Иван-дурак

Шел 1571 год. Мрачный был год. Точнее время само по себе мрачное было. И для Ивана, конечно, тоже. Думы его были мрачные, а деяния кровавыми. А тут ещё новости о колдовстве. Да ладно бы кто другой. Но Федя? Тот самый который в постели его ублажал, да в порывах старасти челом бил, что не предаст. Хотя.. Предательство ли это? Думать о том царь не хотел. Да и какой Федор любовник, так.. От любви одно слово осталось. Страсть по угасла, да и вся чаще в глазах любовника стал он видеть страх. Не тот страх со смесью благоволения и уважения. А чистый страх, без примесей. Да, может уважение, верность и прочая белеберда осталась. Но страх кажется стоял выше. Иван знал, видел такие глаза. Сам когда-то боялся.. Брат боялся. А потом его начали бояться. Но порой у Басманова был и другой взгляд. Мутный, Иоанн прочитать не мог в них ничего. То ли злоба, то ли пустота. Казалось бы разные эмоции, чувства. Как не отличить? А можно ли вообще пустоту считать чувством? Да и не чувству то было, просто будто чувств не осталось к человеку. Царь всея Руси отбросил от себя сею мысль, он уже довольно долго ворочился, не мог уснуть. Образ Федора перед глазами вставал. Сколько раз он кидался с молитвами к иконам? Не стоит считать, много. Может.. Разобраться стоит? Но мешочек есть. Он есть. Иван привстал прошёлся до оконца в своих покоях. Поздно, темно, на дворе подавно никого кроме нескольких караульных. — Приведите Басманова младшего, поживее. Голос не дрогнул отдавая приказ стремянному, когда отдал приказ о заточении тоже не дрогнул. На дверь он не смотрел. Не смотрел когда завели Федора в покои. Не смотрел, когда Басманов упал на пол, не кланясь, не моля, упал потому что ноги не держали. Юнец молчал, не скалился, не проклинал. Не пытался объясниться, не видел смысла. Только тогда Иван обернулся, строгим взглядом указал выйти вон стремянным, оставив их наедине. И сам того не ожидая, царь сел рядом. На колени, рядом с ним, за подбородок приподнял, тяжёлой рукой, увешанной перстнями, огладил щеки ещё более бледные, чем раньше. Губы у юноши пересохли, поди воды сколько не видел. Не было роскошных украшений у него, одежд. Только тонкая рубаха да портки и то почти порванные и грязные. Губа порвана, из носа кровь, фингал под глазом, сам глаз опух, ухо тоже порвано. А на теле где-то кожа отсуствовала показывая свежее мясо где запеклась кровь и грязь, свежие раны от плети солёной везде на ступнях тоже. Малюта здорово наигрался, не отказывая себе. Иоанн Васильевич поднялся, взял чашу с водой, дал Федору отпить. Тот не сразу, но потянулся может от надежды, может от думы вдруг отвравлено и сможет умереть. Не умер. Иван лично раны ему омыл, усадил к себе на перину, не страшась грязи на ней. — Небо моё ясное, скажи мне почто к колдуну ходил? Голос дрогнул. Иван удивлялся сам себе. Дрогнул. Он не дрожал раньше, быть может только перед Федором он готов показать себя такого. Трусливого. Да, Иван боялся. Думал он, что похоронил тот страх вместе с боярами. — От чего тебе слушать меня надобно стало, царе? — ответил всё же пленник. Голос дрожал и хрипел. — Я виноват... Мне стоило хотя бы выслушать тебя. Расскажи мне, пожалуйста.. Теперь Иван просил, извинялся, молил. Но нужно ли это было Федору? — Расскажу, а ты убьёшь меня. — Нет, обещаю, не убью.. Не казню, и к Малюте под топор тоже не пойдёшь.. Федор усмехнулся, не задорно или хитро. Так по-взрослому, будто постарел за эту неделю. Во взгляде не было злобы, он не скалился, только сухие губы поджимал. И наверное Ивану было бы легче перенести проклятья в свой адрес, нежели молчание. Но все же Федор начал свой сказ: — Хотел расположение вернуть.. Не любовь, не хотел заставлять любить меня если это не так. Но больно было. Ты другим ко мне раньше был, а потом охладел ко мне... И ревность была. Ко всем ревновал к рындам, стрельцам, к опричникам. Даже к Годунову! Ко всем кто возле тебя вертелся и ласку твою получал! Злился, что её получаю не я! Федор говорил и говорил, иногда его голос стихал от нехватки воздуха и сухости в горле, иногда повышался на эмоциях. А потом замолк и сжался. Имел ли он право любить царя? Имел ли он право ревновать? Ответом стали объятия. Не те крепкие и жаркие, а.. Нежные, чуткие и легкие. Они все равно причиняли больно, ро только физическую, моральную заглушил шум в голове. — Прости, я дурень.. Люблю тебя. Прости меня за все. За недоверие, за то что не дал объясниться, за то что позволил этому случиться, за всю ту боль. Не прощай меня если не можешь, ты не должен. Если хочешь, то отправляйся в Елизарово домой. Я больше не появлюсь в твоей жизни, обеспечу тебя всем нужным.. Но только живи, Федь.. Живи, черт возьми.. Басманов не перебивал, он впервые видел его таким. Обычно Иван в его глазах был твердым, грозным, сильным. Но он никогда не был при нем слабым. Федор не злился не мог, не когда перед ним царь чуть ли сам слезами не обливался от вины. — Дурак, мой дурак. Не нужно.. Я останусь с тобой при дворе, если ты, конечно, позволишь.. — Позволю.. Басманов прижался ближе, больно было, но не болело. Тепло и так хорошо на сердце было, теперь Ваня точно его. Его. И Федя его. Да, он простил. Всегда прощал и сейчас простит. Слезы лились по щекам, он не замечал.