Триста восемьдесят тысяч километров

      Сенку когда-то сказал, что до Луны примерно триста восемьдесят тысяч километров, точнее, он назвал конкретное число, просто Ген запомнил лишь приблизительно. Незадолго до того, как озвучить эту информацию, Сенку объявил, что для него расстояние преодолимо, и он полетит на Луну. Гену сложно было в это поверить, сложнее было только принять, что Сенку не шутит. Но, конечно же, он не шутил. Сенку, нисколько не преуменьшая свои амбиции и искренне веря в свои силы, действительно был готов вырваться за пределы Земли, чтобы разгадать тайну окаменения и навсегда спасти человечество от неизвестного врага, скрывающегося на Луне. Он не считал это чем-то невозможным хотя бы потому, что люди уже сделали это однажды, и даже тот факт, что шестидесятые годы далекого двадцатого века сильно отличались от новой реальности, не был способен его остановить. Для Сенку не было ничего невозможного. Ген же предпочел не думать о том, что настанет момент, и триста восемьдесят тысяч километров отделят их друг от друга.       Ген всегда так делал — старался не думать, откладывать на потом, отдавать приоритет сиюминутным задачам, а не глобальным проблемам, и просто плыть по течению, надеясь, что оно не превратиться в водопад, уносящий тонны воды в бездну. Это удивительным образом успокаивало его, создавая иллюзию, будто все под контролем. Ген редко думал о будущем, о навсегда утраченном прошлом старался думать еще реже. Он жил здесь и сейчас, и его это устраивало.       Когда-то «здесь и сейчас» было простым и понятным, пусть в моменте и не казалось таковым. Ген очнулся ото сна, длившегося три тысячи семьсот лет, переметнулся на сторону человека, который казался ему более надежным, чем Цукаса, влюбился в этого человека, поцеловал его, и не получил отказ. Оглядываясь назад, жизнь тогда была такой легкой и спокойной. И пускай дни, наполненные изнурительным трудом, утомляли, а сожаления об утраченном мире так или иначе порой накрывали с головой, Ген был счастлив. Все было так просто: любить Сенку, делать то, о чем он просит, иногда рисковать, сталкиваться лицом к лицу со смертельными опасностями, но все равно побеждать. Сенку с самого начала решительно намеривался восстановить цивилизацию, но все, что он ради этого делал поначалу действительно было… простым. Телефон, антибиотики, электричество, двигатель — Ген находил в возвращении этих вещей светлое вдохновение, а не страх перед неизвестностью. Наверное, в глубине своего сердца он всегда хотел, чтобы дальше этого не зашло, чтобы они с Сенку прожили в деревне Ишигами остаток отведенных им дней, чтобы границы целого мира никогда не расширились дальше пещер, в которых Хром собирал всякие камни, чтобы цивилизацию в глобальном смысле восстановил кто-то другой. Их любовь для Гена всегда была самым важным из всего, что он когда-либо имел. Однако приоритеты Сенку оставались другими, несмотря на то, что он несомненно любил тоже.       Впервые Гену стало по-настоящему страшно, когда корабль унес их на другую сторону Земли, доказывая, что Сенку серьезен. Но даже тогда намерение Сенку полететь на Луну не казалось Гену чем-то конкретным. Это было что-то настолько далекое, что даже не казалось реальным. Больше напоминало мечту, а не цель. Ген желал Сенку только лучшего, поэтому он начал надеяться, что этого не случится никогда.       Однако страх зародился в душе. Сколько бы Ген ни пытался себя обмануть, услышав о том, что до Луны триста восемьдесят тысяч километров, он знал, что Сенку найдет способ преодолеть это расстояние.       С тех пор минуло многое, и плохое, и хорошее. Мирное путешествие в Америку обернулось кошмаром, но даже американская земля все еще оставалась землей. Эта планета была их домом, куда более безопасным, чем далекий враждебный космос. Ген верил, что пока они здесь, Сенку справится, какие бы испытания ни выпали на его долю. Но где-то там, за пределами атмосферы, его вера заканчивалась. Нет, он ничуть не сомневался в том, что Сенку способен построить ракету, но он так же понимал, что права на ошибку больше будет. Ничего страшного не случится, если телефон с первого раза не заработает, если очередная лампочка взорвется или на поиски какого-нибудь материала придется потратить кучу времени, но в случае с полетом в космос, любой неверный шаг станет смертельным. Ген понимал. И не нашел ничего лучше, чем уйти в отрицание. Жить было легко, пока полет на Луну оставался чем-то нереалистично-далеким.       Но это время прошло, и финишная прямая вынудила Гена посмотреть правде в глаза. Ни ему, ни Сенку еще не было и тридцати (если, конечно, не учитывать годы, проведенные в камне), а корабль, новый Персей, уже уносил их через Атлантику навстречу новым целям и задачам. Именно целям, не мечтам. Стало слишком очевидно, что полет в космос состоится при их жизни.       Сенку горел этой идеей, Ген видел, что его глаза сияют намного ярче, когда он говорит о полете на Луну, ярче, чем когда он делал что-либо иное. Оно и понятно, он с детства грезил космосом, рассчитывал добраться туда. И, разумеется, Сенку этого заслуживал. Но что-то внутри Гена отчаянно сопротивлялось. Ему хотелось возразить, намекнуть Сенку на то, что он и так уже навсегда вписал свое имя в новую историю человечества, а в космос пускай летит кто-то другой. Кто-то, кого не жалко, как бы неправильно и жестоко это не звучало. Ксено, например, тоже ведь ученый, тоже любит космос. Пускай забирает Стэнли и устроит с ним романтическое свидание на Луне. Если у них все получится, они вернутся героями, и тем самым искупят свои грехи. Если же они там умрут, то их правда не жалко, не очень жалко по крайней мере. Ну или можно отыскать и воскресить какого-нибудь космонавта, по-любому есть такие. Да кто угодно, но только не Сенку. Ген отдал бы многое, если не все, лишь бы Сенку не рисковал собой.       Впрочем, для того, чтобы просить его об этом, Ген был недостаточно эгоистичен. Он всегда понимал, что любить Сенку — это мириться с тем, что его сердце никогда не будет принадлежать ему всецело. Наука была в нем до Гена, и Ген не имел права требовать это изменить. Жаль только, что от этого любить Сенку становилось слишком больно. Особенно сейчас, когда Ген наконец осознал, что полет на Луну рано или поздно состоится.       Пока еще Сенку был рядом, его голова покоилась на плече Гена, он размеренно дышал во сне, а Ген гладил его по волосам, не в силах уснуть. Корабль раскачивался на волнах, со стороны кормы доносился монотонный шум работающего двигателя. Их общая каюта, совсем крошечная, но по-своему уютная, была наполнена холодным светом полной Луны, проникающим сквозь круглый иллюминатор. Саму Луну через него рассмотреть не удавалось, и Ген был этому исключительно рад, постепенно он начинал все больше и больше ее ненавидеть, хотя до полета к ней оставались еще годы, если не десятилетия. И все же они вышли на финишную прямую, и все, чему они посвятят эти годы, будет служить одной единственной цели.       Это было больно. Скажи Гену кто-то, что он будет скучать по жизни в деревне Ишигами и войне с Цукасой, он бы рассмеялся, но теперь он правда скучал по тому времени, сейчас кажущемуся таким беззаботными. Он предпочел бы остаться там навсегда. Но, опять же, он был недостаточно эгоистичен, чтобы к этому стремиться.       Хотя он надеялся, что ничего не получится. Да. Мечтал, можно сказать. Был готов молиться о том, чтобы ракету построить не удалось. Он ничего не знал о том, как ракеты строятся, но догадывался, что это весьма тернистый путь, не даром же даже в двадцать первом веке люди не добрались до Марса, не говоря уже о более дальних дистанциях. Но, ничего не зная о ракетах, Ген знал другое: Сенку никогда не сдастся. И это было так больно, на самом деле.       Рука Гена замерла в волосах Сенку, после он скользнул кончиками пальцев к его шее, чувствуя, как бьется сердце. Сенку мог быть сколько угодно умным, гениальным и невероятным, но его жизнь по-прежнему оставалась хрупкой, как и жизнь любого другого человека. Это просто факт. Природа совсем не создала людей пригодными для полетов в космос, но наука, столь любимая Сенку, оказалась способна это изменить. Условно изменить. Ракеты со всеми их сложнейшими механизмами все еще оставались обычными железными банками в масштабах бесконечного мрака вселенной. Или гробами, но этого сравнения Ген старательно избегал. В конце концов, лучшие умы человечества всегда создавали ракеты с расчетом на то, что тот, кто окажется внутри, сможет вернуться, обратный вариант был бы попросту бессмысленным. Однако никакие математические вычисления и испытания не могли дать стопроцентной гарантии. Правда в том, что какими бы надежными ракеты не казались, они оставались опасны.       Прежде, еще в том мире, где Ген зарабатывал на жизнь съемками в телешоу, а превращение всего человечества в каменные статуи могла сойти лишь за неплохой сюжет для манги, о полетах в космос он думал редко. Знал что-то про Гагарина, МКС и миссию «Апполон», но вряд ли задавался вопросом о том, как чувствовали себя люди, которым выпал шанс побывать в космосе. Для Гена все эти космонавты и астронавты оставались примерно такими же героями, как Супермен или Капитан Америка. Не потому, что он не считал освоение космоса чем-то важным, но потому, что был максимально далек от этого.       Сейчас он оставался все так же далек, но человек, рассчитывающий полететь в космос, спал на его плече, и Ген невольно задумываться начал. Наверное, это страшно. Но это совсем не тот врожденный страх, что возникает, когда катаешься на американских горках или возвращаешься домой по темным переулкам. Скорее это что-то экзистенциальное. Не просто реакция организма или оценка рисков, хотя и это, конечно, тоже. Полететь в космос — это как шагнуть в бездну, на дне которой абсолютная неизвестность.       Вселенная бесконечна, по крайней мере наблюдаемая вселенная, упирающаяся в горизонт событий. Звезды и окружающие их галактики, как Солнце и Млечный Путь, в котором оно находится, только их миллиарды. А между ними вакуум, лишенный кислорода и не проводящий даже звук. Пустота, где нет ничего, кроме холода, страха и темноты. Место, пригодное лишь для смерти, и чем-то похожее на то, куда, предположительно, попадает каждый, когда жизнь уже кончена. Просто ничто. Или что-то, и тогда все становится страшнее. Наверное, не встретить ничего лучше, чем наткнуться на что-то пугающее может даже не само по себе, но своей необъяснимостью и чужой природой.       В голове Гена все мысли о космосе начиная от катастрофы Челленджера и заканчивая тем фильмом про путешествие в черную дыру силились воедино. Обрывки знаний, ассоциаций и образов сковали его движения. Перестав осознавать, что он до сих пор просто лежит рядом с Сенку в их постели, Ген начал видеть перед собой бескрайний темный простор, где между галактиками тянутся миллионы световых лет.       Как можно не бояться этого? Вероятно, никак. И все же нашлись люди, которые перешагнули через свой страх и отправились к звездам. Однако им было страшно, Ген в этом не сомневался. Не сомневался он и в том, что Сенку тоже страшно. Но его любопытство и жажда познания оказались сильнее. Ген с сожалением осознавал, что не способен это изменить, но принимал Сенку таким, какой он есть.       Все было бы проще, если бы он его не любил. Но он любил, и это уже длилось достаточно давно, чтобы продлиться навсегда. До того момента, пока что-то их не разлучит. Это что-то встало комом поперек горла и мешало уснуть.       Ген коснулся губами виска Сенку, тот продолжал спать, как ни в чем не бывало. Пока он еще вряд ли думал о том, как полетит на Луну. Он был прагматичным человеком, видящим мир через призму задач. Полет не состоится завтра, он не состоится даже через год, время страха еще не пришло. Для Сенку. Ген же был в ужасе уже сейчас.       Ему не скоро удалось уснуть, а когда удалось, он очутился в крохотном пространстве кабины экипажа. Но он не находился в ракете сам, а будто наблюдал за всем со стороны, как зритель в кинозале. Он видел Сенку и еще кого-то, но их лица оставались размытыми. Он слышал обратный отсчет. На отметке «один» он чувствовал, как ракету трясет, как перегрузка в несколько g вжимает его в метафорическое сидение, мешая вздохнуть. А потом он услышал шум, оглушительный грохот, и увидел пламя. Агония не продлилась дольше пары минут и не оставила после себя ничего, кроме боли, настолько невыносимой, что все мысли исчезают.       А потом были звезды, чувство невесомости, окрылившее на мгновение, и вид Земли. Крохотный голубой шарик, окруженный светящимся кольцом атмосферы, такой незначительный на черном фоне, уходящем за край самого времени. Такой красивый. Дом. Это правда впечатляло, и на это хотелось смотреть вечно, но вечность была другой. Она началась с тихого щелчка, со скрежета металла, за мгновение разрывающегося на части, подобно бумаге. Физика объяснила бы это, как разгерметизацию. Душа, как смерть.       На Луне было темно и ярко одновременно. Там нет атмосферы, но есть гравитация. И каждый шаг, скованный скафандром, ощущался, как полет. Луна — это просто камень, сопровождающий Землю, но она казалась отдельным миром. Миром, где есть то, что превратило всех людей в камень тысячи лет назад. Нога человека уже ступала на поверхность Луны, впервые это случилось в тысяча девятьсот шестьдесят девятом, Ген даже запомнил, но тогда там не было этого, чем бы оно не являлось. Тогда люди оставили след и звездно-полосатый флаг, присвоив это место себе. Но оно больше не принадлежало им. Теперь что-то иное обитало здесь, и оно желало людям смерти. Возможно, оно получило желаемое.       А если нет, то капсула спускаемого аппарата сгорела в атмосфере. Только обгоревшие осколки смогли вернуться домой.       Смерть. Это в любом случае была смерть.       Ген проснулся в холодном поту, жадно хватая ртом воздух. Он резко вскочил на кровати, прижав руку к груди. Сердце билось настолько быстро, что казалось, еще немного, и оно остановится. В такие моменты приятно осознавать, что это всего лишь ночной кошмар, но Ген продолжал видеть перед глазами разные сценарии смерти в космосе, которому в общем-то будет абсолютно все равно на гибель пары людей, еще долго. До тех пор, пока Сенку, разбуженный им, не тронул его плечо. Гену понадобилось моргнуть, чтобы заметить перед собой его обеспокоенное лицо.       На самом деле, Сенку стоило привыкнуть. За все время их отношений кошмары Гена так или иначе мучали, особенно после тех семи лет, проведенных в камне. Но, слыша грохот выстрелов внутри своей головы, он пугался намного меньше. И все же пугался, от чего после чувствовал себя виноватым за то, что лишает Сенку бесценного сна. Однако сейчас он был слишком не в себе даже для этого.       — Ген, что случилось?       Родной голос напомнил о том, что Сенку здесь, и все еще живой, а не где-то в бескрайнем космическом просторе мертвый.       — Ничего, — Ген всегда так отвечал, и обычно Сенку не донимал его расспросами, но не в этот раз, видимо почувствовав, что сейчас все хуже, чем обычно.       Он взял Гена за плечи обеими руками, смотрел ему прямо в глаза, а Ген все пытался отдышаться, но не получалось. Проклятая Луна опустилась ниже и теперь смотрела из круглого иллюминатора прямо в душу.       — Ген? — Сенку позвал его вновь, не выдержав излишне затянувшегося молчания.       Понадобилось глубоко вздохнуть и медленно выдохнуть, пальцы по-прежнему дрожали, но Ген хотя бы оказался в состоянии говорить.       — Ты полетишь на Луну.       Даже не вопрос.       Сенку убрал одну руку, чтобы поправить прядь волос, лезущую в глаза, но очень скоро вернул ее обратно. Ген чувствовал тепло его ладоней, это понемногу начинало успокаивать.       — Да, — ответил Сенку, явно не до конца понимая, к чему была произнесена эта фраза. — А что?       Ген знал, что рано или поздно этот разговор должен состояться между ними, но, возможно, его стоило начинать не так. Не сидя в кровати посреди ночи, а куда более осознанно, но он чувствовал, что, если не спросит об этом сейчас, то не сможет больше спать вообще никогда. Он продержался несколько лет, минувших с момента, когда Сенку впервые заговорил о Луне, но прямо сейчас его нервы решили сдать. Дрожь в руках все никак не унималась.       Сенку по-любому о чем-то догадывался, но его ответ был привычно-позитивным.       — Полечу, когда мы построим ракету, но до этого еще далеко, пару лет так точно.       — И тебе совсем не страшно? — шепотом, почти неразличимо, спросил Ген.       Сенку продолжил говорить в выбранном ключе.       — Страх для науки — это просто неприятный побочный эффект, не более того. Предпочитаю тратить свои ресурсы на более рациональные вещи. К тому же, у меня нет особого выбора, если мы не разберемся с Вопрошателем, он может снова превратить всех в камень на тысячи лет или что похуже.       — Выбор есть всегда, — вставил Ген, но так и не отважился намекнуть, что вместо Сенку на Луну может полететь кто-то другой.       — Да ну, — Сенку беззаботно усмехнулся. — Ты же не думаешь, что лучше будет отправить Ксено? А вдруг он опять возьмется за старое? Ну уж нет! Даже если он нас не предаст и не перейдет на сторону Вопрошателя, я все равно не упущу свой шанс полететь в космос. Все, что я делал, я делал ради этого, это моя мечта, Ген, и… это так волнительно! Неужели ты сам не хотел бы побывать в космосе?       Нет, Ген этого не хотел. Будь его воля, он бы предпочел жить на плоской земле, где небо — это потолок, нарисованный богами и, взлетая на ракете, просто упрешься в него. В этой вселенной из умов древних людей или конспирологов ничто не разлучило бы его с Сенку.       Но Ген не сказал об этом. Продолжая чувствовать, как сердце рвано ударяется о ребра, он повторил свой вопрос:       — Тебе не страшно?       Лицо Сенку изменилось, улыбка сползла с его губ, а взгляд стал куда более серьезным. Глаза больше не блестели энтузиазмом, в них отражался только белый лунный свет. Он молчал какое-то время, глядя то на Гена, то на вид из иллюминатора. Он отпустил чужие плечи и скрестил руки на груди, словно желая защититься от тем и вопросом, обсуждать которые ему не хотелось.       — Мне страшно, — все же признался он, опустив взгляд. — Уверен, будет на десять миллиардов процентов страшнее, когда до запуска ракеты останется минут десять, но я не думаю об этом, мне так проще. И это не отменяет того факта, что я хочу побывать на Луне. Я бы полетел туда, даже если бы от этого не зависело будущее человечества.       — Понимаю, — вздохнул Ген.       Он правда понимал, еще с тех пор, когда четко для себя решил, что готов многим пожертвовать ради того, чтобы быть с Сенку. Любовь порой бывает жестока.       — Тогда в чем дело? Почему ты спрашиваешь?       — Да так, — Ген махнул рукой, решив, что лучше просто обо всем забыть. — Давай спать, все хорошо.       Иногда это срабатывало, но не в этот раз.       — Нет, — возразил Сенку. — Скажи, в чем дело, что тебе снилось?       Сенку любил науку и хотел лететь на Луну, но Гена он любил тоже. Порой от этого хотелось плакать. Прошло уже много лет, а Ген иногда поражался тому, что в сердце этого человека, слишком сосредоточенного на других вещах, нашлось столько места для него. И все же это была чистая правда. Сенку любил науку, но он всегда старался найти компромисс, признавая, что без Гена едва ли был бы настолько счастлив.       Гену не хотелось рассказывать и обременять Сенку тревогами. У него и без этого хватало забот. Впрочем, Гену отчасти хотелось, чтобы Сенку поддержал его, просто сказал, что все будет хорошо. И это желание, вопреки здравому смыслу, победило.       Он начал издалека:       — Не подумай, я не пытаюсь тебя отговорить, но космос… он страшный. Я теперь часто стал думать об этом, вот мне и начало сниться всякое.       — Но ты ведь боишься не космоса, — покачал головой Сенку.       Он лишь казался человеком, далеким от понимания эмоций, рядом с Геном у Сенку всегда получалось быть удивительно проницательным. Он почувствовал, что что-то не так, как только стал свидетелем ночного кошмара. И Гена это тронуло так же, как трогало впервые, когда Сенку в те времена, где не было ничего серьезнее противостояния с Цукасой, иногда начал отдавать предпочтение ему, а не науке. Его тепло и забота ранили в самое сердце. Ген не нашел в себе сил молчать дальше.       — Я боюсь потерять тебя, — признался он, взяв Сенку за руку. — Я знаю, что ты умный и все-все на свете можешь, но… когда ты построишь ракету и полетишь в космос, у тебя не будет права на ошибку. Вдруг что-то пойдет не так? Что тогда?! Черт! — голос предательски дрогнул, а кислорода стало не хватать, зато все мысли и опасения разом превратились в слова. — Когда ты впервые сказал про Луну, я не относился к этому серьезно, но теперь я вижу, что это реально произойдет, ты сделаешь это рано или поздно и… Я больше не могу убеждать себя в том, что этого не будет, понимаешь? Но я не знаю, как жить с этим.       Ген резко отвернулся. Непрошенные слезы начали жечь глаза. Ген злился на себя за то, что не выдержал. Он давно перестал бояться показать Сенку свою слабость, но понимал, что в этом случае не должен. Он обязан был стать для него опорой и поддержкой на этом невероятно трудном пути, а не еще одной причиной головной боли. Но он действительно не мог остаться сильным. Только не тогда, когда вероятность потерять Сенку стала выше, чем когда-либо прежде.       Сенку крепче сжал его пальцы, это помогло остаться в реальности, но не помогло взять себя в руки и замолчать.       — Иногда мне хочется, чтобы не было никакой Луны, чтобы ты не летел в космос, а просто остался со мной, — признался Ген. — Ты уже столько сделал для человечества, неужели ты должен снова рисковать собой? Почему, Сенку?! Это несправедливо. Я люблю тебя, ты же знаешь, и я не переживу, если с тобой что-то случится.       Слеза скатилась по щеке. Ген быстро смахнул ее свободной рукой, надеясь, что Сенку не заметит, но он, конечно же, заметил.       — Не факт, что со мной что-то случится, — Сенку попытался Гена утешить.       Не вышло. Реакция была противоположной. Ген резко посмотрел Сенку в глаза, больше не пытаясь скрыть, что плачет. Посмотрел даже с некоторым вызовом. Он горько усмехнулся сквозь слезы.       — Не факт? Хорошо, а что будет, если ракета взорвется на старте? Если вы ошибетесь в расчетах? Если в космосе случится разгерметизация? Если Вопрошатель нападет на вас без предупреждения, как только вы окажетесь на Луне? Если вернуться на Землю не получится? Что будет тогда?       Сенку тяжело вздохнул, настала его очередь отводить взгляд. Он промолчал.       Ген, понимая, что его начинает стремительно уносить в сторону полноценной истерики, судорожно повторил вопрос:       — Что будет тогда?! Скажи, Сенку.       Он ответил не сразу, и слова дались ему тяжело.       — Я умру. Это ты хотел услышать?       Разумеется, Ген не хотел этого слышать. Он больше не видел Сенку, все вокруг расплылось в соли слез, как бы Ген ни пытался их вытереть, но и пугающий лунный свет пропал тоже. Возможно, Луна просто скрылась за облаками, намекая, что время еще не пришло.       Сенку перехватил вторую руку Гена, почти до боли сжимая запястье. Тогда Ген почувствовал, что пальцы Сенку тоже дрожат.       — Ген, послушай, я бы очень хотел пообещать тебе, что все будет хорошо, но я не буду тебе лгать. Я ничего не могу обещать, потому что я… не знаю, — так странно было слышать от него, от человека, который вообще все знает, эти слова. — Я не знаю, как пройдет полет и с чем мы столкнемся в космосе, и я ничего не могу с этим сделать. Я даже не знаю, что мне сказать тебе сейчас, — он закусил губу и молчал еще какое-то время, собираясь с тяжелыми мыслями. — Ген, — голос Сенку начал звучать как-то иначе, — я не хочу, чтобы ты переживал из-за меня, не мог нормально спать и думал, что когда-нибудь потеряешь меня. Ты этого не заслуживаешь. Я редко говорю об этом, но я люблю тебя и буду любить всегда, что бы ни произошло. Не верю в судьбу, но благодарен ей за то, что встретил тебя. Только… возможно, тебе будет лучше, если мы… если я больше не буду для тебя кем-то настолько важным, и ты сможешь жить дальше, даже если потеряешь меня. Я не хочу этого, но я пойму, если ты примешь такое решение. Но… если ты останешься рядом, я буду благодарен тебе до самого конца.       Ген, кажется, пережил весь спектр эмоций. Слезы течь прекратили, недоумение победило подступившую истерику. После было смятение и ноющая боль в груди, от осознания того, что Сенку готов его отпустить, лишь бы Гену не было так больно. А потом Ген нашел ответ на вопрос, который задавал пару минут назад, пусть Сенку и ответил на него прямым текстом. Да, Сенку страшно, и в этом было столько искренности. Последнее, что Ген бы сделал — это оставил его наедине с этим страхом в угоду собственного комфорта. У науки нет четкого объяснения любви, выходящего за пределы гормонов и стремления каждого вида к размножению, но даже наука не стала бы спорить, что любовь работает не так.       — Ты идиот, Сенку-чан, — в последний раз всхлипнув, улыбнулся Ген. — Никогда больше не предлагай расстаться!       — Не буду, — пообещал Сенку, выдыхая с заметным облегчением.       Он отпустил руки Гена, но лишь для того, чтобы заключить его в теплые объятия. Оказавшись в них, Ген расстался с отголосками ночного кошмара, и все же точка в их диалоге не была поставлена, Ген так и не услышал слова, которые надеялся услышать, пусть и не знал, что это могут быть за слова.       — Я не собираюсь умирать, — прошептал Сенку. — Полететь в космос, это не то же самое, что взять пушку и выстрелить себе в голову.       — Да, — согласился Ген. — Это игра в русскую рулетку.       — Тут ты прав, но не совсем. Ты же не думаешь, что мы отправим в космос первую построенную ракету? Мы не полетим на Луну прежде, чем будем на десять миллиардов процентов уверены, что шансов на успех больше, чем на поражение. Пройдут годы, может даже десятилетия, я верю, что у нас получится, но я не пойду на неоправданный риск, обещаю. К сожалению да, я не могу гарантировать, что все пройдет хорошо, не могу ничего обещать, но я постараюсь сделать все возможное, чтобы вернуться. К тебе, Ген.       Возможно, это и были те самые слова, в которых Ген так отчаянно нуждался. И они сработали. Конечно, возможно, когда ракета из чертежей и схем превратиться в реальный космический корабль, возвышающийся на стартовой площадке, они работать перестанут. Но время еще не пришло, и время еще было. Возможно, единственное правильное, что Ген был в состоянии сделать сейчас — это провести его вместе с Сенку, запомнив каждый миг.       Сенку добавил:       — Луна еще далеко.       — Ага, триста восемьдесят тысяч километров от нас.       Сенку разжал объятия и посмотрел на Гена с довольной улыбкой.       — Ты запомнил! Но вообще-то триста восемьдесят четыре тысячи четыреста километров.       И прежде, чем Ген успел упрекнуть его в занудстве, Сенку Гена поцеловал. Осторожно накрыл его губы своими, забирая все тревоги. Он все еще был здесь, живой и настоящий. Он не мог пообещать, что так будет всегда, но так было сейчас, и пока этого хватало. С точки зрения времени, реальность — лишь краткое мгновение настоящего, имеющее куда больший вес, чем любые обещания.       Ничего на самом деле не изменилось, полет на Луну оставался все таким же неизбежным, но Ген нашел утешение в их с Сенку поцелуе и благодарности к нему за то, что он с ним честен. Правда, какой бы жестокой она не была, все же лучше, чем сладкая ложь. А правда в том, что они будут любить друг друга всегда, какое бы расстояние их ни разделяло, будь то считанные миллиметры, как сейчас, или триста восемьдесят тысяч километров. Триста восемьдесят четыре тысячи четыреста, если быть точнее.       И даже больше.