Кайфоград

Суббота. Утро. Выходной. Сегодня не надо на учебу — ревизия, поэтому занятия отменили. Отличный день, чтобы как следует набраться сил и обо всём спокойно подумать. Нет, не о том, ехать или нет, а о том, как за несколько дней подтянуть хотя бы базовый уровень английского. Она ещё не до конца понимала, как всё это будет устроено. Как станет выполнять задачи, поставленные организаторами: там ведь очень много секций, много работы. И главное — как не умереть в первый же день. Но она понимала: как бы тяжело ни было, она точно не откажется. В конце концов, там же не тираны работают, хоть немного жалости и сострадания у этих людей должно быть. Подъём сегодняшним утром не был сложным. Она чувствовала себя хорошо и уверенно стояла на двух ногах. Кто по утрам чувствует себя так, особенно последний год? Когда ты уверенно знаешь свои планы на день, даже не прописывая их. Она прекрасно понимала, что будет делать. И нет: она не будет просто тупо сидеть в телефоне, пить пиво и болтать с подругами по дискорду. Она будет выгрызать своё место в рабстве у злых организаторов, которые вместо того чтобы нанять реально знающих людей — профессионалов своего дела, — ищут волонтёров среди студентов в российских университетах, чтобы сэкономить копейку. Мастера своего детища будут гнуть ценник, а не пойдут работать за полторы тысячи долларов за две недели. Или сколько там идёт Олимпиада? Проще нанять подростка, который и слова не может сказать, а если скажет — тут же найдут управу и поставят на место. Смешно, однако. Как такая дерзкая, зеленоглазая девочка, метр шестьдесят, которая плевала на правила и выставляла свои права и свою правду, будет готова разорвать любого, кто захочет занять её место «подручного» в этой системе? С утра она начала собираться основательно: нужно сделать снимок для анкеты. Она начала наводить марафет, чтобы взгляд выглядел очень уверенно, дерзко. Чтобы все поняли: она знает, где она и кто она. После всех махинаций она двинула в ближайший «ФотоМир» — куда-то в подвал, чтобы сделать, наверное, самую дерзкую свою фотографию. И нет: не ту, где она на фоне достопримечательности выдыхает дым от никотиновой одноразки. А ту, от которой бегут мурашки: спокойный белый фон и чёрное пятно в центре — с впавшими тёмными глазами, которые смотрят прямо в душу. На выходе получилась очень хорошая фотография. Прямо такая, как хотела. Сфотографировав конверт с четырьмя снимками, она отправила фото подруге с подписью: «Еду ебать этот мир с самой охуенной фоткой». Подождав пару минут, поставила звонок получателю. — Привет. Ты кого ебать собираешься? За границу, что ли, летишь? На загранник фоткалась? — сонным голосом произнесла Даша. Её и так нежный, почти детский голос был ещё более мягким из-за утреннего пробуждения. — Ну, почти. Короче, такая маза. Наша Анюта в край ебанулась, посчитав меня главным позором универа. Типа то, что я на учёте, ещё и прогуливаюсь регулярно, на всякие мероприятия не хожу, — решила меня на кукан посадить, то есть отчислить. Дали месяц на исправление, иначе выебут без вазелина, — задорно, не боясь прохожих, говорила Лада последние новости из своей жизни. — Начала двигать тему, что нужна шестёрка на Олимпиаде в Италии, 2026 год. Ну, короче: подручный, подай-принеси. Типа ол-инклюзив, ещё и заплатят. Ну и в рот дадут, ибо ты никто и звать никак. Сказала, что после этого я стану рукопожатной и ровной девкой. Ну и вот теперь я готовлюсь. Лада говорила на спокойном дыхании, делая яркую интонацию на ключевых словах — точнее, на мате. Она чувствовала, как подруга по ту сторону трубки не успевает обработать информацию и поверить, что это не сон, а реальный разговор. Лада — такой человек: ерунды не выдумывает, ничего не приукрашивает. Поэтому, принимая информацию из динамика смартфона, Даша понимала: она не врёт. Но кое-что Даша поняла сразу и тут же поделилась. — Так, это всё-таки не пиздёжь? — как будто осенило подругу, сон как рукой сняло, голос стал ярче и громче. — Что именно? — вопросительно произнесла Лада. — У меня в шараге тоже об этом говорили. Мол, нужны волонтёры в Милане. Никто не поверил, подумали: шуточное письмо отправили руководству, а эти поверили. Ну или просто в рабство натуральное продадут. К шейхам всяким. Тут Лада как будто потеряла дар речи. Она не одна. Конечно, глупо было думать, что такое предложение поступило только к ним. Может, не только в Питере, но и в других городах, где точно найдутся отчаянные. Те, кто не просто стоят на учёте из-за курения, а настоящие маргиналы, которым обычным субботником не отделаться. Тут она поняла: это уже настоящая конкуренция. За итальянскую швабру. Она уже хотела расспросить подругу, что та знает об этом мероприятии, но Даша, будто почувствовав, сразу продолжила. — Там, короче, нанимают именно российских ребят. Потому что мы и так тут все отчаянные, да и заплатить нам можно меньше, чем другим. Поэтому разослали письма почти во все более-менее приличные учреждения, ну, чтобы уж всякий мусор не набирать. «Чем больше — тем лучше», — говорили нам. Там много работы и много разных спортивных дисциплин. Будут разбивать по группам: кто-то в кёрлинг, кто-то на сноуборд, кто-то на фигурное катание. Звучит всё классно, но что-то сомнительная идея — ехать за три версты к непонятным людям. Но я, честно говоря, хотела бы. Тут же у Лады созрел вопрос после последней фразы: — Ну, так давай вместе. Если всё-таки к шейхам отвезут — хотя бы вместе. По трубке прошёлся тяжёлый вздох Дарьи. Она и не думала об этом. Не думала, что может просто поехать непонятно куда. Но услышав, что подруга едет, поняла: «А что я теряю? Всё-таки буду там не одна. Даже если нас распределят в разные команды, на душе будет спокойнее: где-то тут, недалеко, есть родная душа, которая переживает то же самое». — Да, давай. Я долго сомневалась, но анкету всё-таки взяла. Сейчас через час к тебе подъеду. Будем готовить план по покорению Милана. — Супер. Короче, я сейчас за тетрадями схожу. Собиралась сегодня английский свой подтягивать, тебе заодно возьму. Адрес знаешь, дверь закрывать не буду, просто заходи. Звонок сбросили. У обеих подруг по ногам прошла дрожь. Они до конца не верили в то, что сейчас происходит. Что они вообще творят и куда лезут. Но точно знали одно: сейчас с ними происходит трансформация. Они превращаются из обычных студенток, любительниц баров, в уверенных девушек, готовых брать ответственность, смотреть намного дальше и действовать. Конечно, кто-то мог подумать: «Эм, они просто едут туда сдувать пылинки и мыть полы, а не покорять мир». Конечно, это так и есть. Но в 19 лет осознанно ехать в другую страну, одним, без нормального знания хотя бы базового разговорного английского — это считалось безумием. Это большой шаг к реализации себя как взрослого человека, того, кто здраво оценивает риски и готов брать ответственность за себя, не полагаясь на других. Ведь там они будут одни, предоставлены сами себе. Через час девочки уже готовили чай и ярко обсуждали их ближайший месяц: как будут готовиться, как поедут, что будут делать. Конечно, не забывали, что летят они в Италию. И какие бы суровые задачи им ни давали, хотелось бы хоть немного, но посмотреть на Милан вживую: пройтись по улочкам, купить итальянского вина, послушать, как говорят и живут люди здесь. Правда ли они так сильно отличаются? Обсуждали, что возьмут с собой, что в первую очередь нужно взять, и многое другое. Обычно их разговоры строились из приколов и мемов. Они постоянно друг друга подкалывали, шутили. Но тут беседы стали спокойнее, серьёзнее. Обычно, когда они вместе, они не воспринимали слова друг друга как нечто большее, чем просто поток мыслей и шуток. Но сейчас подруги по-настоящему слушали друг друга, проживали переживания друг друга. Понимали, что совсем скоро их планы станут явью, и на душе становилось жутковато. Весь вечер они пытались выстраивать диалоги — те, которые будут, и те, которые потенциально могут случиться. Тяжело заговорить на другом языке, а особенно — понять оппонента. Они исписали почти половину двенадцатилистовой тетради правилами, секретами правильного произношения и тому подобным. В конце концов, уставшие, но довольные, они смотрели на исписанные листы и чувствовали: первый шаг сделан. И назад дороги нет. *** В этот день на ледовом стадионе разрабатывался план по завоеванию золотой медали. Илья Малинин уже как неделю не выходит оттуда. Как будто эти коньки приросли к его ногам. Он оттачивал очередной прыжок. Все движения были будто механическими: разбег, скольжение на ребре, заход, толчок — и несколько вращений в воздухе, прежде чем лезвие снова врезается в лёд. Прежнее головокружение после пары десятков прыжков стало уже привычным. Организм перестал посылать сигналы тревоги. Илья почти смирился с тем, что лёгкая тошнота и пелена перед глазами — это просто плата за то, чтобы лучше всех. Как будто если он снова начинает смотреть на мир прямо, без ощущения, что ноги вот-вот превратятся в кашу, — это значит, что он расслабился. А расслабление в их виде спорта равносильно поражению. Он тренировал четверной аксель. Тот самый, который никто до него не делал чисто. Тот самый, из-за которого он не спал ночами, прокручивая в голове каждую долю секунды: когда оттолкнуться, как сгруппироваться, где поймать воздух и — самое страшное — как приземлиться, когда ноги уже не слушаются. Вокруг было пусто. Только холодный свет прожекторов, скользящий по льду, да тихое гудение вентиляции. Илья не любил, когда кто-то смотрит на его падения. Он падал много. Жёстко. Иногда так, что челюсть стучала, а лёд оставлял на бёдрах фиолетовые следы на неделю. Но каждый раз он вставал. Не потому, что хотел. А потому что иначе было нельзя. Его тренер, по совместительству отец, Роман стоял у бортика, сложив руки на груди. Молчал. Илья знал, что это значит: «Делай ещё. Пока не получится». Только лёд, коньки и цифра в протоколе, которая должна стать историей. Он разогнался снова. Прыжок. Воздух режет лицо. Мир переворачивается четыре с половиной раза. На приземлении нога дрогнула — и Илья ушёл в скольжение на коленях, едва не задев головой борт. Выругался сквозь зубы. Встал. Отряхнул крошки льда с тренировочных штанов. — Ещё раз, — сказал он сам себе. Громче, чем нужно. Роман кивнул. Илья поехал по кругу, восстанавливая дыхание. В голове прокручивал то, что сегодня уже обсуждали с командой: соперники, раскладки, баллы. Но сейчас было не до стратегии. Сейчас было только тело, лёд и одна единственная мысль: «Если я не сделаю это здесь, я не сделаю это никогда». Он встал в стартовую позицию. Пальцы ног в ботинках онемели от холода и напряжения. Но глаза горели. Потому что план по завоеванию золотой медали разрабатывается не на бумаге. Он плавится здесь, на льду, в каждой ошибке, в каждом падении и в каждой попытке встать быстрее, чем в прошлый раз. — Всё, хватит на сегодня, — спокойно отрезал тренер. — Нет, ещё минут десять, — протараторил Илья как на автомате, нарезая уже второй круг. — Нет, Илья. Десять минут было полчаса назад. Сейчас хватит. Поехали домой, а то если я привезу вместо сына мешок с костями, твоя мать мне голову отгрызёт. У тебя будет ещё неделя для доработки прыжков. Сейчас уже нет смысла дальше тратить силы — ты уже без сил, ты только калечишь себя. Илья не ответил. Он сделал ещё один круг, медленнее, чем раньше, словно проверяя, не обманывает ли его тело. Но тело не обманывало: ноги дрожали, спина ныла, а в правой лодыжке пульсировала тупая боль, о которой он старался не думать последние три дня. Тренер шагнул к бортику и постучал пальцем по часам. Жест был спокойным, почти ленивым, но Илья знал его хорошо — это означало, что спорить бесполезно. — Илья. — голос стал жёстче. — Лёд никуда не денется. На этой ноте они спокойно собрались и через пару минут уже ехали в машине с отцом домой. Зная что завтра будет новый день. Воскресенье. В этот день у Ильи был выходной. Он просто пластом лежал на кровати, не в силах двигаться. Именно в этот момент все болячки, что были заработаны за эти дни, стали ощущаться ярче. Каждая мышца ныла отдельно, как будто они устроили заговор против него. Лежать дома его заставила мама. Каким бы порой строгим тренером она ни была, она всё-таки его мама — и смотреть, как сын убивает себя на льду, совершенно не хочет. С каждым днём материнское сердце болело всё сильнее. Чем ближе Олимпиада, тем холоднее становились её руки. Она сразу сказала, что не поедет с ними: иначе её сердце может разорваться прямо там. Не от гордости. От страха. От того самого материнского «а вдруг», которое не лечится никакими золотыми медалями. Никто и не стал с ней спорить или как-то уговаривать. Да и ко всему добавится вечное: «Сынок, кушай лучше», «Илюша, оденься теплее» и прочие типичные фразочки, которые слышал каждый. Не особо охота, чтобы остальные это видели. Мамин сынок. А на взрослых соревнованиях, когда ты борешься за место на пьедестале, образ «маминого сынка» — не лучший багаж. Да и отец понимал: она ещё больше будет накалять обстановку. Без неё на трибунах станет спокойнее. Холоднее, но спокойнее. Илья не говорил этого вслух, но где-то глубоко был благодарен, что мать остаётся дома. Потому что когда он выходит на лёд, он не должен думать о том, какую рану на губе она сейчас кусает. Он должен думать только о прыжке. Илья весь день просидел дома. Друзья звали погулять, пройтись, но двигаться сил совсем не было. Он чувствовал себя живым трупом. И он понимал: это только подготовка. Что завтра всё продолжится снова и будет нарастать с каждым днём всё сильнее. С каждым прыжком. С каждым падением. С каждым «ещё раз», которое он скажет сам себе, когда организм будет кричать «хватит». Он листал ленту, смотрел в одну точку, пил бесконечный чай и старался не думать о том, что через несколько дней ему придётся выдать лучшее выступление в жизни. Не думать не получалось. Но он хотя бы пытался. А в это время в Питере Лада и Даша уже готовили текст для своих директоров. Почему именно они должны поехать. И что они готовы как никогда. Они переписывали текст раз пять, то добавляя дерзости, то убирая лишний пафос. В итоге остановились на чём-то среднем: «Мы не боимся работы, мы не боимся чужой страны, мы не боимся выглядеть дурами. Мы просто сделаем то, что нужно. Звучало почти по-взрослому. Почти. Напоследок девочки обсуждали: всё-таки зачем они туда едут? У Лады всё понятно — других вариантов нет. Либо ехать, либо отчисление. Выбор не между «хорошо» и «плохо», а между «плохо» и «ещё хуже». Но вот что с Дашей? В отличие от своей подруги, она была спокойной. Ходила на занятия, училась хорошо. Зачем же она хочет поехать? Она же прекрасно понимает, что её там ждёт. Зачем вписывать себя осознанно в такое приключение, граничащее с авантюрой? Деньги у неё есть — так что этот вариант отпадает. Никакой хорошей галочки в будущем, которая проставится где-то в трудовой, не будет. А ответ казался намного проще, чем казалось. Она — чокнутая. Как и Лада. И она за любой движ вместе с ней. Потому что когда они вместе, они сворачивают горы и переплывают океаны. Не потому, что умные или сильные. А потому, что вдвоём даже самая дурацкая идея превращается в приключение, о котором потом будут вспоминать со смехом и ужасом одновременно. Даша ехала не за деньгами и не за галочкой. Она ехала за ощущением. За тем самым «а что, если». За новым опытом, который не купишь и не выучишь по учебникам. И за компанию. Но про последнее она, конечно, ни за что не признается вслух. Скажет что-то вроде: «Да ладно, всего один раз живём». И этого будет достаточно. В этот день каждая сидела дома, зубря английский. Они изредка что-то писали друг другу, делились, что такого узнали. «Запомни, toilet — это туалет, а не toilette, иначе решат, что ты про духи», — строчила Лада. «Я уже путаюсь в этих your и you're, короче, буду просто пальцем тыкать», — отвечала Даша. Их грела та сплочённость, которая была между ними. Их единство и упрямство. Но в то же время — полное понимание того, что ситуация — полнейший сюр. Абсурд. Театр абсурда с итальянским колоритом и английским языком на уровне «Лондон из зэ кэпитал оф Грейт Британ». Родителям они ещё не говорили о своих планах. Не хотят сглазить, так сказать. А если честно — просто боятся. Боятся, что те начнут отговаривать, задавать неудобные вопросы вроде «А ты точно справишься?» или «А кто тебя там ждёт?». На которые у самих девочек нет внятных ответов. Поэтому молчат. Пока молчат. До того момента, когда билеты будут куплены, а чемоданы собраны. Тогда уже будет поздно отговаривать. Тогда останется только махать вслед и креститься в спину. Понедельник. Дарья и Лада уже стоят возле своих дверей, своих университетах где они учились, стояли в шаге от одного из труднейших этапов всей подготовки. Регистрация. Анкеты заполнены, уверенная речь — тоже. Девочки никогда в себе не сомневались, поэтому зашли с двух ног в кабинет. Без стука. Без лишних «можно войти?». Просто распахнули дверь, как к себе домой. Лада бросила папку с анкетой под нос Анны Сергеевны. Та лишь подняла голову — и в её глазах читался страх, смешанный с недопониманием. Смотря в ехидный взгляд Лады, она поняла: она готова. Не морально. Не физически. А той самой готовностью, когда человеку уже всё равно на последствия, потому что хуже, чем сейчас, уже не будет. Анна Сергеевна медленно взяла папку, раскрыла, пробежалась глазами по строчкам. Всё заполнено. Без ошибок. Без помарок. Даже фотография — та самая, дерзкая, с впавшими глазами, смотрящими в душу. Она перевела взгляд на Ладу. Та стояла, слегка скрестив руки на груди. Ни тени сомнения. Ни тени страха. Только вызов. В груди Анны Сергеевны начало колоть. Страх за подростка, который едет в неизвестность. Она же понимала: формально она подписывает бумажки, кивает, говорит «молодец, так держать». А потом — тишина. Никто не гарантирует, что эти девочки вернутся. Никто не гарантирует, что с ними вообще что-то случится. Но могла же она потом дежурно отписаться: мол, никто не нашёлся, — и не болело бы сердце? Но оно болело. Уже болело. Прямо сейчас, пока Лада смотрела на неё с этой невозможной, почти безумной уверенностью. — Ты понимаешь, куда ты едешь? — тихо спросила Анна Сергеевна, откладывая папку в сторону. — Не в санаторий. Не на курорт. Тебя никто там нянчить не будет. — Понимаю, — отрезала Лада. — Вы же сами сказали: либо еду, либо отчисление. Я выбрала первое. Анна Сергеевна сняла очки, протёрла стёкла. Дрожащими пальцами. Заметно. И Лада это заметила. Но не подала виду. — Хорошо, — выдохнула преподавательница. — Анкету я приму. Дальше — не моя ответственность. Но запомни. Она посмотрела на нее. Долго. Так, будто прощалась. — Если что-то пойдёт не так — молчать не смей. Звони. Пишит. Любым способом. Я, может быть, и стерва, но не могильщица. Лада хмыкнула. Что-то среднее между усмешкой и благодарностью. — Договорились, Анна Сергеевна. Она развернулась и пошла к выходу. Она осталась одна в кабинете. Папка лежала перед ней. Фотография на первой странице смотрела в упор. Анна Сергеевна убрала её в ящик стола. Заперла на ключ. Не потому, что боялась, что украдут. А потому, что не хотела на неё смотреть. Слишком тяжело было видеть в чужом ребёнке себя двадцать лет назад — такую же бесшабашную, уверенную, что смерть — это то, что случается с кем-то другим. Достала телефон. Набрала Дашу. Та подняла трубку моментально, будто ждала у экрана. — Ну? — вместо приветствия выдохнула Даша. — Подала, — сказала Лада. И по голосу подруги, по этому короткому, едва слышному «хорошо» поняла: Даша тоже сделала это. Тоже отдала анкету. Тоже перешагнула через страх. — Первый этап пройден. — Первый этап пройден, — эхом отозвалась та. В голосе — облегчение пополам с усталостью. — Что дальше? — Английский. Много английского. И билеты. — С билетами вопрос короткий, мы этим не занимаемся. Всё оплатит университет, если утвердят кандидатуры. — Даша говорила деловито, почти по-взрослому, но в конце добавила уже теплее: — Сейчас сходим на пары и потом, Лада, к тебе. — Ну, я не особо, так-то, на пары хочу идти, — с игривой усмешкой ответила Лада. Она представила: аудитория, скучные лекции, вечные конспекты, которые она всё равно не откроет. Но где-то глубоко понимала — сейчас не то время, чтобы забивать. Надо набивать себе очки почёта. Конечно, если верить Анне Сергеевне, по приезду у неё будет такая характеристика, что хоть в президенты выдвигай. Но всё равно — наглеть нельзя. Особенно сейчас. Одно неверное движение — и анкету достанут из ящика со словами «передумали, ты не надёжный кандидат». — Ладно, уговорила, — вздохнула Лада, пересиливая себя. — Отсижу. Но ты мне потом кофе должен будешь. С сиропом. — С каким? — С любым. Главное, чтобы не растворимым из автомата. — Договорились, — засмеялась Даша. — Встречаемся у тебя в шесть. Тетради неси. — Ага. И печенье купи. Будем учить этот ваш английский, пока глаза не слипнутся. — Лад, — вдруг тихо сказала Даша. — А ты не боишься? Лада помолчала секунду. Посмотрела в коридор — никого. Только тусклый свет и запах казённой уборки. — Боюсь, — честно призналась она. — Но это ничего не меняет. Мы всё равно едем. — Всё равно едем, — повторила Даша. Сбросили звонок почти одновременно. Лада сунула телефон в карман джинсов, поправила рюкзак и побрела на пары. Ноги не слушались, голова была пустой, но внутри — где-то под рёбрами — горел маленький, упрямый огонёк. Она справилась. Они справились. А остальное — просто детали. Питерское утро было серым, промозглым, каким оно умеет быть только в начале недели. Но девочкам казалось, что солнце светит ярче. Или им просто казалось. Какая разница? Главное, что первый шаг сделан. И назад дороги уже нет.