Кайфоград

Утром Лада проснулась от того, что солнечный свет бил прямо в глаза. Она зажмурилась, перевернулась на другой бок и почувствовала, что кровать пуста. Села, огляделась — Илья стоял у зеркала, натягивая тренировочную форму. — Доброе утро, — сказал он, заметив, что она проснулась. — Ты чего так рано? — пробормотала Лада, протирая глаза. — Тренировка. Завтра выступление, — Илья уже был почти одет, натягивал толстовку поверх футболки. — Так что давай тоже одевайся. — Может, можно немного задержаться? — сонно протянула Лада, кутаясь в одеяло и глядя на него одним глазом. Вопрос был риторическим. Ответ и так был понятен изначально. Конечно, нельзя. Конечно, он её поднимет, утащит, заставит идти. Потому что он — Илья Малинин, и он не умеет ждать. Илья посмотрел на неё — на её растрёпанные волосы, на опухшее со сна лицо, на то, как она сжимает край одеяла, будто не хочет отпускать тепло. И хитро улыбнулся. Что-то задумал. Он подошёл к Ладе, которая уже наконец-то выбралась из кровати и, пошатываясь, направлялась в сторону ванны, чтобы умыться. Илья просто шел за ней следом. Она лишь косо косилась на него не понимая чего он хотел. Лада встала напротив раковины, но перед тем как начать утреннюю рутину, посмотрела на Илью в отражении. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё — с лёгкой улыбкой, с каким-то странным, загадочным выражением. Она вздохнула — тяжело, как человек, который уже всё понял, но надеется на чудо. — Ты так и будешь здесь стоять? — спросила она, поворачиваясь к нему лицом. — Умывайся давай, — ответил Илья, скрестив руки на груди. Его тон был спокойным, но в глазах плясали чёртики. Лада смотрела на него с подозрением. Она не понимала, что он задумал, но знала точно — что-то будет. Он не умел просто стоять и ждать. Он всегда придумывал что-то, чтобы вывести её из себя, рассмешить, смутить. Она вздохнула ещё раз, отвернулась к зеркалу и начала умываться. Вода была холодной, приятно обжигала кожу, помогала проснуться. Она плескала её в лицо, тёрла щёки, чувствуя, как сон постепенно отступает. Илья молчал. Не двигался. Только смотрел. Когда она выключила воду и потянулась за полотенцем, он вдруг шагнул вперёд. — Я знаю, как тебя разбудить, — сказал он, подхватывая её на руки. — Илья! — Лада вскрикнула, схватившись за его шею. — Ты чего?! Он не ответил. Вынес её из ванной, прошагал по коридору и занёс обратно в спальню. Лада не сопротивлялась — привыкла уже, наверное, — но возмущённо бормотала себе под нос что-то про «ненормальных спортсменов» и «отсутствие личного пространства». Он опустил её на кровать, навис сверху, опираясь на локти. Лада смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как сердце ускоряется. — Ты сейчас раздавишь меня, — сказала она. — Не раздавлю, — ответил он. — Ты слишком маленькая. — Я не маленькая, это ты большой. — Ладно, — он приподнялся, давая ей немного пространства. — Тогда так. Он начал целовать её. Не в губы — в щёку, в висок, в уголок губ, в шею. Лёгкими, почти невесомыми поцелуями, от которых по телу бежали мурашки. Лада замерла, закрыла глаза, чувствуя, как его губы касаются её кожи, как он улыбается, когда она вздрагивает. — Ты что делаешь? — прошептала она. — Бужу тебя, — ответил он, не отрываясь. — Необычный способ. — Работает же. Она не спорила. Потому что это работало. Сон ушёл, осталось только тепло, только его руки, его губы, его дыхание. Она запустила пальцы в его волосы, притянула ближе, поцеловала сама — не нежно, а требовательно, как будто хотела сказать: «Я тоже умею будить». Илья засмеялся, отстраняясь. — Ну вот, проснулась. — Ага, — она толкнула его в плечо. — И теперь я злая. — На меня? — Илья приподнял бровь, но улыбался. — И на тебя тоже, — Лада скрестила руки на груди, пытаясь изобразить недовольство, но губы предательски тянулись в улыбку. — И как нам таким заведёнными куда-то идти? — Ну, это закос на хороший вечер, — спокойно ответил он, будто речь шла о погоде. — Днём ты тренировку посмотришь, потерпишь, а вечером... — А вечером что? — насторожилась Лада, хотя внутри уже всё поняла. Просто хотелось услышать. Или не услышать — она сама не знала. Илья посмотрел на неё, чуть прищурился, и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Спокойно, игриво, будто знал какой-то секрет, который она уже давно разгадала. — Будто сама не знаешь, — сказал он, оставляя фразу висеть в воздухе. Лада промолчала, чувствуя, как щёки заливает краской. На самом деле вопрос секса вставал у них редко. Странно, да? Хотя Лада кидала те фотографии с «показом платья». Илья видел те видео с вечеринок из посиделок девочек. Да и Лада сама по себе очень игривая как и Илья. Казалось у них огромная страсть. Ну вообще так и есть, но они будто боялись произнести это вслух. Боялись признаться даже себе, что их отношения — это не только переписка до трёх ночи и дурацкие мемы про котиков. Что они — взрослые люди, которые хотят друг друга. Лада играла в недотрогу, и это было смешно, потому что он уже всё видел. И не только видел. Он знал её тело лучше, чем она сама. Знал, где родинка на пояснице, где кожа особенно нежная, как она дышит, когда он касается губами шеи. Но она всё равно отодвигалась, когда он подходил слишком близко. Шутила, переводила тему, пряталась за колкостями. Не потому, что не хотела. А потому, что боялась — если сейчас, если сразу, то что потом? Потом не останется тайны, не останется ожидания, не останется этого сладкого «ещё чуть-чуть». Илье это нравилось. Ему нравилось, что она не бросается на него, не лезет с поцелуями, не намекает. Ему нравилось завоёвывать её заново каждый раз — взглядом, случайным касанием, словом, которое можно понять двояко. Ему нравилось, что она краснеет, когда он смотрит на неё слишком долго. Что отводит глаза, когда он берёт её за руку. Что кусает губы, когда он шепчет что-то на ухо. Оба понимали, что уже всё было. И оба знали, что это повторится. Но зачем торопить события? Зачем превращать то, что должно быть особенным, в рутину? У них есть время. У них есть этот вечер. А может, и не только этот. Но гадать не хотелось. Хотелось просто быть рядом, чувствовать тепло, дышать одним воздухом и знать — это случится. Хотя, если честно, Илье так же нравилась и та «открытая Лада», когда она брала инициативу в свои руки. Не та, которая краснеет и отводит взгляд, а та, которая сама тянется к нему, сама целует, сама расстёгивает молнию на его джинсах, не спрашивая разрешения. Та, которая командует: «Ложись», «Не двигайся», «Смотри на меня». Полнейший диссонанс с той Ладой, которая играет в недотрогу, прячется за колкостями и шутит, когда на самом деле хочется просто прижаться. Но в этом и есть все они. Разные, местами биполярные, иногда нелогичные, иногда противоречивые сами себе. Но главное — они понимают друг друга. Чувствуют. Без слов, без объяснений, без лишних «а что ты имел в виду». Позавтракав, ребята пошли на тренировку. Илья вёл машину уверенно, иногда бросая взгляды на Ладу, которая смотрела в окно, разглядывая незнакомые улицы. Она не знала, что ждёт её впереди, но внутри уже зарождалось волнение — не то чтобы страх, скорее предвкушение. Арена встретила их холодным воздухом, запахом льда и той особенной тишиной, которая бывает только в больших спортивных комплексах перед началом тренировки. Они зашли внутрь, и Лада сразу же увидела их. На трибунах стояли двое — Роман, которого она уже знала и женщина. Невысокая, в удобной куртке и джинсах. Она смотрела на них — точнее, на Ладу — с мягкой, почти домашней улыбкой. Это была мама Ильи. Татьяна. — Пойдём, — сказал Илья, беря Ладу за руку. — Познакомлю. Они пошли вверх по ступенькам, и с каждым шагом Лада чувствовала, как сердце ускоряется. Она уже видела Татьяну по видеозвонку в Милане, но тогда это было через экран, на расстоянии, с возможностью выключить камеру и спрятаться. Сейчас — вживую. Без защиты. — Мам, это Лада, — сказал Илья, останавливаясь перед женщиной. — А я знаю, — Татьяна улыбнулась ещё шире и, не спрашивая разрешения, шагнула вперёд и обняла Ладу. Крепко, по-матерински, так, что та на секунду растерялась. — Наконец-то я тебя вижу. Не через экран. — Я тоже рада, — ответила Лада, чувствуя, как её собственные руки сами обнимают Татьяну в ответ. Илья стоял рядом, смотрел на них и улыбался. Роман положил руку ему на плечо. — Ну что, сын, — сказал он, — иди разминайся. Оставим их поговорить. Илья кивнул, взглянул на Ладу. — Я на льду, — сказал он. — Ты пока... пообщаешься. — Иди уже, — усмехнулась она, пряча волнение. Он ушёл, а Татьяна взяла Ладу под руку и повела на трибуны, поближе к льду, но так, чтобы можно было разговаривать. — Ты не бойся, — сказала она, садясь рядом. — Я не кусаюсь. — Я и не боюсь, — соврала Лада, но улыбнулась. — Врёшь, — Татьяна покачала головой, но без осуждения. — Но ты ему нравишься. Это видно. Лада промолчала, не зная, что ответить. — Он про тебя много рассказывал, — продолжила Татьяна, глядя на сына, который уже вышел на лёд и начал разминку. — Про Питер, про работу, про то, как вы познакомились. Про полотенце. — Он и это рассказал? — Лада почувствовала, как щёки заливает краской. — Всё рассказал, — усмехнулась Татьяна. — Не переживай, я уже привыкла к его выходкам. Она помолчала секунду, потом посмотрела на Ладу серьёзно. — Ты ему нужна, — сказала она. — Я вижу, как он меняется, когда говорит о тебе. Он стал спокойнее. Добрее. Раньше он только о прыжках думал, о баллах, о медалях. А теперь — о тебе. Лада смотрела на лёд, где Илья делал круги, такой сосредоточенный, такой далёкий и одновременно близкий. — Я не знаю, что будет дальше, — сказала она. — Но я хочу, чтобы у него всё получилось. — Получится, — Татьяна взяла её за руку. — С тобой — получится. Они ещё долго сидели на трибунах, смотрели на тренировку, говорили о пустяках — о погоде, о путешествиях, о том, как Илья в детстве боялся прыгать с вышки. Лада смеялась, слушая эти истории, и постепенно страх, который сидел внутри, начал отпускать. Потому что Татьяна не была чужой. Она была мамой. Просто мамой, которая любит своего сына и хочет, чтобы он был счастлив. И, кажется, она видела в Ладе ту, кто может ему это дать. Но Лада выдала то, что давно её грызло, то, о чём она боялась спрашивать даже у самой себя. Слова вырвались сами, будто прорвали плотину, которую она строила неделями, месяцами, может быть. Она повернулась к Татьяне, посмотрела ей прямо в глаза — в эти тёплые, внимательные глаза, которые, казалось, видели её насквозь. — А вы вообще как относитесь к нашему союзу? — спросила Лада, и голос её дрожал, но она не отводила взгляд. — Ко мне. Я же просто девушка без медалей, связей, без медийности и без денег. Ну, грубо говоря, никто. Так ещё внешне мы как будто такие разные. Он весь такой яркий, а я — всегда в чёрном. Она замолчала, чувствуя, как слова повисли в воздухе, тяжёлые, почти осязаемые. Татьяна смотрела на неё, не перебивая, не отводя взгляда. На её лице не было ни осуждения, ни насмешки — только спокойное, тёплое понимание. Она усмехнулась — не зло, а как-то по-домашнему, будто Лада сказала что-то очень наивное и милое. — Главное, что ему с тобой хорошо, — сказала Татьяна, положив руку на плечо Лады и легонько сжав. — А остальное неважно. Тем более, по секрету, я и хотела «обычную» девушку. — сделав кавычки пальцами— Нам и так одной звезды хватает. Лада смотрела на неё, не веря своим ушам. Татьяна улыбнулась, покачала головой и продолжила: — Ты думаешь, мне легко смотреть, как вокруг Ильи вьются эти... модели, фигуристки, блогерши? Которые улыбаются в камеру, а за спиной говорят гадости? Мне нужна была не звезда, а человек. Который будет любить его просто так. Не за медали, не за деньги, не за фамилию. А ты — любишь? — Да, — выдохнула Лада, и это было честнее всего, что она говорила за последние месяцы. — Очень. — Ну вот, — Татьяна убрала руку, жестом показывая на лёд, где Илья готовился к очередному прыжку. — А остальное приложится. Они еще немного помолчали. Тишина не была тяжёлой — наоборот, она казалась почти уютной, как пауза между фразами в старом, добром разговоре. Лада смотрела на лёд, где Илья продолжал кружить, отрабатывая связки, а Татьяна сидела рядом, сложив руки на коленях, и тоже смотрела на сына — с той тихой, спокойной гордостью, которая бывает только у матерей. Потом Татьяна вздохнула, повернулась к Ладе и продолжила: — Я, если честно, к тебе скептически поначалу относилась. Думала — очередная фанатка. Которая вешается на него только потому, что он — Илья Малинин, фигурист, звезда. Таких вокруг него всегда было много, и ты знаешь... — она помолчала, подбирая слова, — они все были одинаковые. Улыбаются, кивают, ничего не спрашивают, ничего не требуют. Просто хотят быть рядом с красивой картинкой. Лада слушала, затаив дыхание. Татьяна посмотрела на неё, и в её взгляде не было осуждения — только спокойное, честное признание. — Хотя ты и не выглядишь на поклонницу фигурного катания, — усмехнулась она, оглядывая Ладу с ног до головы. — Это я сразу заметила. Вся в чёрном, с этим взглядом, будто готова послать любого, кто подойдёт не с того боку. — Это я умею, — тихо сказала Лада, и Татьяна засмеялась — негромко, но искренне. — Но всё равно я доверяла выбору сына, — продолжила она. — Илья у меня не из тех, кто ведётся на внешность или на милую улыбку. Он всегда был... сложным. Ему нужен был кто-то, кто поймёт его без слов. Кто не испугается его слабости, его усталости, его вечных сомнений. И после того, когда он рассказал мне историю твоего приезда на Олимпиаду — как ты вообще не понимала, кто он. Даже понятия не имела, что перед тобой звезда, надежда федерации. Ты просто... просто влюбилась. В человека. Не в фигуриста. И это меня переубедило. Лада сидела, сжимая край своей футболки, и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Лёд, который она носила в себе годами, который защищал её от чужих взглядов, чужих слов, чужой любви. Татьяна увидела её. Не колючую, не закрытую, а ту, которая была под этой броней. Ту, которая просто хотела быть нужной. — Спасибо, — выдавила Лада, не зная, что ещё сказать. — Не за что, — ответила Татьяна, беря её за руку. — Ты — хорошая. Илья не ошибся. А тебе я советую — перестань себя накручивать. Ты достойна его. И он — тебя. Просто прими это. Лада кивнула, сглотнула ком в горле и снова уставилась на лёд, где Илья, будто почувствовав её взгляд, поднял голову, посмотрел на неё и улыбнулся. Улыбнулся — так, что у неё сердце пропустило удар. И она улыбнулась в ответ. Впервые за этот разговор — легко, свободно, почти счастливо. Потому что теперь она знала — её приняли. Не через силу, не из вежливости. А по-настоящему. И это стоило всех её страхов. Дальше тренировка шла своим чередом. Илья работал как заведённый — прыжок за прыжком, связка за связкой. Он был сосредоточен, почти суров, и Лада смотрела на него с трибуны, чувствуя, как внутри смешиваются гордость и лёгкая грусть. Она видела его другим — не тем, кто обнимал её утром, не тем, кто шутил про «веник». А тем, кто живёт ради этого льда, ради этих секунд, когда он парит в воздухе, когда зал замирает, когда весь мир сжимается до одного прыжка. Татьяна сидела рядом, иногда комментировала, иногда просто молчала. Лада не знала, что говорить, и молчала тоже. Но это молчание не было тяжёлым. Оно было наполненным — пониманием, уважением, тихой благодарностью. После тренировки Илья подошёл к ним, тяжело дыша, мокрый от пота, но улыбающийся. — Ну как? — спросил он, глядя на Ладу. — Красиво, — ответила она, протягивая ему бутылку с водой, которую взяла заранее. — Ты сегодня злой какой-то. Или я не понимаю? — Злой, — он сделал глоток, отдышался. — Но в хорошем смысле. Хочется оторваться на завтрашнем выступлении. — Оторвёшься, — сказала Татьяна, поднимаясь и хлопая сына по плечу. — Ладно, дамы, я в душ — сказал Илья и развернулся в сторону раздевалки. Илья ушёл, а они с Татьяной спустились вниз, к выходу, сели на скамейку. Солнце светило ярко, и Лада прикрыла глаза. — Ты знаешь, — сказала Татьяна, — он вчера всю ночь не спал. Волновался. — Из-за выступления? — спросила Лада. — Из-за тебя, — ответила Татьяна. — Боялся, что ты не прилетишь. Что передумаешь. Что увидишь его здесь, в его мире, и испугаешься. Когда Илья вернулся — свежий, переодетый, с мокрыми после душа волосами, — они поехали домой. Всю дорогу он держал Ладу за руку, иногда сжимал, иногда гладил большим пальцем. Она не отнимала руку. Смотрела в окно, на американские улицы, на чужие дома, на этот чужой мир, который вдруг перестал быть таким чужим. Потому что в нём был он. Потому что в нём теперь была и она. Ненадолго, но была. Дома их ждал обед — Татьяна приготовила что-то простое, но вкусное, и они ели втроём, сидя за большим столом. Илья рассказывал о завтрашнем выступлении, о соперниках, о том, как хочет сделать четверной аксель чисто, чтобы наконец доказать себе, что может. Лада слушала, кивала, иногда задавала глупые вопросы, от которых он смеялся. Татьяна смотрела на них и улыбалась — той улыбкой, которая бывает у матерей, когда они видят, что их дети счастливы. В середине обеда входная дверь хлопнула, и в коридоре раздался топот маленьких ног. — Мы вернулись! — крикнул звонкий детский голос, и через секунду в кухню влетела Лиза — младшая сестра Ильи. Роман шёл за ней, снимая куртку и улыбаясь. Лиза была вся в движении — растрёпанные косички, розовая куртка, на щеке блестка, откуда-то приклеившаяся, видимо, с дня рождения подружки. Она заметила Ладу, замерла на секунду, а потом её глаза расширились. — Ты та самая Лада? — спросила она, подбегая ближе. — Наверное, — растерянно ответила Лада, не зная, что и думать. — Илья про тебя рассказывал! — Лиза запрыгнула на стул рядом с Ладой, даже не снимая куртки. — Ты красивая! А почему ты вся в чёрном? Это твой любимый цвет? А у тебя есть куклы? А хочешь, я тебе свои покажу? — Лиза, дай человеку поесть, — устало сказал Илья, но в его голосе слышалась улыбка. — Он всё время такой вредный? — Лиза повернулась к Ладе, игнорируя брата. — Потому что он тебя стесняется, да? Илья, ты стесняешься? — Я не стесняюсь, — буркнул Илья, краснея. — Стесняется, стесняется, — закивала Лиза, потом снова переключилась на Ладу. — А ты останешься с нами навсегда? Лада не знала, что ответить. Посмотрела на Илью, тот пожал плечами, будто говорил: «Сама виновата, сама и выкручивайся». — Пока нет, — осторожно сказала Лада. — Но я приеду ещё. — Обещаешь? — Лиза вытянула мизинец. — Обещаю, — Лада серьёзно скрепила их маленький детский договор. Лиза радостно взвизгнула, спрыгнула со стула, схватила Ладу за руку. — Пойдём, я тебе свои куклы покажу! У них есть платья, и домик, и лошадка! — Лиза, она ест! — Илья попытался вмешаться. — Я уже поела, — соврала Лада, потому что отказать этому урагану было невозможно. Они ушли в детскую — маленькую, розовую, всю в игрушках. Лиза показывала каждую куклу, рассказывала, как их зовут, кто с кем дружит, кто в кого влюблён. Лада слушала, кивала, иногда задавала вопросы, и чувствовала, как внутри, где ещё недавно было пусто, теперь разливается что-то тёплое. Илья заглянул через полчаса, прислонился к дверному косяку, сложил руки на груди. — Ты ещё жива? — Жива, — ответила Лада. — Мы тут обсуждаем, кто на ком женится. — Это важно, — серьёзно сказала Лиза. — Очень важно. Илья засмеялся, покачал головой и ушёл. А Лиза взяла Ладу за руку и прошептала: — Ты ему нравишься. Я знаю. Он никогда не смотрел так ни на одну девочку. Лада смотрела на эту маленькую, серьёзную девочку, которая, казалось, понимала в жизни больше, чем некоторые взрослые, и почувствовала, как к горлу подступает ком. — Спасибо, — сказала она. — За что? — не поняла Лиза. — За то, что сказала, — Лада улыбнулась. — Это важно. Очень важно. И они вернулись к куклам — обсуждать свадьбы, придумывать имена детям и решать, какое платье лучше подойдёт для такой важной церемонии. Потому что в этом мире, в этом доме, в этой семье Лада вдруг почувствовала себя не чужой. А почти родной. После наша пара обратно поехали к себе. Уставшие, но сытые. Илья снова усадил Ладу на переднее сидение — Ну и вечер, — выдохнула Лада, падая на пассажирское сиденье и откидываясь на спинку. Илья, прежде чем сесть за руль, наклонился к ней, поцеловал в щеку — коротко, но тепло, будто подтверждая, что всё это время скучал. Лада не отстранилась, только прикрыла глаза, чувствуя, как усталость после долгого дня и этого урагана по имени Лиза наконец отпускает. — Ну и вечер, — повторил он, заводя мотор. — Ты как? — Жива, — усмехнулась она. — Но Лиза меня вымотала. Я не знала, что дети могут быть такими энергичными. — Она всегда такая, — Илья вырулил с парковки, одной рукой держа руль, другой взяв её за руку. — Мама говорит, что в неё вселился бес. Я думаю, что она просто берёт энергией там, где я её теряю. — Твоя мама сильна женщина — Не то слово. Кстати че там по куклам, кто по итогу женился. — Ой да там вообще Санта-Барбара. Была свадьба между Кэйси и Скаем, но потом неожиданно появился бывший Кэйси со словами «нет, вернись ко мне» а дальше всё как в тумане. Илья рассмеялся — громко, свободно, так, что эхо разнеслось по салону. — Ох, блять, эта Кэйси ещё та гулена, — сказал он, качая головой. — Я же тоже относительно хорошо знаю этот лор. Когда сижу с Лизой, она мне рассказывает, что там у всех происходит. Мы когда ей купили первую куклу-мальчика, он стал местной стервой. Изменял, интриговал, пытался украсть чужую невесту. Лиза его в итоге сослала на дальнюю полку, но легенда осталась. — У вас тут своя мыльная опера, — усмехнулась Лада. — Я и не знала, что фигуристы так глубоко погружены в кукольные драмы. — Только я, — поправил Илья. — Остальные — в телефонах сидят, а я с сестрой куклами играю. Ну, иногда. Когда она меня за уши оттащит от тренировок. Лада посмотрела на него — на его профиль, освещённый редкими фонарями, на его руку, лежащую на руле, на его лёгкую, расслабленную улыбку. И подумала: «Какой же он разный. На льду — стальной, несгибаемый. Дома — просто парень, который знает кукольный лор и переживает за драму Кэйси и Ская». И это почему-то делало его ещё ближе. Ещё роднее. — Знаешь, — сказала она, — а мне нравится. — Что именно? — Что ты не боишься быть мягким. Дома, с семьёй, с Лизой. Многие парни стесняются такого. — А что тут стесняться? — он пожал плечами. — Это моя семья. Она меня не судит. Я могу быть собой. Они болтали ни о чём. О том, какая Лиза смешная, о том, что Татьяна печёт лучший яблочный пирог в мире, о том, что Роман умеет чинить всё. О пустяках, о мелочах, о том, что не имеет значения, но почему-то так важно. Машина ехала по ночным улицам, и Лада чувствовала, как усталость постепенно сменяется чем-то другим — не напряжением, не страхом, а тихим, тёплым ожиданием. Чего — она не знала. Или знала, но боялась себе признаться. Они приехали домой. Илья заглушил двигатель, но не выходил. Сидел, смотрел на тёмное небо через лобовое стекло, и молчал. Лада молчала тоже. Тишина была плотной, но не тяжёлой — наполненной. Будто оба ждали чего-то. Или кого-то. Или просто боялись разрушить момент. — Пойдём, — сказал он наконец, открывая дверцу. Они зашли в дом. В прихожей было темно, только луна светила через окно, отбрасывая бледные блики на пол. Илья не включил свет. Лада не просила. Он повернулся к ней, взял за руки, притянул к себе. Его пальцы были прохладными после руля, но она чувствовала, как они нагреваются, касаясь её кожи. — Ты устала? — спросил он тихо. — Немного, — ответила она, хотя усталость куда-то исчезла. Илья повёл её за собой в спальню, не включая свет — только луна серебрила полоски на полу, и редкие уличные фонари бросали тени на стены. Он шёл впереди, держа её за руку, и Лада чувствовала, как его пальцы слегка дрожат — то ли от холода, то ли от нетерпения. Она не спрашивала. В спальне было тихо. Только их дыхание, только шорох одежды, только лёгкий скрип половиц под ногами. Илья подвёл её к небольшому столику у окна, развернул к себе лицом и, не спрашивая разрешения, усадил прямо на край. Лада ахнула от неожиданности, но не сопротивлялась. Её ноги повисли, не доставая до пола, и она машинально обхватила его талию ими, притягивая ближе. Он встал между её коленями, положил ладони на её бёдра, посмотрел в глаза — даже в полумраке его взгляд горел. — Ты помнишь Милан? — спросил он тихо. — Помню, — ответила Лада, чувствуя, как его пальцы сжимаются на её джинсах. — Помнишь, как ты сидела на столе в моём номере? В кружевном белье, с этим своим вызовом? — Не напоминай, — она покраснела, хотя он не мог этого видеть в темноте. — А я напомню, — он наклонился, коснулся губами её шеи, провёл носом по ключице, вдохнул её запах. — Ты была прекрасна. Я хотел тебя тогда. Безумно. — А сейчас? — спросила она, затаив дыхание. — А сейчас — ещё больше, — он поднял голову, заглянул ей в глаза. — Потому что теперь ты — моя. Полностью. Лада не выдержала. Сама потянулась к нему, поцеловала — жёстко, требовательно, запустив пальцы в его волосы. Он ответил, сжимая её бёдра так сильно, что наверняка останутся синяки, но ей было всё равно. Она хотела, чтобы он запомнил. Чтобы она запомнила. Чтобы эту ночь никто из них не смог забыть. Его руки скользнули под её футболку, коснулись голой спины, и она выгнулась, прижимаясь ближе. Он оторвался от её губ, потянул ткань вверх, и она помогла ему, подняв руки. Футболка упала на пол. Он смотрел на неё — на кружевной лифчик, который она надела специально, потому что знала, что этот вечер наступит. Потому что готовилась. Ждала. Они переместились на кровать. Илья усадил Ладу у себя на коленях. Лада сидела на нём, а он упёрся спиной к стене, держа её за бёдра. В комнате было почти темно, только луна и далёкие огни Вирджинии пробивались сквозь неплотно зашторенное окно, очерчивая их силуэты мягким серебристым светом. В глазах у них была страсть — та самая, которую невозможно спрятать, которая живёт где-то глубоко и вырывается наружу в самые неподходящие, но такие правильные моменты. Но в то же время — спокойствие. Не то, которое приходит от усталости или смирения, а то, которое рождается из уверенности: «я здесь, я с тобой, мне хорошо». Лада смотрела на него сверху вниз, на его лицо, на влажные волосы, прилипшие ко лбу, на его губы, которые ещё помнили её вкус. И вдруг поняла — хватит ждать. Хватит бояться. Хватит прятаться за колкостями и шутками. Она положила руки ему на плечи, провела пальцами по ключицам, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как у бегуна перед финишем. И прошептала: — Я люблю тебя. Слова вылетели тихо, почти неслышно, и она тут же отстранилась, опустила глаза, неловко улыбнулась. Вот оно. Первое признание. Она представляла это иначе — может, на закате, на крыше в Милане, может, во время неспешной прогулки по Питеру, когда он приедет. Но если всё время ждать идеального момента, можно потерять главное — сам момент. А этот момент, прямо сейчас, в полумраке его спальни, когда они оба уставшие, счастливые и такие живые — он был идеальным. Потому что он был настоящим. Илья долго смотрел на неё. Не отводил взгляд, не улыбался, не шутил. Просто смотрел — в её глаза, в её смущённое лицо, в её губы, которые ещё дрожали после этих слов. Он наконец-то услышал это. Не намёк, не «ты идиот, но я тебя...», а прямое, честное, долгожданное «я люблю тебя». Кровь снова прилила к нему, сердце ускорилось, и он переспросил, почти приказывая: — Повтори. Лада смутилась ещё больше, отвела взгляд в сторону, попыталась спрятать лицо, но он не дал — взял её за подбородок, повернул к себе. — Повтори, Клюква. — Да, Илья, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, и в её голосе уже не было неуверенности. — Я люблю тебя. Он притянул её к себе, поцеловал — не страстно, не жадно, а так, как целуют, когда слова уже не нужны. Лада ответила, чувствуя, как по щекам текут слёзы — не грустные, не горькие, а счастливые. Потому что она наконец-то сказала. Потому что он наконец-то услышал. — Я тоже тебя люблю, — сказал он, когда они оторвались друг от друга. После признания Лады в чувствах Илья ещё долго смотрел на неё — так, будто видел впервые. В его глазах не было привычной наглой искры, не было усмешки. Только что-то огромное, тёплое, почти пугающее в своей глубине. Он смотрел на её лицо, на влажные ресницы, на чуть припухшие губы, на эту её лёгкую, счастливую улыбку, и не мог надышаться. Она сказала. Сказала сама. Не в ответ на его «я люблю тебя», а первой. Это было нечто новое, нечто такое, от чего внутри всё переворачивалось. Он и так был на пределе — всё это ожидание, все эти месяцы переписки, видеозвонков, бесконечных «скучаю». Он сдерживался, не давил, не торопил, ждал, когда она будет готова. Но сейчас, сейчас у него произошёл настоящий взрыв. Не громкий, не разрушительный — внутренний, когда все стены, которые он строил годами, рухнули в один миг. Он притянул её к себе, поцеловал — не нежно, не осторожно, а так, как целуют, когда слова уже не нужны. Когда всё, что можно было сказать, уже сказано. Когда остались только руки, губы, дыхание. Лада ответила — без тени смущения, без привычной колкости. Она чувствовала, как его пальцы впиваются в её бёдра, как он прижимает её к себе, как его дыхание сбивается, как сердце бьётся где-то у самого горла. И она отвечала тем же — запускала пальцы в его волосы, целовала его шею, плечи, грудь, оставляя следы, которые будут напоминать о этой ночи ещё долго. Они не говорили больше. Не было нужды. Каждое движение, каждый вздох, каждый стон были громче любых слов. Илья перевернул её на спину, навис сверху, сжимая её запястья над головой. Она не сопротивлялась — хотела, чтобы он делал с ней всё, что захочет. Потому что доверяла. Потому что любила. — Смотри на меня, — прошептал он. Она смотрела. В его глаза, тёмные, почти чёрные в полумраке, в которых отражалась луна и её собственное счастье. Не отводила взгляд, даже когда он вошёл в неё, даже когда движения стали резкими, почти жёсткими. Она смотрела и чувствовала, как внутри нарастает волна, как тело выгибается, как она теряет контроль, отдаваясь ему полностью. А дальше всё было как в тумане. Только ощущения — горячие, острые, почти болезненные в своей остроте. Стоны, которые они не пытались сдерживать, крики, которые рвались из груди, когда слова становились лишними, а чувства — единственное возможным языком. Сейчас никто себя не сдерживал. Не было соседей за стеной, которых встретишь потом на завтраке в общей столовой. Не было тонких стен олимпийской деревни, не было вечной оглядки на «а что подумают». Не было больше недосказанности, не было игры в недотрогу. Они оба принимали друг друга. Без условий, без страха, без оглядки на прошлое или будущее. Лада чувствовала его руки на своём теле — сильные, уверенные, но в то же время такие нежные, будто он боялся сломать её. Илья чувствовал, как она дрожит под ним, как её пальцы впиваются в его спину, как она шепчет его имя. И от этого у него внутри всё переворачивалось. Они двигались в такт — сначала медленно, потом быстрее, потом уже не понимая, где чьё дыхание, чьи стоны, чьи пальцы, сжимающие простыни. Лада выгибалась, запрокидывала голову, кусала губы, когда он касался мест, от которых внутри разливался огонь. Илья смотрел на неё — растрёпанную, раскрасневшуюся, с прикушенной губой — и чувствовал, что эта ночь станет одной из тех, которые он запомнит навсегда. Даже если забудет всё остальное. В какой-то момент Лада перевернула его на спину, села сверху, положила ладони ему на грудь. Он смотрел на неё снизу вверх — на её растрёпанные волосы, на её глаза, которые в темноте казались чёрными, на её губы, которые она облизнула, прежде чем наклониться и поцеловать. — Ты моя, — прошептал он. — А ты — мой, — ответила она, начиная двигаться. А потом — взрыв. Не тот, который показывают в кино, с фейерверками и громкой музыкой. А настоящий — внутренний, когда мир схлопывается до одной точки, до одного человека, до одного «я люблю тебя», которое они не сказали вслух, но почувствовали одновременно. Лада упала на его грудь, тяжело дыша, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его. Илья обнял её, прижал к себе, уткнулся носом в её макушку. — Я тебя люблю, — прошептал он. Лада подняла глаза на него, погладила его за щеку и ответила — Я тебя тоже люблю Илья всё ещё не верил. Он лежал на спине, смотрел в потолок, а она уже спала рядом, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в его плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, а он не мог закрыть глаз. В голове крутилось одно и то же — её голос, шёпот, почти неслышный, но такой отчётливый: «Я люблю тебя». Он и так знал. Знал это по тому, как она смотрела на него в Милане, когда он падал и вставал. По тому, как она обнимала его на крыше, как сжимала его руку в аэропорту, как не отпускала, даже когда всё внутри кричало «беги». Это было очевидно. Но знать и слышать — разные вещи. А услышать это вживую, ещё и в момент близости, когда они оба были обнажены не только телом, но и душой — это было слишком. Слишком много для его сердца, которое и так колотилось где-то в горле. Слишком много для его головы, которая привыкла анализировать, просчитывать, бояться. Он повернул голову, посмотрел на неё — на её спокойное лицо, на ресницы, которые чуть дрожали во сне, на её губы, ещё припухшие от поцелуев. И подумал: «Как же я тебя люблю». Но не сказал. Не хотел будить. Не хотел нарушать эту тишину, которая была такой хрупкой, такой ценной. Лада пошевелилась во сне, придвинулась ближе, и он обнял её, прижал к себе, уткнулся носом в её макушку. Она пахла им, их постелью, этой ночью. И от этого запаха у него внутри разливалось тепло, такое сильное, что, казалось, могло согреть целый мир. Он вспомнил Милан. Её колючий взгляд, её «иди нахуй». Он вспомнил, как она отказывалась верить, как боялась, как пряталась за шутками. И как потом — таяла. С каждым днём, с каждым поцелуем, с каждым «дурак ты, Малинин». Она таяла, и он таял вместе с ней. А теперь она сказала это. Не в ответ, не через силу, а сама. Первая. И это было громче любых оваций, важнее любых медалей, ценнее любых побед. — Спасибо, — прошептал он ей в волосы, хотя она не слышала. — Спасибо, что ты есть. Спасибо, что не сбежала. Спасибо, что сказала. Она вздохнула во сне, улыбнулась, и он замер, боясь спугнуть этот момент. Он не знал, что будет завтра. Не знал, как они справятся с расстоянием, с разницей во времени, с его тренировками и её работой. Но знал одно — она его любит. И этого было достаточно. Чтобы верить. Чтобы ждать. Чтобы не сдаваться. Никогда. Утром пара собиралась на выступление. Последнее в сезоне. Вирджинии не было в расписании городов, но ее добавили последней. Надо было выложиться по полной — без права на ошибку, без скидок на усталость. Лада чувствовала это напряжение даже кожей: Илья двигался быстрее обычного, говорил отрывистее, но на неё смотрел всё так же — мягко, тепло, будто она была его личным якорем в этом шторме. Они стояли в ванной, оба в нижнем белье — она в своём чёрном кружеве, он в простых боксерах. Лада чистила зубы, лениво водя щёткой, смотрела на себя в зеркало и пыталась проснуться. Илья стоял сзади, положив руки ей на талию, иногда целовал в плечо, в шею, в макушку — машинально, как будто не мог иначе. В этот момент зазвонил телефон. Лада выплюнула пасту, сполоснула рот, глянула на экран — Даша. Видеозвонок. Она усмехнулась, нажала «ответить», поставила телефон на полку так, чтобы было видно их обоих, и продолжила умываться. — Ну что, голубки? — раздался из динамика бодрый голос Даши. — Как вы там? Малинин, последний рывок и всё. Давай там не раскисни. — Привет, Даш, — ответил Илья, лениво усмехаясь. — Мы, как ты видишь, живы. Спасибо, что переживаешь. — Да как за вас, идиотов, не переживать? — Даша на секунду замолчала, прищурилась и начала всматриваться в картинку на экране. Лада с Ильёй стояли в полный рост, оба в белье, расслабленные, как будто это было самое обычное дело. Даша присвистнула. — Ой, ребят, я вам там не помешала? Заметив пристальный взгляд подруги и внезапный вопрос, оба поняли, про что она. Лада фыркнула, чуть не подавившись зубной пастой, и засмеялась — свободно, звонко, так, что эхо разнеслось по ванной. Илья улыбнулся уголками губ, спокойно, без тени смущения. — Да уже всё было, — ответил он, не убирая рук с её талии. — Нормально. Не помешала. — Ну и слава богу, — Даша выдохнула, хлопнула себя по лбу. — А то я думала, ну, нафиг, сейчас я им романтику сломала. Лада, ты чего молчишь? Или язык проглотила? — Я чищу зубы, — пробубнила Лада с набитым ртом, пытаясь изобразить невозмутимость, но щёки горели, и Даша, конечно, это заметила. — Вижу, — протянула Даша. — Ты там краснеешь, как помидор. А ты, Малинин, молодец. Девушку смущать — это по-нашему. — Я стараюсь, — усмехнулся Илья, чмокнул Ладу в плечо. — Ну ладно, — Даша вздохнула, махнула рукой. — Оставляю вас. Малинин, удачи. Лада, не потеряй его. — Не потеряю, — ответила Лада, выплёвывая пасту. Даша отключилась, экран погас. Илья развернул Ладу к себе лицом, провёл большим пальцем по её щеке, стирая капельку воды. — Ну что, Клюква? — сказал он. — Идём покорять мир? — Идём, — ответила она, взяла его за руку. — Но сначала дай мне дочистить зубы. Он засмеялся, отпустил её, и она вернулась к раковине, чувствуя на себе его взгляд — тёплый, спокойный, уверенный. Ребята спустились на первый этаж. В доме было тихо и уютно — солнечные лучи пробивались сквозь кухонные окна, оставляя золотистые полосы на полу. Лада поставила чайник, достала хлеб для тостов и принялась нарезать его ровными ломтиками. Нож шёл легко, движения были почти медитативными, но её взгляд то и дело возвращался к Илье. Он сидел на диване в гостиной, откинувшись назад, уставившись в одну точку. Его лицо было спокойным, но она чувствовала — внутри него что-то происходит. Какая-то тихая, скрытая буря. Лада оставила хлеб на столе, вытерла руки о полотенце и подошла к нему. Села рядом, положила руку на колено. — Илья, ты чего? — спросила она тихо. Он не повернулся, только чуть заметно дёрнул плечом. — Да так, ничего, — ответил он, но его голос прозвучал глухо, и Лада поняла — это не «ничего». Это что-то большое, что он не хочет показывать. — Ты переживаешь? — надавила она, не отводя взгляда. Илья помолчал. Провёл рукой по лицу, выдохнул. — Да. Но не из-за того, что плохо откатаюсь, — он повернулся к ней, и в его глазах была такая уязвимость, что у неё сжалось сердце. — Боюсь разочаровать тебя. Что ты вживую увидишь мой провал. Что подумаешь... ну, что я не такой, каким ты меня представляла. Лада смотрела на него, не зная, что сказать. Его слова ударили больнее, чем любые обвинения. Он боялся. Не судей, не соперников, не прессы. А её мнения. Её взгляда. Её разочарования. — Илья, — она взяла его лицо в ладони, заставила посмотреть на себя. — Ты идиот. — Знаю, — он попытался усмехнуться, но не вышло. — Я не смотрю на тебя как на робота, который должен выдавать идеальные прыжки. Я смотрю на тебя как на человека, которого люблю. И если ты упадёшь — ты встанешь. Если не докрутишь — будешь прыгать снова. Я не уйду из-за того, что ты ошибёшься. Понял? Он молчал. Смотрел в её зелёные глаза, такие серьёзные, такие твёрдые. — Ты правда так думаешь? — спросил он почти шёпотом. — Я не думаю, — ответила Лада. — Я знаю. И если ты сейчас не возьмёшь себя в руки, я тебя самого за уши на лёд вытащу. Да и плюсом я тебя полюбила потому что ты — это ты, а не известный фигурист. Он не выдержал — рассмеялся. Негромко, но искренне. Притянул её к себе, обнял, уткнулся носом в её макушку. Она прижалась ближе. Положила руку на спинку дивана, и в её глазах горело что-то совсем незнакомое. То, что Илья видел лишь однажды. Она была такой перед их первой прогулкой в Милане. Тогда она дразнила его, играла с огнём, а он чувствовал себя беззащитным, будто она знала все его тайны. Но тогда между ними была стена — «ещё рано», «мы ещё не готовы». А сейчас — всё иначе. Сейчас эта стена рухнула, и они остались вдвоём в этом новом, хрупком пространстве, где можно было всё. Он тогда испугался. Не её — себя. Своей реакции, своей потери контроля, того, что она может сделать с ним всё, что захочет. Сейчас он испугался снова. Она смотрела на него — всё так же в нижнем белье, её волосы ещё влажные после душа, её глаза — зелёные, глубокие — горели тем самым огнём. Она провела пальцем по его груди, от ключицы до низа живота, медленно, почти невесомо. — Ты слишком напряжён, — сказала Лада невозмутимо, будто обсуждала погоду. — Тебе нужно успокоиться. Но обстановка стояла совсем не спокойной. Воздух между ними сгустился, стал тяжёлым, почти осязаемым. Илья чувствовал, как его сердце ускоряется, как дыхание сбивается. — Да, и как же? — спросил Илья, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но выдавая себя дрожью в конце фразы. Он смотрел на неё, стараясь не показывать, что насторожен, что мысли бегут быстрее времени. Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него подкашивались колени. — Не бойся, — прошептала она, наклоняясь к его губам. — Я же сказала — тебе нужно успокоиться. Она поцеловала его — легко, почти невесомо, а потом спустилась ниже, оставляя дорожку из поцелуев на его шее, ключицах, груди. Илья откинул голову на спинку дивана, закрыл глаза, чувствуя, как её губы касаются его кожи, как её пальцы скользят по животу, как она медленно опускается всё ниже. Она сняла с него боксеры — одним движением, ловко, будто делала это сотни раз. — Лада... — выдохнул он, открывая глаза. — Тише, — сказала она, глядя на него снизу вверх, и в её взгляде было столько нежности, что у него перехватило дыхание. — Просто расслабься. Она села перед ним на колени, наклонилась, и он почувствовал её губы — тёплые, мягкие. Илья вцепился пальцами в диван, закусил губу, стараясь не застонать. Его дыхание сбилось, мысли рассыпались, осталось только ощущение — её рот, её язык, её руки, которые гладили его бёдра. Она двигалась медленно, дразняще, иногда поднимала глаза и смотрела на него — снизу вверх, с этим своим вызовом, от которого он терял голову. Он положил свою руку на её голову, поглаживая — медленно, почти невесомо, как будто боялся спугнуть этот момент. Не верил, что сейчас происходит. Она — его Лада, колючая, вечно огрызающаяся, прячущаяся за шутками — сидела перед ним на коленях и делала то, от чего у него темнело в глазах. Но судя по её лицу, по тому, как она иногда поднимала на него глаза — с вызовом, с улыбкой, с какой-то новой, незнакомой нежностью — ей это тоже нравилось. Она иногда отстранялась, чтобы снова набрать воздух — её дыхание было сбивчивым, губы влажными, щёки раскрасневшимися. Но даже в эти короткие паузы она не прекращала гладить его рукой, двигаясь медленно, ритмично, чтобы не сбивать темп. Илья смотрел на неё сверху вниз, на её сосредоточенное лицо, на её ресницы, которые дрожали, когда она касалась губами его кожи. — Лада... — выдохнул он, сжимая пальцы в её волосах. Она не ответила — только ускорилась, заставив его откинуть голову на спинку дивана и зажмуриться. Всё, что было до этого — переписки, видеозвонки, ссоры, примирения — всё это сжалось в одну точку, в одно ощущение, в одну женщину, которая сейчас доказывала ему, что она — здесь. Настоящая. Его. Он кончил с её именем на губах — тихо, почти неслышно, чувствуя, как его тело расслабляется, как уходит напряжение, которое копилось неделями. Лада не отстранилась, помогла ему пережить этот момент, гладя его по животу, пока его дыхание не выровнялось. Потом она подняла голову, посмотрела на него снизу вверх — и улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой он терял голову. — Ну что, — сказала она, вытирая губы тыльной стороной ладони, — теперь ты спокоен? Он не нашёлся, что ответить. Просто притянул её к себе, поцеловал — глубоко, благодарно, не отпуская. Она улыбнулась в его губы, и они сидели так — обнявшись, на диване, в тишине утра, пока чайник остывал, а мир снаружи ждал их. Но это могло подождать. Арена гудела. Тысячи зрителей, флаги, крики, музыка — всё это смешалось в один огромный, живой организм, который дышал в такт каждому прыжку, каждому вращению. Илья вышел на лёд под свои привычные аплодисменты, но сегодня они звучали иначе — громче, требовательнее. Все ждали его последнего выступления в сезоне. Того самого, которое должно было поставить точку. Лада сидела в первом ряду. Она видела его разминку — собранного, сосредоточенного, почти сурового. Но когда он выехал на лёд и его взгляд на мгновение задержался на ней, она почувствовала, как сердце пропустило удар. Илья вышел на лёд в своём знаменитом зелёном костюме — пиджак, рубашка, брюки, всё в изумрудных тонах, с иголочки, но с лёгкой небрежностью, которая делала его похожим на героя старого кино. Он не стоял в стартовой позе, не замирал — просто начал двигаться, будто музыка сама вела его. Сначала были вращения. Быстрые, чёткие, но не для баллов — для удовольствия. Потом дорожка шагов — хип-хоп движения, плавные переходы, та самая «уличная» пластика, которую никто раньше от него не видел. Он улыбался. Не дежурно, не для судей — а по-настоящему, свободно, будто забыл, что за ним следят камеры. А потом случился тот самый момент, который зрители запомнили надолго. Илья, проезжая мимо бортика, засунул руку во внутренний карман пиджака — будто поправить что-то — и вдруг вытащил оттуда маленький белый цветок. Не реквизит, не часть костюма. Просто цветок. Он протянул его девушке в первом ряду — той, что сидела с краю, той, которая смотрела на него так, будто он был единственным человеком на этой арене. Лада не ожидала. Она машинально протянула руку, и цветок лёг на её ладонь — лёгкий, почти невесомый. А он уже улыбался ей, отъезжая к центру, и заканчивал программу финальным вращением, под аплодисменты зала, который встал, потому что невозможно было не встать. Лада убрала накопившуюся слезу — кончиками пальцев, почти незаметно, чтобы никто не увидел. Вокруг орали, свистели, хлопали. Кто-то рядом выкрикивал имя Ильи, кто-то махал флагом, кто-то плакал уже в голос. А она стояла и смотрела на него — на его мокрые волосы, на счастливую улыбку. Она безумно гордилась им. Потому что после того кошмара в Милане, после восьмого места, после всех этих «ты больше никогда не сможешь», он вышел на лёд и сделал это. Сделал для себя. Она не знала, что сказать. Казалось, любые слова будут лишними — слишком маленькими, чтобы уместить в них всё, что она чувствует. Наверное, ничего и не надо говорить. Наверное, достаточно просто быть здесь. Смотреть. Помнить. Она поймала себя на мысли, что плачет на выступлении по фигурному катанию. Лада. Фигурное катание. Плачет. Эти слова не могли стоять рядом. Она всю жизнь была безразлична к этому виду спорта — как, впрочем, и к любому другому. В школе она прогуливала физру, в университете — курила за заборами. Коньки для неё были ассоциацией с детством на замёрзшем пруду, а не с баллами и судейскими оценками. И вот теперь она стояла и вытирала слёзы. Потому что какой-то парень в зелёном костюме подарил ей цветок. Потому что он что там делал, крутился. После выступления Лада сидела в гримерке. Одна. Вокруг суетились люди — кто-то собирал костюмы, кто-то разбирал реквизит, кто-то говорил по телефону на незнакомом языке. Но ей было всё равно. Она сидела на маленьком диванчике у стены, поджав ноги, и смотрела в одну точку. К слову, Лада была одета не просто в джинсы и кофту. А в то самое платье, что показывала по видеозвонку Даше и Илье. Чёрное кружево, тонкие бретели, вырез — рискованный, но не вульгарный. Она надела его специально для сегодняшнего вечера. Для него. Потому что хотела запомниться. Потому что знала — этот вечер будет особенным. Но сейчас она не думала о красоте. Она замёрзла. Да, не то слово — околела с ног до головы. Арена была огромной, кондиционеры работали на полную, а её платье было явно не рассчитано на такие температуры. Она дрожала, кутаясь в какой-то плед, который нашла на спинке дивана — серый, потрёпанный, пахнущий чужими духами, но тёплый. Лада сидела, укутавшись в этот плед, и ждала Илью. Он должен был скоро прийти — переодеться, подписать пару автографов, дать короткое интервью. Она не торопила. Понимала — у него есть обязательства. Но внутри, где-то глубоко, всё равно трепетало: «Скорее бы». В гримерку зашла Алиса Лью, Эмбер и Изабо. С последней они так и не успели познакомиться на Олимпиаде — тогда было не до того: соревнования, вечная беготня. Но были наслышаны друг о друге. Лада слышала про Изабо от Ильи — «она с виду легкая, но внутри стальная». Изабо слышала про Ладу от Алисы — «она послала Илью в первый же день, и он до сих пор ходит счастливый». Девочки завизжали, когда встретили друг друга, и побежали навстречу. Лада даже не успела встать с дивана — её просто сграбастали в общую кучу из рук, смеха и восторженных «привет!» и «как ты?». — Ты в этом платье сегодня будешь замёрзшую курицу изображать? — спросила Алиса, оглядывая Ладу с ног до головы. — Я уже замёрзла, — призналась Лада. — Ты че молчала, что приехала? — возмущалась Эмбер, всплеснув руками. — Мы бы встретили, устроили вечеринку, ну, хоть что-то! — Да я думала, Илья сказал, — Лада пожала плечами, прямая улыбку. — Так мы думали, что он напиздел, — шутливо ответила Изабо, закатывая глаза. — Он только про тебя и говорит, мы уже толком не слушаем. «Лада то, Лада сё, Лада в Питере кофе варит». Мы такие: «Да, Илья, конечно, привет». Девушки засмеялись. Лада покраснела, но не обиделась — потому что в голосе Изабо не было злости, только тёплая, дружеская насмешка. — Изабо, — протянула руку Левито, представляясь официально, но с улыбкой. — Знаю, — Лада пожала её ладонь. — Лада, — ответила та, и они обе засмеялись, потому что это было смешно — представляться друг другу, когда они уже знали всё. — Тоже знаю, — добавила Алиса из-за плеча, и все снова засмеялись. После того как девочки обменялись объятиями и быстрыми новостями, в гримерку зашёл Илья. Он остановился в дверях и заметил эту интересную картину: синюю Ладу, дрожащую под пледом и его толстовкой, и своих подруг — Алису, Эмбер и Изабо, которые окружили её, как наседки. Все говорили одновременно, перебивая друг друга, и казалось, что они знакомы сто лет. Илья улыбнулся, прислонился к косяку и скрестил руки на груди. Он не мешал, просто смотрел. На то, как Лада краснеет, когда Эмбер называет её «милашкой». Как она машет рукой, когда Алиса предлагает сфотографироваться ещё раз. Как она смеётся над шуткой Изабо. Ему было тепло. Не от воздуха — от этой картины. Его девушка. Его друзья. Всё вместе. — А вот и наш герой! — воскликнула Алиса, заметив его. — Иди сюда, мы тут твою девушку греем. Илья отклеился от косяка, подошёл, сел на подлокотник дивана рядом с Ладой. Она сразу прижалась к нему, уткнулась носом в плечо. — Ты чего такая синяя? — спросил он, обнимая её. — Замёрзла, — пробурчала она. — А платье? — Платье не греет. — Я заметил, — он поправил на ней свою толстовку, которая сползла с плеча. — Но ты красивая. — Знаю, — ответила она, и в её голосе слышалась та самая колючая нотка, которую он так любил. — Смотрю, ты много знаешь, — рассмеялся Илья, прищурившись. — А я смотрю, ты много пиздишь, — парировала Лада и начала тыкать его в бок указательным пальцем, быстро, как дятел. Илья дёрнулся, попытался увернуться, но она не отставала. Его смех стал громче — искренний, мальчишеский, такой, от которого у неё внутри всё переворачивалось. — Прекрати, — простонал он, пытаясь поймать её руку. — Не прекращу, — она продолжала атаку, пока он не схватил её за запястья и не притянул к себе. — Ты опасная женщина, малыш, — сказал Илья, сжимая её запястья и не давая продолжать атаку. Лада фыркнула, но улыбнулась. — Это ты ещё не видел меня по-настоящему злой. — Страшно, — усмехнулся он. Девочки стояли рядом и смеялись над происходящим. Алиса толкнула Эмбер локтем, Изабо прикрыла рот рукой, но плечи её тряслись. Они не понимали ни слова по-русски, но почему-то мат что проскальзывало в их голосах, узнавали сразу. Смысл был не совсем понятен, но понятно было, что происходит что-то нецензурное. А значит — смешное. — Что она сказала? — спросила Эмбер у Алисы. — Что он много говорит, — перевела та с улыбкой. — И тыкает его в бок. Ребята ещё немного посидели — болтая о выступлении, о планах на лето, о том, как Эмбер чуть не забыла костюм в гостинице, а Изабо пришлось бежать за ним через всю арену. Они вышли на парковку. Ночь уже опустилась на город, воздух был холодным, но безветренным. Илья открыл дверцу машины, помог Ладе сесть, сам обошёл с другой стороны, сел за руль. — Устала? — спросил он, заводя мотор. — Немного, — она откинулась на спинку кресла, чувствуя, как усталость разливается по телу тёплой, тягучей волной. — Домой? — Домой, — кивнула она, и он вырулил с парковки. Машина ехала по ночным улицам, за окном проплывали огни города, такого чужого и такого родного одновременно. Лада смотрела на Илью — на его профиль, освещённый редкими фонарями, на его руки, уверенно лежащие на руле, на эту его лёгкую, счастливую улыбку. И тут Лада сказала то, что вертелось на языке весь вечер. — Не хочу никуда уезжать, — сказала она, глядя в окно на убегающие огни. — Хочу быть с тобой. — Так давай сдадим билеты, — спокойно ответил Илья, будто указал дорогу незнакомцу на улице. Лада усмехнулась. Вот так просто? Сдать билеты, остаться, жить долго и счастливо? Она повернулась к нему, посмотрела на его профиль, на спокойное лицо. — Было бы здорово, — начала она парировать, загибая пальцы. — Но всё не так просто. У меня там учёба, работа, документы, родители в конце концов в Сибири. Я их и так редко вижу, а тут... Она не договорила, потому что перечисление само по себе звучало как приговор. Стены, которые она сама построила. Обязательства, которые никто не отменял. — Ну а в чём проблема? — Илья всё так же не отрывал взгляд от дороги, но в голосе появилась та самая уверенность, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Поступишь здесь, английский тебе подтянем. Устроишься на работу. Жить будешь у меня. — Он помолчал секунду, потом поправил себя: — Хотя нет, тебе надо будет в любом случае вернуться. Хотя бы документы взять, потому что здесь их не восстановишь. Вещи твои там, отчислиться тебе и остальные дела, а потом — обратно сюда. Лада слушала его и не верила ушам. Он говорил так спокойно, так буднично, будто обсуждал, куда поехать на ужин. Не принуждённо, не навязчиво. Просто — факт. «Ты переезжаешь ко мне. Мы решим вопросы. Всё получится». — Ну а где мне деньги взять? — спросила она, чувствуя, как голос становится тише. — У тебя одолжить, что ли? Это же всё очень дорого. — Зачем тебе у меня их одалживать? — он усмехнулся краем губ. — Просто дам тебе их и всё. Лада смотрела на него, открыв рот. Она не до конца понимала, какой диалог у них происходит. Какие-то сказки. Фантастика. Она — девушка из России, из жизни, где каждый рубль на счету. Он — фигурист, у которого, кажется, нет проблем с деньгами. Но дело было не в деньгах. — Но мы вместе всего четыре месяца, — тихо сказала Лада, напоминая скорее себе, чем ему. Неважно, как сильно они друг друга любят, но срок их отношений небольшой. Не такой, когда можно спокойно сорваться и уехать в другую страну, бросить всё, начать с нуля. Илья притормозил на заправке. Наконец повернул голову к ней, и она увидела его глаза — спокойные, серьёзные, не шутливые. — Лада, — сказал он. — Ты мне не доверяешь? — Доверяю, — ответила она, и это было правдой. — Я люблю тебя и всё. Мы уже не маленькие. Да, мы по факту встречаемся всего ничего, но даже если ничего не получится — ты же не в тюрьме сидишь. Всегда есть куда идти. — Он взял её за руку, сжал. — Я не предлагаю тебе выходить за меня замуж и рожать двенадцать детей. Я предлагаю тебе попробовать. Если не получится — ты всегда можешь вернуться. К себе. К своей жизни. К своей работе. Лада молчала. Смотрела на него, на его руку, лежащую на её ладони, на его спокойное, уверенное лицо. И внутри, где ещё минуту назад бушевали сомнения, наступала тишина. — Я подумаю, — сказала она. — Думай, — он отпустил её руку и вышел на заправку. — Только не слишком долго. Билеты сами себя не сдадут. Она улыбнулась, откинулась на спинку кресла и уставилась в окно. За стеклом проплывала ночная Вирджиния, чужая, незнакомая, но вдруг ставшая почти родной. Потому что в ней был он. Потому что в ней могла быть она. И это был шанс. Самый настоящий. Который нельзя упускать. Но сначала — подумать.