The last one in my life

— Сынмин, иди к маме, мой милый мальчик! Женщина радостно улыбается, хватая сына на руки, и кружит в воздухе, отчего помещение заливается громким, заливистым смехом. Кажется, улыбка на губах матери была всегда — по крайней мере, Сынмин видел ее столько, сколько себя помнил. — Знаешь, будто бы еще вчера ты был совсем маленьким: я качала тебя на ручках и пела колыбельную, а теперь еле-еле могу удержать тебя. Ты так быстро растешь, Минни! Сынмин — ее маленькое, но самое ценное сокровище. Через пару лет она родит ему сестренку, а может, и брата. Кто знает? Юмин всегда мечтала о детях, большой дружной семье и домике за городом, где малыши могли бы играть на свежем воздухе. Она бы трепетно выращивала свои любимые цветы, приглашала бы родственников на большие семейные застолья, где стол ломился бы от изобилия вкусных лакомств, и радовалась каждой минуте своей жизни. Впрочем, она и сейчас себя считает одной из самых счастливых женщин. Юмин длинными ночами стояла у иконы, моля Бога о том, чтобы он дал ей возможность почувствовать, каково это — быть матерью. С мужем у них долгое время не получалось зачать ребенка; врачи лишь разводили руками и говорили продолжать попытки дальше, ведь они с супругом оба молоды и это лишь вопрос времени. Никто не интересовался тем, как она переживала все эти попытки, судорожно держа в руках тест, на котором вновь одна полоска. — Сынмин, беги поздоровайся с папой, он уже вернулся с работы! В конечном счете ее молитвы были услышаны, и у пары родился замечательный сын, которого назвали Сынмином. В Корее к имени новорожденного относятся с большим трепетом; Юмин тоже долго думала над тем, как назвать малыша, чтобы удача следовала за ним по пятам. Именно поэтому его имя означает «человек, становящийся победителем». Юмин заправляет прядь волос за ухо, смотря, как мальчик бежит навстречу отцу, всегда такой энергичный и счастливый. Грудную клетку разрывает от изобилия чувств, хочется кричать от любви… от нежности в сердце… от гордости за своего малыша… от страха… от боли… от вида крови, которой она всегда так боялась… Темно. Рядом никого нет. Слышны лишь звуки сирены, уши заложило, а в голове — болезненная пульсация. Улыбка на алых губах больше никогда не заиграет, а звонкий голос больше никогда не запоет до боли знакомую мелодию его любимой колыбельной. Сынмин стоит над гробом. Мальчик кричит, умоляет ее не оставлять его, просит ее подняться. Но Юмин больше не может. Не может обнять своего мальчика, поцеловать в макушку и успокоить. Больше никогда не сможет. «Сынмин, иди к маме»... Брюнет резко открывает глаза, полные слез и страха, сердце колотилось в бешеном темпе, а холодный пот покрывал тело. Сон… вновь сон с матерью. Все сны с ней всегда заканчиваются странным концом, словно его собственное воображение играет против него. Бред. — Вновь кричал во сне, — словно констатируя факт, произносит знакомый голос Джисона. Парень стоял, опершись о дверной косяк со скрещенными руками на груди, словно намекая на легкое осуждение брата. — Все хорошо… Кошмарные формулы приснились, вот и все, — Сынмин говорит это сонно и не совсем убедительно, поправляя очки на переносице. Гора учебников, тетрадей и боль в шее явно говорят о том, что он вновь уснул за домашними конспектами. — Приснись мне одна из твоих учебных формул, то мое бедное сердце остановилось бы прямо во сне! — Джисон театрально хватается за сердце, будто лишь одна мысль о таком сне вызывает у него микроинсульт. — А теперь ложись на кровать и спи как нормальный человек, а не как одержимый ученый из комиксов. У тебя такими темпами скоро горб вырастет и круги под глазами будут глубже Марианской впадины. Джисон всегда с заботой относился к старшему брату. Ему проще сделать вид, что он не знает, о чем сны Сынмина; лучше уж он разрядит обстановку какой-нибудь глупой и не всегда смешной шуткой, уложит его в постель и наведет порядок на столе. — Да-да, я уже иду, Мать Тереза, — сонным голосом дразнит Сынмин, но все же ложится я в свою постель, которая кажется необычайно мягкой по сравнению со столом. Голова болела — то ли от сна в неудобной позе, то ли от кошмара, а может, и вовсе от всего учебного материала, который он выучил за вечер. Нужно было отдать Джисону должное: если бы не он , Сынмин проснулся бы еще и с больной шеей, и утро началось бы еще более отвратительно, чем обычно. — Ты тоже иди на боковую. Не хочу с утра слышать твое хныканье о том, как тяжело жить в мире, в котором все условия только для жаворонков, — проговорил Сынмин. — Эй! Я не хнычу, а высказываю свое недовольство данной ситуацией! Тем самым я выплескиваю свои негативные эмоции, а не держу их в себе. Ты тоже попробуй на досуге, полезная штука, — парировал Джисон. Он хмыкнул, явно довольный собой, и кивнул Сынмину, прежде чем выйти из комнаты: — Сахарных снов, Фуфелшмерц! — Да, и тебе. Братья обменялись пожеланиями на ночь и вновь заперлись в своих личных комнатах — своих собственноручно созданных мирах. Хан лег в постель с томным вздохом, мысленно делая пометку в голове: «Завтра на ужин сделать куриные ножки в кисло-сладком соусе, Сынмина это порадует». Вполне довольный этой мыслью, Джисон кивнул самому себе и закрыл глаза. Джисон и Сынмин являлись друг для друга сводными братьями, но, посмотрев со стороны на их взаимоотношения, такая мысль даже не посетит голову. Парни действительно дорожат друг другом, пусть и показывают это совершенно по-разному. Они были непохожими снаружи, но слишком одинаковыми внутри. Раннее утро, как всегда, давалось тяжело, особенно Джисону, которого по ночам вдохновение захлестывало волнами и уносило в свое безмятежное плавание творчества и раздумий, а наутро он еле разлеплял веки, проклиная каждую секунду потерянного сна. К большому сожалению, учебу нельзя отменить лишь по щелчку пальцев. «Почему лучшие годы своей жизни я трачу за сидением в душном кабинете?» — спрашивает себя Сынмин, когда его рука тянется к надоедливому будильнику, который играет уже добрых пять минут. Благо все вещи и учебные принадлежности он собрал с самого вечера — его организованность играла на руку в такие моменты, и парень мысленно похвалил сам себя. Сухими ладонями Ким потер лицо в попытке прогнать соблазнительные остатки сна. Утренняя рутина ведь почти всегда проходит одинаково: принятие душа, выбор одежды, завтрак и выход на улицу. Вероятно, лишь самые выносливые люди успевают по утрам сделать тренировку и пробежать добрые десять кругов вокруг дома; хорошо, что Сынмин не из таких. Есть даже что-то успокаивающее в одинаковых действиях по утрам. Парень уже знает расписание пар: что где лежит, чем он сегодня позавтракает и по какой дороге поедет в университет. Сынмину нравится спокойствие и постоянство, он не считает это унылым. Но так же есть вещи и личности которые ему не нравятся и Хван Хенджин тоже в этом списке