Вой

Комната была олицетворением бренности бытия. Обои, некогда нежно-голубые, выцвели, стали серыми; местами они пузырились, отслаиваясь от сырой стены, и кое-где открывались пятна плесени — мерзкие серо-зеленые кляксы. Половицы противно ныли под тяжестью человеческого тела. Когда в щели между занавесками пробивался скудный свет с улицы, углы комнаты оставались чёрными, словно пропитанными мраком. Девочка лежала под одеялом на кровати — железной, с продавленным пружинным матрасом, на котором виднелись жёлтые разводы. Под одеялом, грязным и потрёпанным, угадывались очертания её коленей — острых, как позвонки. На подоконнике стоял стакан с водой, поверхность которой покрылась отвратительной мутью. Девочка почти не пила и не ела. Только слушала. Вслушивалась в тишину ночи - как ветер трогает жестяной козырёк над крыльцом, заставляя его скулить металлическим голосом. Слышала собственное сердце — слишком громкое, слишком живое для этого места. А потом появлялся этот жуткий вой. Он рождался где-то глубоко в лесу, в глухой чаще, куда не ступает нога человека. Сначала это был далёкий, непонятный гул, но он набирал силу, наполнялся вибрацией, и вскоре девочка убедилась: это волчий вой. Перед рассветом вой менял тембр. Он становился выше, тоньше, в нём проступали странные звуки, которые не мог извлечь ни один волк. Словно это был плач. Человеческий.