усталость достигает своего апогея, и соло, по-детски ищущий спасения, со скрипом зубов вжимается в шею рокера и дышит так, будто только там у него получается не-умирать-не-задыхаться.        до мерзких шрамов разбитые кулаки о столешницы, двери, стены. искусанные в порыве страсти кровоточащие губы, шеи, лопатки. нежность на грани абсолютного незнания слова «уравновешенность». грубость на грани одомашненности между ласковыми ладонями.       музыкант и наёмник лежат на деревянных шезлонгах, смотря на проклятый своим естеством город под шум льющейся воды, имитирующей водопад. ви, ухмыляясь, посматривает на пушистые янтарные тапочки керри, солнечные очки-прямоугольники, покоящиеся на кончике веснушчатого носа, на букет асфоделя, подаренного в неловко-извиняющейся манере. его соцветия - помяты потоками ветра во время игр со спидометром мотоцикла уэллса, стебли - поломаны, а разошедшиеся трещины хранят в себе крепкую хватку ладони наёмника на руле.        что-то неприятно скрипит в мозгу соло, подначиваемое конструктом. отравленная морская вода, бьющаяся о волнорез. грёбанное отторжение чужой заботы.       ви подбирает эквивалент, словно жизнь - валютная биржа, где искренность обменивается на нагую правду на острие бесцеремонности. джонни в одобрении по-хозяйски треплет ви по волосам.            всё в найт-сити возрастает и питается в почве, насыщаемой чистопробным хаосом.        на багряном закате наёмник, скаля сверкающие угрозой клыки, молча хватает истасканную кобуру и, не оборачиваясь, направляется в сторону выхода, в очередной раз игнорируя любые взмахи взбесившихся рук керри.        надевая чёрные массивные берцы евродина, прекрати каждым своим непутёвым решением пинать его ногами в незащищённый живот, прекрати тщательно искать слова поострее, чтобы нанести сквозную рану, выражая таким образом своё любимое, проходящее по касательной с саморазрушением и выученным недоверием, - «не решай за меня», «не говори за меня», «не останавливай меня», прекрати тащить окровавленное тело к рокеру домой, выглядя при этом как туша скота в разгар жертвоприношения помешанными садистами.        или джонни уже накрепко засел в твоей голове, расслоив разум, вбив в мозг раскалёнными гвоздями собственные идеалы?       грёбанная ретроспектива.       наёмник, устало сгорбившись, сидит на золотистой спинке округлого дивана с рюмкой в руках. керри напротив, облокотившись на барную стойку, зажав в уголке губы незажженную сигарету, сердито чеканит:        «-знаешь, кого ты мне иногда напоминаешь?        -кер, прошу, остановись…       -джонни! такой же упрямый и такой же ебуче-невыносимый».       когда внутри живёт конструкт, сознание оказывается взаимозаменяемым. теперь соло перебирает струны на гитаре пальцами мёртвого рокера и ставит аккорды голографической серебряной рукой.       ви несколько бесконечно-длящихся суток ночует в пёсьем городе, игнорируя все многочисленные звонки и сообщения евродина. здравый разум скатывается в дерьмовую зияющую пропасть так же быстро, как при полёте с джеки по скользкой стеклянной крыше из номера йоринобу арасаки.         вездесущие кислотно-зелёные оттенки баргеста, горящий президентский шаттл, собачья преданность агента фру, соломона рида, алекс из бара «мотылёк», холодно-расчётливый хэндс, моляще-уставший взгляд сойки - всё смешалось в один тошнотворный ком.        чем ты ближе к краю, чем больше рисков ты берёшь, тем чаще приходится оглядываться. тебе нужно оглядываться чаще. ты обязан оглядываться всегда. оборачивайся в ванной, не своди глаз с зеркал заднего вида, пока стрелка спидометра продвигается до упора, предчувствуй движения за спиной быстрее, чем они будут совершены.        глазные киберимпланты сбоят, сердце отчётливо стучит в висках. псы смотрят бешеными глазами. кажется, они пристально таращатся из-за каждого угла, дьявольски крутя глазными яблоками, налившимися бордово-красным. шавки из баргеста действительно готовы временно утолить свой первобытный голод, сожрав тебя живьём, ви? или ты уже тронулся рассудком? погрузился в подлинный психоз, словно в ванную с битым льдом при отправлении в киберпространство? наёмник слышит хриплый шёпот в ржавых канализационных трубах, приглушённые щелчки и лязг замены магазина, своё полное имя, глухо насмешливо-певуче произнесённое за спиной. даже джонни не верит, что у стен есть глаза и уши.        а керри и подавно.       глубокой ночью ви возвращается из космопорта найт-сити, принося с собой ливень, ритмично бьющий по панорамным окнам виллы музыканта. рваная одежда соло всецело пропиталась стерильным воздухом и насквозь вымокла от проливного ледяного дождя и плотного тумана. короткие тёмные волосы растрепались и запутались, а серые глаза окончательно лишились жизни. почти что полуразрушенные, опустелые заводы нортсайда, стоячая вода подземного озера, астенопия, бездонные каменные колодцы. бросай тщательно отполированные булыжники, надеясь услышать хоть какой-то всплеск. сигарета, промокшая и согнувшаяся вниз от тяжести воды, намертво зажимается зубами, роняя сырой табак на порог входной двери. ви не курит, а цепляется за неё одичалой собакой, словно за последнюю вещь, способную поддерживать связь с действительностью.        наёмник стучится в дверь ради неуместного приличия, потупляя взор. керри открывает почти мгновенно, будто ждав ви у порога все эти дни. нижняя челюсть трещит и ходит ходуном, из стороны в сторону. недостаток слов застревает бревном поперёк горла. как объясниться и оправдаться? соло делает шаг в тепло дома и, замерев перед стоящим в исступлении рокером, рассматривает свой ссутулившийся силуэт в рекурсии, отражающийся в блюдцах-глазах евродина, срывающегося от полного остекленения, до мгновенного неконтролируемого возгорания.         споткнувшись об валяющуюся на полу пустую стеклянную бутылку, керри цепко хватает ви за локоть, оставляя на его коже красные отметины, идеально повторяющие контуры подушечек пальцев, и рывком прижимает к себе. до переломанных рёбер. до нехватки кислорода. до поблёкших в анемии фаланг пальцев. до слияния воедино. до немой просьбы «больше не исчезай, не растворяйся, не покидай». бутылка медленно катится в сторону и стукается об стоящую в углу тёмную вытянутую японскую вазу. мокрая сигарета из распахнутого от неожиданности рта наёмника целеустремлённо летит вниз, а евродин отчаянно-жарко впивается-вгрызается в чужие губы.              сны ви пахнут гарью, кровью и желчью, а керри по ту сторону реальности тонким жемчужным одеялом укрывает ноги соло, в фрустрации бьющиеся холодным тремором.       музыкант задерживает взгляд на остро выпирающем позвоночнике наёмника. взор разрезает задёрнувшуюся помятую футболку лезвием. он похудел? он вообще ест что-нибудь? рокер осторожно касается позвонков, боясь разбудить ви, и ведёт подушечкой пальца вниз, словно пытаясь пересчитать их, как выбитые зубы на асфальте после ожесточённой драки в переулке. хром вибрирует в костях, стучит молоточками, трещит горящими стволами деревьев и передаёт разряды тока коже керри. евродин в этих звуках слышит грубый голос джонни, смешивающийся с прерывистым сопением соло, чувствует присутствие мёртвого рокера.        может, музыкант (тоже) сходит с ума?        «если я когда-нибудь навещу тебя во сне, убедись, что мои глаза аналогичны глазам оленя в фарах автомобиля, иначе - это не я. но к тому времени, когда ты будешь видеть меня в сновидениях - я уже уйду».        ви бесшумно возвращается в виллу в третьем часу утра. он проскальзывает через главный вход, подальше от спальни, чтобы не разбудить евродина, окидывает взором угольный рояль, пятнистую ткань, валяющуюся рядом, плетётся мимо лестницы и заходит в ванную.       кровь из носа пунцовой струйкой медленно стекает по покрытой трещинами коже сжатых губ, наёмник с прерывистым выдохом опирается сводимыми болезненными спазмами руками на изысканно-чёрную раковину, освещаемую холодно-белой подсветкой, устремляет изнурённый взгляд на искажённое восприятием отражение и не видит своего лица. аспидно-чёрные пряди растрёпанных волос, очки-авиаторы, поблескивающие в свете прожекторов, глаза - перманентно насмешливые и пронзительные.       ви - два голоса в голове. ви принимает чужую форму и теряет свою собственную. ви - это джонни, а джонни - это ви - всецело запутанный и фрагментарно потерянный.        соло, как по команде, отшатывается от прямоугольного зеркала, отчётливо слыша звон стучащих армейских жетонов джонни. полированное железо с выпуклыми буквами точно чека от гранаты, запускающая процесс беспрекословной ретроспекции в чужое прошлое.          предвкушающий рёв толпы, радостный смех кареглазого керри, шипение дешёвой сигареты сильверхенда, ритмичный стук длинных пальцев по лакированному корпусу электрогитары, отдалённый недовольный шёпот нэнси - адская какофония.        наёмник отчаянно пытается снять блядское наваждение. сбивчиво-задушенно дыша, хватается за короткие волосы и влетает головой до кровавого пятна на лбу в нагло врущее зеркало. ещё одно разбитое стекло в доме. оно здесь долго и не живёт.        ви поднимает рассеянный, помутнённый взор и замечает в отражении испуганно-привыкшее лицо керри, стоящего чуть поодаль у двери. соло поворачивается, смотря бешеными бегающими глазами, и резко сгибается пополам, жалобно покачнувшись, словно ничего не веся, стёсывает колени об холодный пол.        ласково-напористый голос евродина пробивается сквозь шум в голове. рокер касается дрожащих плеч, напряжённых шепчущих губ, осторожно тянет за волосы, стараясь поднять голову ви и встревоженно заглянуть в обезумевшие глаза. керри чувствует изменение в тембре соло из за действия биочипа. по мере ухудшения состояния интонация становится всё неотёсаннее и неотёсаннее. замена. ротация. субституция. тело наёмника неосознанно отказывается от собственного хозяина, завещая себя мёртвому террористу. евродин не верит. забота - запрос на подлинность.       «джонни сильверхенд - идеальная имитация сознания роберта джона линдера, но не человек. ты дышишь, чувствуешь боль, а конструкт ощущает лишь отголоски. ви, прошу, посмотри на меня».       дигитализм. цифровая идентичность. парадокс тесея. а вообще остаётся ли наёмник собой после выстрела дешона и божественного воскрешения на зловонной свалке?       на бессонном рассвете соло пялится вверх, лёжа на кровати. отдалённые огни города вместе с первыми лучами солнца то и дело отражаются на тёмно-сером мраморном потолке. наёмник желает, чтобы спутавшиеся в значениях предложения превращались в ограниченное количество примитивных звуков, чувства становились разноцветными пластиковыми кубиками, крутящимися в руках детей у трейлеров, а совершённые действия были предельно понятны, абсолютно объяснимы и не били отскакивающей резинкой по пальцам.       ви с неизлечимой тоской переводит взгляд на расслабленную спину керри, сидящего на краю кровати с гитарой.        рваные риффы, струны, хлещущие по мозолистым подушечкам пальцев, полупустая бутылка текилы «сенцон», стоящая на бильярдном столе, мутные отражения в массивных хрустальных рюмках и изящных стеклянных бокалах.           соло рельефно-точечным шрифтом брайля, языком жестов и языком свиста, семафорной азбукой и азбукой морзе бесшумно обличает и передаёт единственную фразу, крутящуюся на закостеневшем языке: «я не могу быть светом, который ты ищешь».        ви - это флуоресцентная пластиковая звездочка на покрывшемся пылью потолке заброшенной и растерзанной среднекалиберными пулями детской комнаты. ви - вспышка от взорвавшейся у чужих ног гранаты. ви - свет слепящих, броских, вездесущих рекламных вывесок. ви - луч полицейского фонаря, ловящего за тёмным углом неопытного наёмника с забрызганным багряной кровью лицом. ви - транзиторная слепота после атаки нетраннера. ви - лампа в комнате допроса, прожигающая сетчатки глаз до жжения, до головокружения, до амавроза.       а керри…керри - это свет роскошных прожекторов, направленных на просторную сцену. керри - вспышки без конца щёлкающих фотокамер. керри - сияние неоновых ламп на оживлённой вечеринке, проведённой с особым изыском и размахом.        ви часто хочется выцарапать ногтями релик за ухом, заставляющий испытывать тошноту от собственной осязаемости, и со свистом выкинуть в океан, дать волнам смыть его на тёмное дно. наёмник сходил с ума ровно столько раз, чтобы помнить об этом, но недостаточно, чтобы забыть. но он уже знает, что стекла в рамах тоньше, чем кажутся, что пули летят быстрее скорости света, а сбивчивый уличный шёпот повествует о нём.        рогатый козёл «арасаки» наблюдает из преисподней и едко, вальяжно посмеивается над попытками переписать судьбу, педантично спланированную мойрами. всё было предрешено ещё до твоего рождения. всевидящее око профессионально оценивает шкалу твоей паранойи (достигшей максимума так быстро, ого). тебе не скрыться и не победить. финал очевиден. не тряси головой, пытаясь избавиться от роя назойливых мыслей. ты сходишь с ума. быстро. безвозвратно. бесповоротно. безоговорочно. всецело. и ты это знаешь. включи таймер, отсчитывающий минуты до полного уничтожения твоего разума.       мысль о смерти от собственно выпущенной пули — гипнотический вид бездны. она парализует ужасом и манит своей фатальной честностью.       джонни с мрачным выражением лица многократно повторял: «поверженный воин не должен возвращаться, иначе однажды он увидит, как все его идеалы превращаются в дерьмо». а ви систематически ухмылялся краем обветренных губ и каждый раз задумывался о собственных принципах. теперь ориентиры окончательно стираются песком пасифики, смываемым океаном, сыпятся пеплом от взрыва арасаки-тауэр в две тысячи двадцать третьем году, покоятся на дне затопленной корпорацией лагуны-бенд. ви - абсолютно отчаянный, безвозвратно потерянный, всецело опустошённый выворачивает руль в сторону проржавевшей вывески «сейчас вы покидаете найт-сити» и припарковывается под ней. справа - нефтяные месторождения: металлические вышки, напоминающие сгоревший лес, белёсые ветряки, множественные штанговые насосы, работающие с противным скрипом, сваленные кучами пакеты мусора. слева -  грозно возвышающиеся над водой здания арасаки, пальмы, качающиеся на ветру, трещащие фонари, грязный асфальт в трещинах от жары. и никого нет.        джонни оцифровывается на переднем пассажирском сиденье, запрокидывая голову, его чёрные голографические волосы рассыпаются по потрёпанной подушке. сильверхенд пристально смотрит на ви, сосредоточенно отрывающего кожу вокруг ногтей, и молчит. взгляд конструкта не выражает ни порицания, ни обвинения, ни презрения, напротив, он несвойственно смягчается и примиряется с решением наёмника. тонкие соцветия асфоделя, покоясь над приборной панелью, подрагивают на ветру и выглядят слишком умиротворённо. зачем только ви снова притащил эти дерьмовые цветы из пустошей с собой?        наёмник уменьшает громкость радио, в последний раз прислушиваясь к полифоническому гулу мегаполиса.       он не спеша прокручивает малориан армс пальцами, нерешительно заглядывая в тёмное дуло. липкая паранойя ослабевает. больше никто не смотрит, никто не ждёт, никто не будит бросающим в холодный пот звонком в четыре утра, заставляя вскочить с кровати. но керри…ви слегка мотает головой, пытаясь прогнать мысли, настойчиво лезущие в мозг.        джонни умер в руках с этим пистолетом, умрёт и ви.        соло дрожаще-решительно подносит оружие ближе к лицу, левой рукой сжимая край самурайской куртки сильверхенда, отданной бестией. палец с задержкой перемещается на холодный курок, ви, украдкой переводит прощальный взгляд на рокера и плавно освобождает лёгкие от бессмысленного кислорода.        привычный голос джонни разлетается тоскливо-нежным эхом, стукаясь о внутренние стенки черепной коробки: 

   «спокойной ночи, ви…»

      раздаётся одиночный выстрел. запылённые стёкла, салон автомобиля и дрожащие от звуковой волны лепестки пачкаются свежей кровью. силуэт сильверхенда испаряется, ветер отстранённо свистит за окном, сливаясь с городским шумом, а из радио приглушённо доносится: «…a thing of beauty - i know  will never fade away  what you did to me - i know said what you had to say…».       мраморная античная скульптура лаокоона. неистовство двух морских змеев. икона человеческой агонии. страдание в найт-сити не предполагает ни награды, ни искупления. мегаполис прокручивает вокруг пальца, оставляет выбитые зубы на земле и пулю навылет, а после, превращая мечты в пепел, пожирает с костями. борьба заведомо приводит к одному финалу, вырываясь немым криком отчаяния. подлинное бессилие. безоговорочная капитуляция. признание поражения.        керри берёт телефон в руки, быстрым движением пальца открывает список контактов и, хмуря брови, плюхается на топлёно-молочный диван. он, по привычке, с размаха небрежно закидывает ноги на низкий синий мраморный столик и случайно задевает стоящую на краю поверхности хрупкую хрустальную вазу.        последняя надежда рушится, падающим завявшим асфоделем. осколки переливающимися призмами-стёклышками зенитного солнца разлетаются по полу, а вода разливается океаном, потопив соцветия. евродин непроизвольно дёргается от внезапного звука. нос щекочет изнутри и рокер чихает от разлетевшейся вокруг цветочной пыльцы. почему он не говорил ви об аллергии и позволял таскать домой небольшие импровизированные букеты? что за слащавая глупость? надо будет написать ему об этом позже. керри, вздыхая, отбрасывает телефон, сползает с мягкого дивана и тянется к осколкам. острое стекло ранит палец музыканта, заставляя того в недовольстве поморщить нос. капающая кровь смешивается с пролитой на пол водой. хрупкий зелёный стебель, хрустнув в ладони, ломается надвое.       чёрные массивные ботинки керри евродина глухо гремят, соприкасаясь с дымчатым гранитом, пока не доходят до тупика. слабый ветер треплет оранжевые длинные шнурки, стукающиеся о подошву. музыкант, с усилием отрывая взгляд от пола, поднимает глаза и на размеренном выдохе кончиками пальцев нежно дотрагивается до голограммы. «мечтатель». керри аккуратно кладёт два цветка рядом с керамической погребальной урной. печально улыбаясь краешком расслабленных губ, он, затихнув, закрывает влажные глаза и бесшумно касается холодной плиты лбом.        «скоро осень, винсент…и мне тебя будет очень в ней не хватать».       сахарно-белые лепестки соцветий трепетно внимают произнесённым словам, но не колеблются от дуновений ветра.