Приголубь

Щелчок в замочной скважине почти не слышен за шорохами и шумным сбитым дыханием, за скрипом подтолкнувшегося стула и торопливым шёпотом. За гулко стучащим в висках сердцебиением и лязгом связки ключей. – Н-нас… могут услышать. Галлахер отвечает жадным укусом: он хорошо заменяет все ненужные слова и глушит несвоевременные предостережения. И уверенно схватив зубами бледную кожу худой шеи, сразу получает желанный ответ: Сандей издаёт сдавленный, почти свистящий стон над самым ухом, и как же это, чёрт возьми, очаровательно. Настолько, что хочется его разорвать в клочья, собрать воедино вновь, чтобы растерзать ещё и ещё... Ну, не может же отпрыск из клана Дубов быть настолько милым. Это невыносимо. Галлахер не выдерживает. Да и не сдерживается. – Г... Галла... а... – Сандей даже не может нормально говорить, ведь всякий раз, когда он открывает рот, он рискует обнаружить их в этом просторном кабинете, где малейший звук отдаёт упрекающе звучным эхом, за вопиющими непотребствами. Никто не одобрит подобные отношения, вот ведь безобразие: начальник Гончей жандармерии и юный наследник Семьи, где это видано! Может, именно поэтому кровь зажигается в них керосином так скоро, что они буквально пьянеют друг от друга, желают больше, жарче, ближе? Сандей и вовсе не перестаёт удивляться тому, откуда в нём, таком неопытном и неуклюжем, умещается вся эта страсть наряду с трепещущим страхом. Но ответ читается в их взглядах во время общих совещаний и светских мероприятий, в стремлении придать их взаимному притяжению больше реального воплощения. И этот ответ прост: этот страх ничтожен перед всепожирающим чувством свободы, что дразняще маячит сейчас так близко – возьми да схвати, выпорхни из этой клетки предубеждений и запретов, глупая птичка. Он понимает, что Галлахер не сделает ему больно или плохо: хотя бы потому что никому из них не нужны проблемы. И этого знания достаточно, чтобы Сандей, усевшись на столе удобнее, мог обхватить сильные бёдра мужчины крепче, обвить руками шею, прижаться теснее, ёрзая и потираясь, явно ощущая ответное желание Галлахера. – Ну что, птенчик, проголодался? – Не называй меня так. – А? Сандей, осмелев, немного сжимает каштановые волосы, стягивает на затылке, отдирая Галлахера от себя, чтобы отстраниться и, тяжело выдыхая, нарочито строго прошептать в самые губы: – Я хочу этого не меньше, чем ты. Мы... мы на равных сейчас. Секунда, две, три... Они тянутся целую вечность, пока Галлахер и Сандей делят воздух на двоих, почти дрожа от нетерпения. Пока смуглые мозолистые пальцы задирают выдернутую из-под ремня рубашку, сминая мягкую кожу. Пока наконец горячие губы напротив расплываются в хищной улыбке и касаются губ Сандея ненасытно, пылко. Пока Сандей бросает все усилия на то, чтобы похрабриться, и совсем не защищается. – Как будто тебе не нравится. Поцелуй выходит неаккуратным, смазанным, резким, но таким страстным и напористым, что Сандей почти не колеблясь сдаётся во власть Галлахера, падает в это полыхающее пламя, позволяя ему объять всего себя. Сандею в такие моменты кажется, что это не так-то просто, что он – не крошечная пылинка во Вселенной, что он – сама Вселенная. Именно так Галлахер смотрит на него сейчас, а ещё в моменты, когда они могут быть другом другом в редкие моменты уединения или когда им приходится вместе работать. Сандей чувствует себя самым что ни на есть особенным. Холодная поверхность стола почти обжигает горячую кожу, когда Галлахер стягивает с Сандея брюки, пока тот послушно приподнимается, отставляет ногу, держась за мужчину всё крепче и целуя, целуя, целуя... Сандей тянется испить эту горьковатую сладость до самого дна, а дно – вылакать жадно, не упуская ни капельки того удовольствия, что он испытывает сейчас, да и всякий раз, когда остаётся наедине с Галлахером. Он сжимается всем телом, стоит горячим пальцам почти невесомо очертить чувствительные складки, выгибается и крупно вздрагивает, когда Галлахер уверенным движением наглаживает его по всей промежности, слегка надавливая, теребит пальцем бугорок клитора, заставляя Сандея прерывисто мычать и закусывать губы до боли. – Нравится? – урчаще спрашивает Галлахер, скользя губами вверх по щеке, к виску, слегка царапая лицо Сандея щетиной. И кожа ещё наверняка раскраснеется от раздражения. А Сандей даже не может ответить: не описать словами глубину и жар его желания, его наслаждения и страха, схлестнувшимися от предвкушения разрядки и вместе с тем - их обнаружения, и он может только тихонько курлыкать и приникать ближе. Рука падает к торсу, цепляет пуговицы, дёрганно тянет ширинку, под которой уже внушительно окреп стояк Галлахера, и дыхание Сандея постепенно становится тяжёлым, оседает с шумным клекочущим гулением. – Ну-ну, полегче, – Галлахер успокаивающе гладит Сандея по плечу, по голове, замедляя ласку. Конечно же, предвкушая как юнец захнычет, попросит больше. И без излишних подразниваний даёт ему то, чего он хочет: помогает расстегнуть свою ширинку, оттягивает ткань белья, позволяет взволнованному не на шутку Сандею прикоснуться, выдерживая невозмутимый тон. – Помнишь, что я говорил? Нужно расслабиться, чтобы было комфортнее. Эта маленькая уловка срабатывает, ведь Сандей действительно опускает плечи, дышит более глубоко: только так Галлахер даст ему продолжить. Сам вспоминает о маленьком квадратном пакетике в кармане Галлахера и под его одобрительный кивок аккуратно и с трепетом раскатывает презерватив по твёрдому стволу. Руки чуть не трясутся от волнения, хотя они с Галлахером проделывали это уже не один раз, и Сандей шумно сглатывает, ласково сжав член в обеих ладонях, мешкая. Галлахер знает, зачем он это делает и почему так смущается, и теплящееся в груди внезапное желание порадовать юношу расходится самой настоящей нежностью, такой несвойственной ему самому, бьёт в голову ключом – Галлахер поощрительно издаёт тихий протяжный урчащий стон. Сандей тает. Тает и одновременно пугается, трепещет, вспыхивает так, словно весь объят горючим. И уже знает, куда Галлахер тянет руку: в маленькой борсетке, что Сандей стал таскать с собой с некоторых пор, в кармашке лежит бутылёк с маслом для массажа – самая оптимальная для них альтернатива смазке, как вычитывал Сандей. Знакомый щелчок, булькающий звук, трение увлажнённой кожи, и Сандей, привстав, ощущает прохладные пальцы на своей коже. Они плавно скользят меж ягодиц, вновь наминают распухшие от возбуждения половые губы, и Галлахер не медлит: проталкивает сразу два пальца, пока крепче удерживает в объятиях, чтобы Сандей не отпрянул. А он действительно едва не подпрыгивает от жгучего растяжения и притупляющейся боли и хватается за плечи Галлахера, то ли пытаясь оттолкнуться, то ли схватиться крепче, будто может упасть. В первые секунды после того, как удаётся успокоиться, это ощущается холодно и страшно, немного больно, всё ещё непривычно, но так интригующе, и то ли жар самого Галлахера, то ли жар собственного тела Сандея всё же быстро создаёт уютное ощущение тепла. Движения Галлахера такие осторожные и даже нежные, что Сандей, обнимая его, тихо благодарно клекочет вслух, легонько покусывая его ушную раковину и удобнее раздвигая ноги шире. От методичной ласки Сандей весь натягивается струной, сжимает пальцы на широких плечах, чувствуя, как возбуждение накатывает всё сильнее и тяжелее. А когда Галлахер отнимает пальцы, Сандей и вовсе теряется, не понимая, рад он или огорчён. – Готов? – А Галлахер будто дразнится, потирается носом о висок Сандея, тихо усмехается, прижимая юношу к себе, и делает вид, будто не замечает, как Сандей дрожит в нетерпении. – П-пожалуйста, – бормочет Сандей, нервно комкая рубашку Галлахера и немного задирая ногу на его бедро. – Я больше н-не могу, пожалуйс... Ногу Сандея Галлахер водружает на стол, раскрывая больше, скользит ладонью от колена по внутренней стороне бедра к самому паху, щекочуще трёт пальцами перьевой пушок на лобке. На удивление эти пёрышки мягкие, и Галлахер ловит себя на последовательных мыслях о том, что ему стоило бы узнать об этих особенностях больше и что в следующий обязательно надо обласкать Сандея и снизу, распробовать его вкус лично, но пусть это пока останется... сюрпризом. А пока, направив собственный член к поджимающемуся кольцу влагалища, впивается в губы Сандея глубоким поцелуем, чтобы заглушить стон. Когда Галлахер проникает в него, Сандей обычно стонет очень громко, но до чего же сладко. Грех делиться такими звуками с кем-либо ещё, да и это попросту крайне рискованно, вот Галлахер и обхватывает губы Сандея своими жадно, голодно, пока давит на его поясницу, насаживая на себя. Сандей в его руках дрожит, выгибается, задыхается курлыканьем в поцелуе и легонько стучит кулаком по плечу. Изголовные крылья хаотично хлопают по плечам, по вискам Галлахера, разводя в этой смеси звуков ещё больший шум. Брови сходятся в настолько жалобном выражении лица, что Галлахер вновь прилагает усилия, сдерживается, чтобы не толкнуться по самое основание резко, грубо, властно, не выбить из пташки истошный крик и мольбу прекратить. Так нельзя с ним поступать. Галлахер плавно вводит член почти целиком, но даёт Сандею привыкнуть, слегка поёрзать, двигается очень медленно и плавно. Тихое хныканье Сандея в самые губы совсем не помогает, но Галлахер продолжает целовать, отвлекая его лёгкими покусываниями. И вскоре Сандей уже сам подаётся тазом навстречу, насадившись до конца и сдавленно охнув. Расфокусированный взгляд и припухшие от поцелуев губы, мягкая ладонь на щетинистой щеке, тяжёлое дыхание и... – Г... Галлахер, возьми меня. Он, чёрт возьми, срывает чеку снова. Вот так бесстыдно и так очаровательно. Галлахер подхватывает Сандея под спину, почти укладывая на столе, обхватывает талию. Весь накопленный жар находит своё высвобождение в ритмичных толчках, встречает ответные движение хрупкого тела и превращается в нечто дикое, почти неконтролируемое, захлёстывающее с головой. Сандей то гладит лицо или плечи Галлахера, то зарывается в отросшие каштановые волосы, то и дело припадая к горячим терзающим его губам и сбивчиво постанывая. Руки Галлахера тем временем хаотично блуждают по бокам, сжимают мягкие бёдра до отметин, что расцветут багровым, пока сам он, энергично наяривая, вбивается в Сандея, дыша часто и рванно, а голова наполняется лишь гулким гулением с тихим свистом. Там, где его резкость встречается с нежностью Сандея, непрестанно оживающе ощущается нечто восхитительное, необъятное, заставляющее желать больше и больше. И это могло бы продолжаться вечно, но вскоре ощущения становятся острее в несколько раз, и каждое трение отдаёт едва ли не вспышкой внутри. Сандей с громким вздохом отрывается от губ Галлахера, только чтобы запрокинуть голову и, жалобно хныкая и поджимая ноги, кончить, пачкая их с Галлахером животы. А вскоре и Галлахер, как никогда крепко прижимая к себе трясущегося после оргазма Сандея, изливается внутрь с глухим рыком, кусая плечо юноши. Как будто в этот самый момент оргазм лишь замещает чувство сытого удовлетворения от того, как клыки могли бы разорвать мягкую плоть, раздирая изящное тело на стройные лоскуты. Сбитое шумное дыхание звучит почти в унисон, когда они еле отстраняются друг от друга. Взгляды скользят по раскрытым красным губам, сбегающим по вискам капелькам пота, сцепляются в ненасытности, отражённой в закоптело-алых и отливающих янтарём радужках. – Сандей... – мужчина тянется ближе, невесомо касаясь губами его подрагивающих губ, жадно разглядывая блаженное удовольствие на раскрасневшемся лице юноши. – Я чувствую себя таким... чистым, Галлахер. Как никогда чистым и живым. – Грустно и сбивчиво шепчет Сандей, чувствуя, словно весь изнутри пылает и плавится, и горячий воздух в лёгких истребляет всю грязь его рабочих будней. Прямо сейчас, в объятиях этой эйфории совсем нет страха и нет боли. Нет ничего, что ощущается невозможным и непреодолимым, есть только они оба, такие безрассудно жаждущие друг друга. Свободы и откровения. Галлахер лишь безмолвно и бережно сцеловывает его улыбку, не торопясь разлучиться. Они вернутся на свои места, и всё будет продолжаться так, словно ничего не было, пачкая руки по локти в дерьме и крови, а затем снова укромно сбегутся в уголок, дабы исцелиться.