Когда приметы уже не важны

Шелест песчаных деревьев над змеящимися ручейками в ущелье под пиком Цинъюнь, напоминающий сухие струи песка по выглаженному столетиями камню, возвещает о надвигающемся с густыми сумерками ветре. Этой ночью будет неспокойно, и потому местные старики спешат убрать мешки с мелким мусором и облетевшей пожухлой листвой, а молодёжь поскорее прячет свои поделки для украшений к празднику. Чжунли поднял голову к небу, что по-усталому тускло смотрит меж горных верхушек, и сделал глубокий вдох. Близится праздник Морских фонарей. Зима в этом году придёт поздно. Смельчаки решили воспользоваться такой возможностью, пока ещё продолжая поставки продуктов, мехов и металла в Сумеру и Мондштадт налегке, пока дороги не сковало гололедицей. Вереницу летних повозок Чжунли видел недавно на одной из своих обыденных прогулок в долине Тяньцю. По торговле, впрочем, затянувшаяся осень не ударила: привыкшие запасаться впрок граждане поддерживают спрос на долгосрочные заготовки, меховые изделия и изготовления, напитанные силой агата Агнидус. Стабильность – залог спокойствия. Сяо как-то спросил его однажды, испытывает ли Властелин камня хотя бы подобие гордости за то неуклонное следование прагматичности, что он сумел укоренить в менталитете жителей Ли Юэ в годы своего правления. На что Чжунли только покачал головой, безмятежно улыбнувшись, ведь поддержание такого быта – уже давно не заслуга отошедшего от дел Архонта. Он лишь может предаваться ностальгии, мирно наблюдая глазами простого смертного, который в одно прекрасное утро проснётся и не вспомнит о том, кем он был и что сделал. Якшу, похоже, такой ответ не слишком устроил, но они оба привыкли. Как луна белым диском отражается в чистой глади пруда, взросление отражается в смиренном оставлении попыток исправить непоправимое. Журавли захлопали крыльями, тревожно поднимаясь ввысь, стоит Чжунли приблизиться к плотам на берегу. Сквозняки в каменном лесу Хуагуан – самостоятельные древние жители, первые ловцы мыслей и страхов, зазывающие вглубь величественных скал и отгоняющие неготовых к испытаниям. Каждый камень в Ли Юэ – часть единого организма, буква в глубокой истории, подобно каждому кольцу ряби на воде, когда Чжунли неспеша толкает плот веслом. Заводи давно поредели: по-видимому, все лотосы местные собрали в сезон. Чжунли же на сей раз не поскупился, улыбнувшись своим мыслям, и, причалив к дальним тонким бережкам у оснований одиночных скал, любовно нарвал оставшиеся кое-где лотосы с уже набухшими перезревшими орехами и осевшими лепестками. Корешки таких лотосов придётся отжимать, но это никогда не стало бы проблемой. Чем ещё заняться на "пенсии", как не открытием в себе новых талантов? Лишь после сбора Чжунли продолжил свой путь, по привычке прислушиваясь к дыханию недвижимых великанов. Но как и все обычные люди он услышал лишь озорное завывание ветров и копошение гнездящихся вдалеке геовишапов. На подходе к горе Хулао Чжунли уже заметил раскинувшиеся ветви Древа подавления. Вместе со строгим шёпотом никогда не опадающих листьев в воздухе скрипят ветви, окаменевшие от слияния с силой камня. Темница, что он однажды возвёл для своего некогда самого близкого друга, теперь уже не могла ныне не вызвать у Чжунли глупую усмешку, ведь для надёжности запечатывания пришлось сделать этим деревом хвост Аждахи. Иронично, что за всей злостью и обидой за своё заточение Аждаха так и не высказал своего недовольства именно по этому поводу. Чжунли безошибочно нашёл спуск в грот меж россыпи невысоких золотых соцветий, с некоторым – почти прикипевшим в груди – волнением прижав к себе связку лотосов. Он уверенно устоял на ногах, когда земля вдруг задрожала, встречая его возвращение туда, где узник не особенно ему рад. Однако сегодня, к счастью, Аждаха готов его принять, ведь бывали встречи и более "буйные". Под сводом угрожающе скрипящих пластов земли огромный дракон на сей раз даже не соизволил встать. Чжунли известны причины, и от одной только мысли об этом в груди тянет затупившейся болью тоски, словно где-то вдалеке криво запела неправильно задетая струна гуциня. Сожалениям больше нет места, это Чжунли усвоил очень давно, ещё когда кисть из-под его руки вывела последнюю строку первого контракта, когда копьё из-под его руки заставило первую тварь из Бездны испустить оскверненный дух. Не выразил своё удивление Чжунли и тогда, когда, подойдя ближе, вдруг ощутил, как дрогнувший под ногами бугорок с гулким треском оторвался от земли, приподнимая участок подобно выдвижному механизму. Стоя на импровизированном отлогом плато, Чжунли оценивающе посмотрел вниз и закивал с важным видом. – На сей раз вышло более аккуратно. Громкое фырканье Аждахи раздалось предвестником грозы в большой пещере, и дракон неторопливо развернулся, чтобы улечься вровень с пригорком и лучше видеть своего гостя. Его приглушенное рычание клекочуще складывалось в звуки, звуки – в слоги, слоги – в слова, и постепенно его размеренный говор стал более узнаваемым. – У меня было слишком много времени для практики. – Я тоже рад тебя видеть. – Не обольщайся. И не нервируй меня. Чжунли тихо усмехнулся, присев на гладкий камень. Земля вокруг него поросла короткой светлой травой, и кое-где даже распустились крошечные золотые цветы – как те, что растут вокруг Древа. Колкую похвалу Чжунли прикусил на кончике языка, ведь с их последней встречи действительно прошло непозволительно много времени. Аждаха выдул ноздрями тёплый воздух в скептичной насмешке, вскинув хвостик Чжунли и заставив его сощуриться. – Это что, лотосы? – В тишине загустело ощутимое осуждение, когда Чжунли согласно кивнул и протянул ему связку, показывая поближе, – ты серьёзно? – Не приходить же мне, в конце концов, с пустыми руками. – Лукаво хмыкнув, Чжунли принялся перебирать стебли и выковыривать семена из орехов. – Собрал их по пути через Хуагуан. – Я догадался. Слышу запах журавлиного помёта. – Утробно всхохотнув, когда Чжунли поморщился, Аждаха протяжно выдохнул, расслабляясь и оседая всем грузным телом. – Тебе настолько наскучила светская жизнь, что ты добираешься сюда такими кручеными путями? – Вполне полезный способ разнообразить эту жизнь, не завидуй. – Эти колени не вечные. Сгинешь так где-нибудь под Аоцзан с больной спиной, вот тогда я посмеюсь так, что будет слышно аж в дыре Двалина. Набрав горсть семян, Чжунли сначала перетёр их между двумя плоскими камнями и только затем съел, показательно наслаждаясь горечью, что заставило Аждаху снова выразительно фыркнуть. – О, мне приятна твоя забота. Но не переживай, есть кому позаботиться обо мне. – А-а, этот мальчишка... – Сипло протянув с каким-то мягким радушным тоном, Аждаха ненадолго замолчал. – Достойный последователь своего Властелина. – В этом я с тобой согласен. – Почти беззаботно отозвался Чжунли, всковырнув камнем полость одного ореха, чтобы испить сок как из чашки. – Такой же упрямый и несгибаемый, – ехидно добавил Аждаха, едва не заставив Чжунли поперхнуться. – И не поспоришь. – Губы Чжунли тронула кроткая улыбка. – Я знаю, что он навещает тебя почаще, чем я. – Хотя никто из вас не обязан. – А ты, знаешь ли, тоже до неприличия упрямый и несгибаемый. В ответ ему пещера наполнилась глухим и сердитым, но ленивым рычанием. Чжунли и Аждаха проговорили ещё много часов. О положении в гавани, о выгоде торговых соглашений с Фонтейном, о перспективах оформления членства в гильдии Порт-Ормоса, о переменившихся с годами маршрутах миграции птиц, о разветвляющихся потоках артерий земли, о делах в бюро, о визитах Путешественника и его маленькой подруги. Вспомнили о славе давно минувших дней, о том, насколько иначе раньше писалась история и как они порой тоскуют по чувству незыблемого превосходства силы и авторитета, чувству, с которым они смотрели на то, как копья Моракса стали лесом Гуюнь и как мора уравновесила жизнь людей. Обо многом Аждаха позабыл намного раньше Чжунли, а потому, слушая напоминания, Аждаха недоверчиво фырчал и встряхивал камни, не соглашаясь с теми или иными "байками", что заставляло Чжунли смеяться и даже спорить, попутно замахиваясь пустыми стеблями лотосов. Непередаваемо легко стало на душе Чжунли, будто за эти часы пролетела вся зима и неминуемо обернулась весной на сердце. Этим чувством невозможно обмануться в его возрасте, но то, как приятно захватывает дух от ностальгии по былому союзу, селит в груди Чжунли вместе с облегчением и тяжесть, с которой не сравнился бы вес всего материка Тейвата. Тяжелее ли расставаться с Аждахой после таких встреч или тяжелее расставаться со своим прошлым, Чжунли сказать наверняка не мог. Но рано или поздно он расстанется с прошлым, в котором Аждаха останется лишь померкшим воспоминанием вместе с этими беседами и тонкими колючими шутками. – Лотосы, значит... – Устало заключил Аждаха, вновь уложив голову. – Признаюсь, я подумал об этом уже значительно позже. – Дарение белых лотосов означает пожелание долгой здоровой жизни, что в случае с Аждахой получилось несколько... нетактично. Это не было уколом вины для Чжунли, но сам бы он расценил такой жест как неуважение к непростому решению Аждахи и к их союзу. – И кто из нас старый, ха. – ...Я заберу их, Аждаха. – Оставь здесь полые орехи. Они приятно пахнут, а тебе уже не пригодятся. – Я могу принести отвар из листьев. – Спустившись с пригорка, Чжунли ощутил в себе гложущее изнутри нежелание возвращаться в гавань. Ловушка, которая поджидает его в этой пещере каждый раз. – Запах будет более стойким и насыщенным. Аждаха молчал очень долго. Поднявшись, он будто по неосторожности, не обратив внимание снёс плечом пригорок и прошёл вслед за Чжунли к небольшому лазу, выводящему наружу. – Больше не возвращайся, Моракс. Подобно раздавленному муравейнику позади обвалился пригорок с выстроенной шутки ради башенкой из камней, и Чжунли сдержал шумный вздох, в очередной раз примеряя на сердце каменную броню. – Моракс больше не вернётся, Аждаха. "Как однажды не вернусь и я", не добавил вслух Чжунли лишь потому, что Аждаха и так знает это. Такие встречи опасны, и Чжунли не нужно напоминать себе о том, что Аждаха в любой момент может повести себя непредсказуемо. Как и не нужно напоминать Аждахе о том, что этот диалог завершает их встречи уже не в первый раз. История, которой они так дорожили, не имеет конца, ведь они даже не имеют возможности попрощаться друг с другом как положено, но а с другой стороны, раз уж для них не существует конца... Чжунли только мягко улыбается напоследок, оставив бережно сложенные стебли и орехи лотоса. Протянув руки, он осторожно вложил за рог Аждахи связку лотосовых цветов, тихо пожелав спокойного сна, и вышел из грота с пустотой в груди, из которой откачали весь воздух, – непомерно, страшно тяжёлой, но до обидного неосязаемой, будто её нет вовсе. Пасмурное утро нашло Чжунли одиноко бредущим в гавань через гробницы и прижимающим к себе лотосы.