Беженцы

Джисону повезло, если это можно так назвать, хотя по сравнению с миллионами других граждан, он был везунчиком. Родился он в одном из крупнейших город Северной Кореи, который был построен на границе с Китаем, Синыйджу. Его отец был военным, что частенько изымал всякую запрещёнку у въезжающих в страну туристов. Флешки с фильмами, диски с кпоп музыкой и даже одежду, запрещённую на территории страны. Порой Хан пробирался на склад, включал себе музыку и фильмы, примерял джинсы, которые никогда не видел дома. Однако, не смотря на такого рода "развлечение", нежелание жить накрывало его с каждым днём всё больше. Родители недолюбливали его. "лишний рот в семье" и "да зачем я вообще рожала, только проблем со здоровьем огребла". Каждый день он слышал это и каждый день засыпал лишь с одним желанием: не проснуться вовсе или проснуться где-то не здесь, где-то подальше от этого места, где не будет вечного контроля, одинаково несчастных лиц и запретов будет меньше, чем то, что разрешено. Жизнь его была сплошным днём сурка. Вставал он рано, шёл в душ, собирался и выходил в школу. Выйдя на улицу, он видел одинаковые стрижки, одинаковую одежду и одинаково несчастных людей, которые сквозь внутреннюю боль натягивали на лица улыбку, изображая довольный народ. Но Джисон не из этих. Он шёл, опустив взгляд в пол. В наушниках играла какая-то отечественная музыка. Она ему не нравилась. Ему нравились позитивные песни южнокорейских исполнителей, певших о независимости, искренней любви и борьбе за права. Но он не мог забрать ничего с того склада с собой. Скачать на телефон тоже не вариант, его осматривали в школе каждый день и раз в месяц это делала полиция. *до воскресенья ещё 6 дней, а я уже так скучаю по тем счастливым лицам в клипах* - думал про себя Джи, открывая дверь школы. Одинаковые стены с одинаковыми кабинетами и одинаковыми учениками предовали месту особую тоску. Эта одинаковость бесила Хана, но ничего сделать он не мог, законы карали любого, кто выделался из толпы. Очередной урок истории, им рассказывают про Корейскую войну, но парень за последней партой не слушает. Мысль о побеге давно крутилась на уме, но от неё он отказывается каждый раз, как она посещает его голову. Свобода манила его, но мысли "а вдруг поймают?", "родителям дадут пожизненное, если сбегу", "если депортируют обратно, мне конец" не давали покоя. Звонок с урока. Он режет уши, но менять нельзя, хоть он и не нравился никому из учителей и администрации школы. Если поменяют - накажут всех. Хан сидел на полу в коридоре, рисуя что-то в скетчбуке - единственное, что он осмелился вытащить с того склада. Изъяли его лишь по одной причине: там был рисунок с 18+, который парень ещё год назад благополучно вырвал, закопав страницу рядом со складом. Рисование - единственное, что его расслабляло и давало хоть какую-то надежду. И вот ещё пара штрихов и он бы закончил рисовать очередных котов, которые тоже давали сил на жизнь, вертясь около ног парня, когда он выходил покормить их, но одноклассник вырывает из рук блокнот. - Что это у тебя? - Блокнот. А что не так? - Он... Я не видел таких в магазинах, где ты его взял? - Не твоего ума дело - прошипел Хан, выхватывая обратно вещь - папа подарил. - наглая ложь, отец был и не в курсе похождений сына. Узнает - ему каюк, но если Хан сейчас скажет этому уроду правду - всей семье его будет конец. - Папа значит... - интонация не внушала доверия. Теперь Хану точно конец. Обычно после таких слов люди докладываю друг на друга. Не из-за личной неприязни, а что бы выслужиться. Чтобы получить крошечную надежду, хоть малейший шанс на побег. И Джисон это знал. Но не докладывал. Никогда. Он хотел быть иным. Максимально не таким, как все, насколько это только было возможно. Очередной пронзительный звон остановил их диалог. Весь класс засуетился, заходя в кабинет. Очередной урок в очередной учебный день. Скука да и только. Друзей в этом месте борьбы за приближенность к правительству не было ни у кого. Все были словно стая оголодавших собак, которым за идеальное поведение давали немного еды. А идеалом было слушать правительство, не нарушать законы, изображать счастье и докладывать на всех. Хан сидел один за последней партой и просто думал. Больше делать было нечего. Даже поговорить не с кем. И вот скучный школьный день подошёл к концу. Ученики разбегались кто куда. Джи брёл по улице, пиная ногой какой то камень. Хоть что-то весёлое в этой беспросветной тоске. Уже открывая дверь квартиры, Джисон услышал крики родителей. Желание пойти домой, что бы хоть немного скрыться от уличной печали пропало, но отец успел услышать звук открытия двери, поэтому моментально распахнул её, затаскивая сына во внутрь. - КАК В КИТАЙ СЛЕТАЛ, СУЧЁНОК - орал отец, треся сына за плечи. - Пап, какой Китай? Ты о чём? - конечно же он знал о чём говорит отец, но строить дурочка было проще. Может тогда и наказание будет легче. - Как в какой? В китайский. Откуда я тебе ещё блокнот привёз, оказывается. - Какой блокнот? - невинно хлопая глазками спросил Хан. Он очень пытался сделать вид, что не понимает. - Ну как какой? Красивый такой. С кошкой на обложке и иероглифом каким-то. Мне учительница позвонила, рассказала. Поздравила с поездкой. А теперь.... ОТВЕЧАЙ ГДЕ ТЫ ЕГО ВЗЯЛ. - Я ничего не брал, не понимаю о чём ты - мысленный подзатыльник. Отец и так был зол, а теперь и вовсе стал красным от ярости, что переполняла его из-за попыток соврать, которые вскоре будут раскрыты. - МАТЬ. - Из кухни показалась перепуганная женщина, но взгляд её отображал лишь строгость и презрение к сыну - ПРОВЕРЬ ЕГО РЮКЗАК. ВЫТРЯХНИ ВСЁ ЕГО СОДЕРЖИМОЕ, ЖИВО Женщина подошла, выхватила не тяжёлый рюкзак и просто вывалила всё на пол. По началу ничего такого: книги, тетради, пенал, но потом из под завалов учебной литературы показался голубой краешек блокнота. Испуганный взгляд Хана поднялся на отца, который тоже заметил яркий цвет среди серой массы школьных пренадлежностей. Он нагнулся, вытаскивая из под учебника истории единственный свет в жизни Джисона. - ЧТО ЭТО??? - Н незнаю, нашёл. - Нашёл? - голос почти спокойный, но это пугало больше любого ора. *лучше бы он орал* мысленно сказал парень сам себе, всё ещё делая вид, что ничего не понимает и получая за этот вид непонимания удар по лицу. - и где же ты нашёл его? ДУМАЕШЬ Я НЕ ПОМНЮ ЭТОТ СРАНЫЙ БЛОКНОТ??? ДУМАЕШЬ Я НАСТОЛЬКО СТАР, ЧТО БЫ ЗАБЫТЬ ТОГО КИТАЙСКОГО ПАРНИШУ МЕЧТАТЕЛЯ??? ДА ТЫ ЗА КОГО ДЕРЖИШЬ МЕНЯ ВООБЩЕ? ОТКУДА У ТЕБЯ ДОСТУП К СКЛАДУ??? - Я на улице нашёл - чистая ложь. Он вытащил его со склада, молясь всем богам, что бы никто не заметил. Но если скажет правду, то вскроются все походы на склад, просмотры дорам и фильмов, прослушивание песен и залипание на клипы. Это будет конец его последней причины жизни. Он жил от воскресенья до воскресенья, всю неделю мечтая о том, как опять будет слушать музыку и изучать содержимое склада. Воскресенье - именно в этот день склад стоял почти без охраны, а на задней его части никого и вовсе не было, а вот открытая задняя дверь была. Но говорить об этом кому-либо Хан не стал. Присекут. Запретят. Перекроют последние струйки спасительного кислорода свободы в этом одинаковом, типо счастливом, мире. В коридор на крики из комнаты высунулась маленькая белая макушечка. Пожалуй вот ещё одна причина жить - Ли Ёнбок, младший брат. Родители пытались доказать Джисону, что он его родной брат, но увы, Джи было пять лет, когда это маленькое чудо появилось в их доме. Его родители погибли. Пытались пересечь границу и их застрелили. По закону, семья беженца должна гнить в тюрьме, но отправить годовалого ребёнка на зону, даже в их стране, ни у кого рука так и не поднялась. Поэтому им переделали документы. Вписали, будто родной, будто всегда и жил в семье Хана, но вот в эту правду поверил лишь малыш Бок, все остальные знали правду. Он не родной. Троюродный племянник, у которого не осталось других родственников, готовых дать крышу над головой. Но Хан не переживал из-за того, что этот ребёнок был ему ни кем. Даже наоборот, водил его с собой на склад, показывая мультики с изъятых флешек и включал кпоп. Джисон доверял ему по настоящему, хотя долго боялся, что Ли проговориться, скажет что-то не то и их походы в рай среди остального ада прикротятся. Но Ли молчал. Врал. Глядя "родной" матери в глаза, он рассказывал, как Хан "водил его к реке", хотя на самом деле они весь день смотрели Гарри Поттера с какого-то ноутбука. Испуг читался в глубоких глазах, цвета шоколада. На лице тревога за брата, которого он любил больше всего на свете, с которым делился всем. Он аккуратно подошёл к отцу, беря того за руку. - Пап, не кричи на него. Мы этот блокнот вместе нашли, у реки летом. - очередная ложь. У Джисона что-то кольнуло в сердце. С самого детства он приучил это воплощение ангела в реальном мире врать и теперь это настолько вошло в привычку, что он вот так стоял рядом с настоящим монстром и врал, смотря ему прямо в глаза. Интонация уверенная, в глазах ни тени сомнения в сказанном. - Ладно, щенок, живи. Но не дай боже я увижу у тебя ещё хоть одну вещь, не купленную мной. - на этих словах отец резко отпустил ворот кофты Хана и тот рухнул на пол без сил. По подбородку стекала струйка ярко алой крови из разбитых носа и губы, но парень не обращал внимания на это. Он привык, поэтому просто начал собирать разбросанные учебники, не забывая прихватить и любимый блокнот. Бок стоит рядом и смотрит на в очередной раз побитого брата. Ему его жалко, но всё, что он может сделать - это протянуть руку, помогая встать. Вместе они заходят в комнату, где Хан падает на кровать. Тело болит от ещё вчерашних побоев, А лицо жжёт от новой раны. Ли садится рядом, держа в руках вату и спирт. - Хани, можно я обработаю тебе ранки? - спрашивает Ён, садясь максимально близко. Взгляд обеспокоенный, руки дрожат от волнения из-за состояния близкого человека, но голос сохранил свою мягкость, не смотря на то, что сам по себе был очень низким. - Конечно - преподнявшись на локтях произносит Хан, подставляя рассечённую губу. Спирт щипет рану, от чего изо рта вырывается стон боли. Не только физической, но и моральной. Физически - его бьют каждый день, да и он сам занимается нанесением ран, только в отличие от отца он их наносит не другим, а себе, вымещая всё отчаенье и горечь в этих порезах. Морально же он устал. Устал прятаться в тени вечера, что бы никто не увидел его у склада, устал слушать каждый день заезжаный плей лист, который был одинаковым почти у всех, устал от одинаковости всего: дней, людей, улиц. Он устал от того, что никто не понимает его и его внутренней боли, разве что кроме Ёна. Он действительно стал лучом света в бесконечной тьме, спасительным кругом для утопающего в собственных мыслях старшего. Ещё несколько раз Ёнбок протирает губу ваткой, будто пытаясь убрать остатки крови, но не желая дальше мучать брата, убирает вату со спиртом и до стирает кровь салфеткой, смоченной водой, а после нежно целует в ранку,уже успевшую покрыться защитной плёнкой. На что Хан улыбается, довольный таким жестом внимания. Он очень любит, когда Ли делает что-то подобное. Когда он будит его объятиями, ведь спят они на одной кровать, так как из-за нехватки денег и места в комнате родители не могли поставить две раздельные, да и зачем они же "просто братья", хотя они давно не "просто братья", а настоящая опора друг друга. Когда целовал в раны, будто пытался забрать боль себе, что случалось, к сожалению, очень редко, ведь делать он это мог лишь когда родителей не было рядом и он сам был дома, а эти два факта редко совпадали, ведь родители, не желая, что бы Бокки это всё видел, отправляли его то в магазин, то гулять, то ещё куда нибудь. Когда расцеловывал лицо брата, шепча все комплименты, которые только знал, доказывая Джи, что тот прекрасен, а все издевательства одноклассников над ним из-за его щёк и якобы полноты, которой в прочем не могло быть у парня, что едва ли весил по нижней границе нормы для своего роста, это лишь зависть его красоте. Но сейчас, средь бело дня, когда родители могли просто зайти в комнату, Джи и не смел претендовать на что-то большее, чем один поцелуйчик, да и Бок не стал бы так рисковать их главным секретом - они оба геи. Оба поняли это совершенно не ожиданно, когда в поездке в другой город парни никак не могли уснуть на верхних полках плацкарта, а Ли и вовсе дрожал под одеялом из-за страха высоты. Тогда Хан тихонечко перелез к нему на полку и обнял со спины, давая понять, что всё хорошо, он рядом. Тогда то оба и поняли, они согревают друг другу сердца куда сильнее, чем любые другие люди, которые пытались это сделать. Их не привлекали девушки, вот совсем, да и в прицепе люди не сильно влекли их, ведь большинство были двуличными мразями, что сдавали и докладывали на тебя при первой возмоюности. Нет, они не считали себя парой, они просто были рядом и могли быть настоящими только рядом друг с другом, но и называть себя друзьями не могли. Особенно они не могли это делать после одной бессонной августовской ночи. В тот вечер Джисону особенно прилетело. Родители спалили изрезанные в кровь руки и лезвия в тумбочке под раковиной. Мать просто рыдала, спрашивая господа, за что же ей такой "неблагодарный" сын, а отец бил его. Бил ремнём. Было больно, очень больно, но Сон не проранил ни звука, только тихо ушёл после избиений. В тот вечер он не выдержал. Петля висела под потолком, табуретка была обильно смазана мылом, а шею уже овивала верёвка. Один шаг и в неизвестность и Хан уже был почти трупом, но тут в комнату ворвался Ли. Глаза напуганы, но мозг диктовал, что нужно делать, поэтому через мгновение он уже держал брата за ноги, не давая ему и дальше висеть в воздухе. Кончиками пальцев он дотянулся до стола, где лежал нож и перерезал верёвку, рухнув моментально на пол вместе с братом под его весом. Та ночь оставила у обоих осадок в душе, особенно у девяти летнего Ёнбока, который буквально вытащил самого близкого и родного человека с того света. Бок только успел отстраниться от поцелуя, как дверь распахивается и в комнату влетает мать. Она развешивает по ручкам шкафов только постиранные рубашки и кофты, даже не обращая внимания на сыновей и, так и не сказав ни слова, растворяется в дверном проёме, не громко хлопнув дверью. Ей давно было всё равно на детей, как и на мужа. Она просто существовала и пыталась сделать так, что бы её не выгоняли из под крыши, а больше ей ничего и не нужно было. После закрытия двери парни переглянулись и Бокк тихо спросил, будто боясь, что если закажет громче, то его запрут дома на все замки. - Я гулять, ты со мной? - Нет, я устал и домашки много - опять враньё, но теперь это не просто ложь, это ложь от которой становилось больно, ложь самому близкому. Домашку он сделал ещё на переменах в школе, а устолость привык не замечать. Ему просто надо остаться одному, что бы никто не увидел то, что он хранил под одной из половиц около окна. Ли быстро собрался и ушёл. Когда входная дверь хлопнула, у Джисона словно груз с плеч упал. Он встал с кровати и подошёл к той самой половице, препобнимая её. Набор лезвий, самых разных. Тут били и откручиные лезвия из точилки и лезвия из разобранной бритвы отца и лезвия, что хранились на кухне для ножей. В центре всей композиции лежал, пусть и не больших размеров, кухонный ножик. Острый, только заточенный. Но его Джи никогда не брал, боялся, что не сможет остановиться и воткнёт его в себя. Взяв небольшое лезвие из точилки парень закатал рукав. Как и тогда три года назад вся рука была изрезана и на ней не было и живого места, только теперь везде, где не было красных линий, красовались белёсые шрамы. Лезвие двигалось по бледной коже, покрывая руку новым узором из порезов. Хан не давил на металл, просто водил им по тонкой коже, которая сразу же прорезалась до крови. Жгучая боль от ран возвращала к реальности и затмевала собой всю боль души, что лишь жаждила свободы, а не заточения за высоким забором от всего мира. Дверь в комнату открылась, но полностью погружённый в боль и успокоенный ею парень даже не услышал этого, как и не услышал ора матери, увидевшей на полу перед сыном лужицу крови, не услышал шагов отца и его оров. Пришёл он в себя когда мужчина тряс его за плечи с криками о том, как он позорит всю их семью. Мама тихо плакала в углу, её плечи, обычно гордо расправленные, будто уменьшились раза в два, а обычно ровная спина была сгорблена. - Пап, ну не кричи, прошу - тихо сказал Джисон после чего упал в обморок то ли от того, что ничего не ел толком, то ли потерянной за последние недели крови. Мистер Хан испуганными глазами смотрел на обмякшее в руках тело сына, не понимая что теперь делать. Везти в больницу? Рискованно, скажут, что плохо воспитали. Оставить дома? А если умрёт? Проблем не оберёшься тогда. Пока военный прибывал в раздумиях, миссис Хан уложила сына на кровать, накрывая одеялом сверху, после чего взяла супруга за руку и вывела из комнаты. Спустя два часа Ёнбок ворвался в комнату радостным вихрем. Сегодня он с друзьями наконец-то сходил на колесо обозрения. Это была одна из его секундных хотелок, то самое мимолётное желание, которое исполнить легко, а его исполнение наполняет душу радостью на несколько часов, после чего жестоко возвращается суровая реальность. Хан давно очнулся. Ещё около часа назад, но с места не сдвинулся, как и не притронулся к еде, заботливо принесённой мамой для него. Всё это время он думал об одном: в чём смысл его жизни? Ответа он не знал. По крайней мере сейчас. Ради семьи? Но она его не любит и совсем не понимает. Ради Бока? Нет, он другой, он даже в этой крамешной тьме сияет, словно солнце, освещая собой путь и другим, а позитивом давал надежду на лучшее всем, кроме самого себя и Джисона. Потому что они другие. Пока все искали утишение, они знали: утишения не существует. Точно не здесь. Не в этой стране. Не в этом городе. Не в этой семье. Джи не мог дать ответа на свой же вопрос, но когда получается что ответа нет, как и смысла жить. И что делать теперь? У него нету того, что дало бы надежду, кроме воскресных вылазок на склад, но разве это настоящая надежда? Тем более он планировал поступать в столицу, а там такого точно не допустят, значит и этот смысл жизни и источник веры в будущее, возможно даже счастливое, скоро исчезнет. И что делать? Он жить не хотел вообще. Он просто существовал. Плыл по течению. Правда плавать не умел, поэтому тонул в своих мыслях, всё больше путаясь в том что он хочет и чего не хочет. А чего он вообще хотел? Свободы. Это его главное желание на все праздники. Ещё хотел не париться из-за человеческих потребностей таких как приёмы пищи, походы в туалет, сон. Это время он мог потратить с пользой. Он не знал какой, просто знал, что мог бы. И частично даже смог. Если отказаться от сна было пыткой, то вот отказ от еды был ему не сложен. Голода он не чувствовал с детства. Во всяком случае, он предпочитаю думать так, нежели принимать факт того, что ещё лет 5 назад морил себя голодом, чувствовал его и желудок сводило от боли и желания поесть, но он просто решил, что не будет. Не потому что, как сейчас, думал, что это лишняя трата времени. А потому что издёвки в школе из-за тела стали слишком сильными. После этого он разучился чувствовать голод. Поэтому уже недели две не ел. "забыл", "не хочу", "потом" и сотни других отмазок. Хоть он и был очень худощавым, но всё равно скинул колограмм пять, по его ощущениям. "ты долго не протянешь, умрёшь" сказала его мама вчера. Но хотел ли Хан умирать? Нет. Этого он никогда не хотел, кроме ого одного порыва с попыткой повеситься. Джисон просто хотел раствориться. Не существовать. Поэтому он не пытался вскрыться или утопиться. Он просто медленно растворялся на глазах у окружения. - Ты хоть иногда ешь? - спросил Ли, присаживаясь на край кровати. Он выглядел как ангел, что спустился с небес, дабы покарать все грешные души, но вместо кармы сам погрузился в уныние и людские грехи. - Иногда ем - эта фраза показалась немного странной Джи. "иногда". А ведь действительно, когда он ел в последний раз? Вроде дней 16 назад он съел тофу и больше так ничего и не ел. Только пил. Исключительно воду. - Иногда это когда? Ты не ел две недели и это только то, что я точно знаю. Я не могу смотреть, как самое дорогой человек просто растворяется в своих широких кофтах, становясь с каждым днём всё меньше. - Ли уже не думал, что говорит, просто высказывал всё, что накопилось. Он говорил без запинки, будто репетировал речь месяцами, но Хан знал: это не так. Бокк говорил чистую правду. Говорил то, что думал. Говорил то, что ударяло по сердцу Джисона. - Ладно, ладно, Бокки, успокойся. Вот смотри - парень взял тарелку в руки - я щас поем, не волнуйся - и сказав это положил первый кусочек тушёной курицы в рот. Соль щипала обожённый пару дней назад кипятком язык, но Джи и не думал на этом останавливаться. Ради Ёна можно и потерпеть. - Ну вот, доволен? - спросил старший, глядя на блондина и ставя пустую тарелку на край стола. - Смысл этого? Завтра ты опять придумаешь себе что-то и откажешься от ещё чего-нибудь жизненно важного. - Не придумаю, обещаю - одно из немногих обещаний, которое брюнет собирался сдержать. Не мог он смотреть в полные печали глаза младшего, который так переживал за него. Они сидели в тёмной комнате, освещаемой лишь уличным фонарём, что пробивался сквозь не плотную ткань штор. Лёгкий ветер из приоткрытой форточки дул в лицо, освежая его вечерней прохладой. - Кастати, Ли - неожиданно для самого себя начал Сон - а в чём смысл твоей жизни? Младший смотрел удивлёнными глазами на брата. Обычно они не говорили на стол философские темы, а уже тему смысла жизни не затрагивали ни разу. И сейчас Бок задумался, а ведь и в правду. В чём смысл его жизни? Он живёт как большая птица в тесной клетке, ни расправить крылья, ни выпрямить шею, ни чего не сделать. Его жизнь - сплошной день сурка, который не прекращается вот уже двенадцать лет. - Я не знаю - честно ответил блондин, глядя в бездомные чёрные глаза. Казалось, что в них можно утонуть, они так и манили своей глубиной, но холодная пустота и усталость в них заставляли чувствовать себя не очень уютно. Сейчас, смотря в них никто бы и не подумал о том, с какой заботой эти глаза порой смотрят на брата, а иногда в них даже проскакивают искорки счастья. Но сейчас в них считалась серьёзность и без надёжность, что поселились в душе Хана уже давно, но только теперь он устал их прятать и показал всё что чувствует всем вокруг. Но всем было всё равно. Кроме Ёна. Он другой. Ему никогда не было всё равно на чувства людей. Даже если это не знакомый человек. Даже если враг всей жизни. Пауза повисла тяжёлая. Она давила собой на обоих, особенно на младшего, который всё ещё пытался найти ответ на вопрос. Не тот, который он уже сказал, а нормальный ответ. Джисон смотрел прямо в глаза. Он искал в этом океане шоколада, в котором сейчас бушевал шторм непонимания и растерянности, хоть какую-то мысль. Он давно хотел задать этот вопрос, но не решался. Почему? Потому считал Ли маленьким. Боялся, что он не поймёт даже сути вопроса. Боялся, что получит на него ответ, который диктовала партия. Но сейчас он понял: спрашивать надо было давно. Тогда бы он давно привёл его к этой ужасной, но столь дающей надежду мысли: надо бежать. Далеко. Без оглядки. Ни смотря ни на что. Не вспоминая о семье и товарищах. Наконец Хану надоела тишина, поэтому он решил её прервать: - Ты не можешь дать другого ответа? Тихий вздох. Ли честно искал ответ, думал обо всей своей жизни, но не нашёл. Его не было. - Да, не могу. Джи не удивился этому. Он знал, что блондин скажет именно так. Ему больше нечего было сказать. - А знаешь, почему не можешь? "Конечно он ещё не догадался" подумал про себя шатен, уже готовясь рассказать о том, о чём он думал последние лет пять. О том, что мучало его истерзанное сердце каждый день. - Потому что смысла в наших жизнях для нас нет? Глаза Джисона округлились от удивления. Вот то, чего он не мог предъугадать заранее. Столь жизнерадостный человек, видивший свет даже в самой кромешной тьме, смотрел на него сейчас с ничего не выражающим лицом. - Знаешь, теперь я понял, зачем ты завёл тему о смысле жизни. Скажи, ты думаешь это реально? Думаешь реально пересечь границу? Она охраняется сотней военных на въезде, тем более Китай высылает беженцев обратно, а ты ведь знаешь, что бывает с теми, кто вернулся сюда после побега. Нам будет конец в любом случае, если ты действительно готов пойти на это. - Почему "нам"? Я тебя не прошу помогать мне и тем более рисковать своей жизнью, сбегая со мной. Я лишь хотел выяснить, как ты относишься к этому. Вся надежда, что он сбежит с братом и будет нормально жить обрушилась. Все мечты и планы перестали существовать. Бежать одному - не справиться с пересечением границы ещё и Китая с Кореей, а оставаться в Китае смерти подобно. Тишина. Опять она. Она резала уши, пока Ли опять соображал, только теперь о том, почему он сказал именно "нам". Мысли пролетали в голове одна за другой, но ухватиться хотя-бы за одну не выходило. - Я сказал "нам" - неожиданно даже для себя начал парень - потому что я тебя не брошу и если ты хочешь идти на этот риск, то я пойду с тобой.