Тишина в палате №7

      Джисон вошёл в палату ровно в девять утра, даже не постучав. Медсёстры уже знали его в лицо — он приходил каждый час, который позволял режим посещений, и ещё те, которые не позволял. Он не спал третьи сутки, но глаза были сухими — слёзы кончились ещё вчера, когда врач впервые произнёс слово «необратимо». Он не закричал, не упал на пол а просто кивнул и спросил осипшим голосом: – Ему больно? Врач ответил «Нет. Он ничего не чувствует.» И это стало единственной милостью, на которую ещё было способно это проклятое утро. Минхо лежал неподвижно. Таким же, каким Джисон оставил его двенадцать часов назад. Таким же он будет всегда. Белая простыня до подбородка, руки поверх одеяла — тонкие, с аккуратными пальцами. Провода, трубки, тихий писк кардиомонитора — единственное доказательство того, что внутри ещё теплится жизнь. — Я принёс твою толстовку, — хрипло сказал он, сжимая в руках мягкую серую ткань, которая всё ещё хранила запах дома. Той квартиры, которую они снимали на двоих. — Ты же всегда мёрзнешь. Помнишь, на том концерте в парке ты дрожал, и я сказал, что ты похож на маленькую замерзшую кошку. Ты тогда ещё обиделся на меня.. Минхо не ответил. Он не отвечал уже давно. Джисон сел на край кровати, осторожно, чтобы не задеть дренажные трубки и взял безвольную ладонь Минхо в свои и поднёс к губам. На улице шёл снег — первый в этом году. Минхо любил первый снег. Говорил, что он чистит всё вокруг, как ластик. Наивный. Он не знал, что некоторые вещи нельзя стереть. — Врачи сказали… — голос дрогнул. — Они сказали, что если до утра — не очнёшься, то… Ты же знаешь, я никогда не верил врачам. Они говорили, что у меня нет слуха, когда я пришёл на прослушивание. А теперь я пою на стадионах. Слышишь, Минхо? На стадионах. А ты был рядом. Ты всегда был рядом. За кулисами, в гримёрке, в той тесной машине, когда мы ехали на гастроли… Он замолчал, потому что комок в горле стал слишком большим. — Мы ведь так и не поговорили, — тихо сказал он. — О том, почему я смотрел на тебя дольше, чем на ноты. Почему ты выбирал спальное место всегда рядом со мной. Почему когда Чан спросил, с кем бы ты хотел остаться на необитаемом острове, ты назвал моё имя не задумываясь. Джисон улыбнулся. Улыбка вышла кривой, почти стеклянной. — А я назвал бы тебя. Знаешь, тогда, в том интервью, я соврал. Сказал, что взял бы Чанбина, потому что он сильный. Но я взял бы тебя. Потому что без тебя мне не нужен никакой остров. Тишина. Монитор дышал ровно — искусственно, механически. Каждый вдох в этом помещении стоил денег и надежды, которой уже не осталось. Мозг Минхо не подавал сигналов, но аппаратура продолжала играть свою жестокую партию. Джисон потянулся к тумбочке. Там лежал телефон Минхо — разряженный, с треснувшим стеклом. Хан не зарядил его. Потому что боялся увидеть последние сообщения. Боялся прочитать то, что Минхо написал кому-то другому за пять минут до того, как всё оборвалось. Или, что ещё хуже, — то, что он написал ему, Джисону, а он не ответил. — Проснись, — прошептал он. — Пожалуйста. Я всё скажу. Я не буду больше бояться. Только проснись. Мы поедем в тот парк. Я куплю тебе ту уродливую игрушку-кота, на которую ты смотрел в витрине. Мы будем… мы будем. Просто будем. Он зажмурился. Из-под век выкатились две слезы. Последние, какие у него остались. Они скатились по щекам и упали на простыню, оставив два маленьких влажных пятна. Джисон открыл глаза и посмотрел на лицо Минхо — спокойное, почти надменное во сне. Час спустя пришла медсестра и мягко, но настойчиво попросила Джисона уйти. Он не ушёл. Он лег на узкую больничную койку и положил голову Минхо на плечо, так, как любил делать всегда. Так и уснул. На час — впервые за три дня. И ему приснился Минхо. Живой, смеющийся, в той самой серой толстовке. Он стоял в бесконечном белом поле и махал рукой. А потом повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Джисон проснулся в два пятьдесят три. Кардиомонитор издавал самый ледянящий сердце долгий и громкий писк. Он не помнил, как вбежали врачи. Как его вытолкали в коридор. Как Чан примчался первым, обнял и ничего не сказал, потому что слова были бесполезны. Как Феликс просто стоял рядом и плакал вместе с ним. А потом вышел врач. Усталый, в зелёной форме, с лицом, которое видело это тысячу раз, но к которому невозможно привыкнуть. — Мы сделали всё, что могли. Сочувствую. Джисон осел на пол. Он сидел и смотрел на дверь палаты номер 7. За ней осталась серая толстовка. И недосказанное «я люблю тебя», которое теперь будет греть только его собственное разбитое сердце. Он так и не сказал. А Минхо так и не услышал. И три дня спустя, когда Джисон вернулся в их общую квартиру, он увидел на холодильнике старый магнит с котиком, под которым была записка, написанная знакомым острым почерком: «Джисон, если я когда-нибудь попаду в больницу — разбуди меня. Я не хочу пропустить твои слова. Твои настоящие.». Джисон улыбнулся. В первый и последний раз за эту неделю. И тишина в квартире стала такой же гулкой, как в палате номер 7. --- Через месяц Джисон вернулся на сцену. Он улыбался, танцевал, пел — и никто из фанатов не заметил, что его правая рука всё время сжимает пустоту. А ночью, в гостиничном номере, он всё же доставал телефон с треснувшим экраном и включал старое видео. Там они вдвоём сидели на кухне, смеялись над чем-то глупым, и Минхо вдруг посмотрел в камеру и сказал: — Джисон, если меня не станет, не грусти слишком долго, ладно? Я просто перееду в другое место и буду ждать. А ты пока поживи за нас двоих. Обещаешь? Восемь секунд тишины. А потом Джисон ответил — тогда, три года назад, со смехом: — Обещаю, дурак. Сейчас он смотрел на экран и не мог вспомнить, как звучит его собственный смех. А в день смерти Минхо, каждый год, Джисон приходит на крышу своего нового дома, садится на край и болтает ногами в пустоте. И говорит в небо: — Привет. Я тут. Всё ещё жив. У меня сегодня вышел новый альбом. Там есть одна песня... о тебе. Никто не догадался, но это неважно. Ты бы догадался. Ты всегда догадывался. Он замолкал. Слушал ветер. И ему казалось — иногда, всего на секунду, — что ветер отвечает. И в этой минуте, между небом и землёй, между жизнью и смертью, он почти верил, что однажды они встретятся. Но это была не вера. Это была надежда. Самая жестокая из всех. Потому что надежда — это когда знаешь, что чуда не будет, но всё равно ждёшь. Он так и не нарушил обещание. Но каждую ночь, засыпая, он надеялся, что завтрашнего дня не будет. Потому что жить за двоих, когда один из вас мёртв — это не жизнь. Это очень долгое, очень тихое прощание.