Цвет в имени твоём

      Кафе на улице Бюффон имело дурную репутацию среди французских эстетов. Говорили, что там отвратительный кофе, слишком дорогие пирожные и вечно сквозит из приоткрытой двери. Но главное достоинство этой забегаловки заключалось в том, что оттуда открывался безупречный вид на панорамные стеклянные двери кинотеатра «Le Gamaar».       Ганс Ланда сидел за столиком у окна уже полчаса, лениво помешивая ложечкой густую чёрную жижу, которую официант осмелился назвать «эспрессо».       Его внимание было приковано к зданию напротив.       Шошанна Дрейфус, скрывающаяся под именем Эммануэль Мимьё, вышла на порог, чтобы смести пыль со ступеней. Она была прекрасна в своей суровой, сосредоточенной неприступности. Ланда наблюдал за ней уже неделю. Его забавляло, как ловко она уворачивается от комплиментов немецких офицеров, как вежливо, но холодно принимает билеты от тех, кто осмеливается подойти ближе и заговорить.       Вкус у неё был. Это Ланда ценил больше всего.       Он слегка сощурился, когда у кинотеатра появился мальчишка с букетом. Парнишка в синем пальто и белом картузе уверенно направился к дверям и остановился ровно перед владелицей «Le Gamaar». Снял фуражку, поклонился, очаровательно улыбнулся, вручая шелестящие вычурной бумагой розы — тринадцать кроваво-алых бутонов. Явно принялся флиртовать, осыпая комплиментами растрёпанное создание в старой зелёной кофте, подпоясанной ремнем выше заляпанных белилами брюк. Шошанна смеялась и отвечала.       Ланда машинально забарабанил пальцами по столу и отпил немного кофе, моментально скривившись — и когда он успел положить туда четыре ложки сахара?       Курьер, наконец, попрощался и ушёл, напоследок помахав Шошанне, переходя на другую сторону улицы. Стоило ему исчезнуть, ванильная улыбка сползла с ее лица. Владелица кинотеатра убедилась, что юноша скрылся за поворотом, а после скривила такое недовольное лицо, что Ланда невольно фыркнул в поднесенную ко рту чашку, пустив кофейные потёки по стенкам из тончайшего фарфора, пачкая легкомысленную клетчатую скатерть бурыми каплями. Шошанна окинула улицу взглядом, вернулась к перекрёстку, на котором свернул за угол посыльный, и со злостью швырнула букет в урну, как в вазу, а после ушла, напоследок грохнув дверью кинотеатра так, что задрожали стёкла. Несколько лепестков печально спланировали на землю и разлетелись по мостовой, отчего урна приняла вид смертельно раненной и истекающей кровью.       Ланда сделал глоток холодной жижи и достал из внутреннего кармана кителя небольшой блокнот в кожаной обложке. Открыл на пустой странице, вывел, отступив строку, — «Розы». И одной ровной линией перечеркнул написанное.       Не розы.       В задумчивости обводя написанное, он зацепил чернила и с усмешкой уставился на перепачканный синим палец. Разочарования не было, он чувствовал удовлетворение. Не могло же всё быть так просто. Фройлян Дрейфус отнюдь не пальцем делана. И это радовало.

***

      Следующие три недели для почтовой службы Парижа стали неожиданно хлопотными, а для флористов на Елисейских Полях — невероятно прибыльными.       Через три дня, тщательно пересмотрев символику, он остановился на лилиях.       Ганс любил лилии. В них была какая-то аристократическая смертность, белизна, которая подходила к его мундиру и к его представлениям о красоте. Никакой страсти, только эстетика. Курьеру — новому, он сделал особый упор на том, чтоб предыдущего на его заказы больше не отправляли — был дан строгий приказ: вручить лично в руки, сопроводить коротким поклоном и удалиться.       Он специально пришел пораньше, чтобы занять свой пост в кафе. На этот раз он предусмотрительно выбрал столик чуть дальше, чтобы не быть замеченным. И с интересом принялся ждать начала представления.       Шошанна в тот вечер была в плохом настроении. Фриц снова крутился рядом, власти намекнули на повышение платежей за коммунальные услуги, и потому, увидев на пороге рабочего кабинета курьера, она почувствовала не трепет, а злость.       Он успел заказать кофе и даже немного заскучал, разглядывая закрывшуюся после ухода посыльного дверь. Ничего не происходило. И это расстраивало. От скуки Ланда высунулся из-под полосатого навеса и принялся рассматривать приоткрытое круглое окно на третьем этаже, несомненно, принадлежащее хозяйке кинотеатра. Бордовые тяжелые шторы чинно, как трансатлантические лайнеры, слабо покачивались на ветру. Хороший цвет, да и текстура. Издалека не разглядеть, конечно, но по виду можно было бы предположить, что это плюш. Или бархат?       Ганс прищурился, пытаясь рассмотреть, есть ли на шторах хоть какой-то узор, когда тяжелые портьеры взметнулись, и на тротуар, едва не угодив в проходившего офицера вермахта, вылетели лилии. Вместе с вазой.       Осколки хрусталя весело брызнули по брусчатке. Офицер внизу выругался, задрав голову, но, увидев задернутые шторы, предпочел ускорить шаг.       — И не лилии, — констатировал Ланда, носком сапога отгребая от своего столика хрустальные крошки, и задумчиво постучал ручкой по столу.       Он вывел в новой строке «Лилии». Перечеркнул. Задумался. В блокноте, исписанном аккуратным, каллиграфическим почерком, теперь появился новый раздел. Мысленно он даже озаглавил его: «Цветы, которые не нравятся мадемуазель Дрейфус».       Это начинало забавлять. Но где-то глубоко, там, куда он сам себе не позволял заглядывать, забава эта отдавала лёгким, неприятным зудом. Он привык получать желаемое. Желаемое же, судя по всему, имело собственное мнение на этот счёт.

***

      Эустомы были третьими. Нежные, как акварель, с кремовыми и сиреневыми лепестками, они казались воплощением утонченности, на которую, как он полагал, Шошанна могла бы откликнуться. Наблюдая за тем, как курьер вносит коробку внутрь, он уже предвкушал момент, когда эта строптивая девчонка сменит гнев на милость.       Он ошибся.       Окно снова распахнулось. На этот раз без спешки, почти демонстративно. Тонкие бледные руки извлекли из коробки изящные стебли. Шошанна вытянула руки как можно дальше и пристально окинула цветы внимательными взглядом.       Эустомы полетели вниз.       Веточки жалобно хрустнули, где-то в вышине раздался хлопок захлопнувшегося окна и на улице стало тихо. Ланда медленно выдохнул, глядя, как прохожие обходят растерзанные цветы стороной. Он вышел из кафе, пересёк улицу и, под аккомпанемент удивленных взглядов, остановился у кучки нежных бутонов, разбившихся о мостовую.       Тоже мимо.       Его жалованье, надо сказать, было весьма щедрым, но способ его траты пока не приносил должного удовольствия, что было непривычно и оттого вдвойне раздражающе. Адъютанты косились, цветочница в Пасси уже знала его в лицо и кланялась, стоило только показаться на пороге.       Раздражал, к слову, не процесс — он любил сложные задачи. Раздражала собственная несообразительность.

***

      С тех пор блокнот начал жить своей жизнью.       Альстромерии, похожие на пестрых бабочек, отправились в помойное ведро. Астры — на помойку. Гвоздики она даже не взяла в руки — велела мальчишке-посыльному забрать их обратно, и тот, растерянный, так и стоял с букетом, пока Ланда не махнул ему рукой: уходи.       Герберы, слишком яркие и кукольные, рассмешили его своей наивной радостью, когда он увидел, как Шошанна отдала их первому попавшемуся прохожему, даже не взглянув.       Ирисы, изящные и холодные, пролежали в луже до вечера, пока их не смыло дождём в сточную канаву.       Каллы, торжественные и спокойные, как раз для такой женщины, были оставлены умирать на ступеньках.       Тюльпаны, гипсофилы, даже экзотические стрелиции, за которыми он посылал в оранжереи на другой конец города, — все они встречали одну и ту же участь. Холодный взгляд, решительное движение, и мусорный бак торжествовал победу.       Блокнот Ланды превратился в поминальный список цветочной флоры Европы. С каждой новой пометкой полковник становился всё мрачнее. Количество истраченных марок давно перевалило за разумные пределы. Он чувствовал себя садовником, который пытается вырастить розу в пустыне, или дипломатом, который не может найти нужный язык.       Хризантемы, последняя на сегодня попытка, разлетелись по мостовой под ливнем. Ланда смотрел, как вода кружит жёлтые лепестки в водостоке, и хмурился.       «Упрямая, чёрт возьми, девчонка», — подумал он, вырисовывая на полях стебелёк ландыша. — «Что же тебе нужно?»       

***

      — …и таким образом, партизанские ячейки в районе Арденн практически ликвидированы, — монотонно бубнил лейтенант, водя указкой по карте.       В штабе было душно.       Ланда сидел, скучающе подперев кулаком острую скулу, и тупо смотрел в окно. Перед ним лежала папка с докладом о положении на Восточном фронте, но мысли его были далеко от комнаты для совещаний. В голове шуршала одна и та же пластинка: «Что же, что же, что же…». Он перебрал всё, что смог найти в оранжереях Парижа. Может, она просто ненавидит цветы?       — …а на восточном фронте, — продолжал лейтенант, переходя к следующему разделу, — Советы, несмотря на погодные условия, усиливают мобилизацию. В том числе среди молодежи. Аналог нашего гитлерюгенда, так называемые пионеры, вовсю подключаются к подрывной деятельности. Подготовка диверсионных групп с их участием зафиксирована в тылу…       Ланда застыл. Лейтенант говорил что-то ещё про железные дороги и линии связи, но полковник его уже не слышал.       Точно.       Как же просто. Как же чертовски гениально просто.       — Вальтер, — голос Ланды, прозвучавший среди тишины кабинета, заставил всех вздрогнуть. — Повтори, что ты сейчас сказал?       Вальтер запнулся, испуганно перелистывая бумаги. Господин полковник никогда не прерывал доклады. Тем более ради тактической сводки.       — Я… господин полковник, я сказал, что советские пионеры, несмотря на свой юный возраст, представляют собой…       — Достаточно, — Ланда подался вперед, и глаза его, секунду назад пустые, вспыхнули охотничьим блеском. Он поднялся из-за стола, и остальные, подчиняясь негласному приказу, тоже вскочили. Лицо полковника озарила широкая, искренняя улыбка, от которой по коже каждого присутствующего невольно прошёлся холодок. — Всем спасибо. Все свободны.       Он уже накидывал плащ, не глядя попадая в рукава.       — Господин полковник, но мы же ещё… — робко начал кто-то из штабных.       — Мне пора! — Ланда почти пропел эти слова, сияя как Железный крест на его шее. — Продолжим завтра. Auf Wiedersehen, господа!       Он схватил фуражку со стола, даже не надев её как следует, и первым вылетел из кабинета, оставив после себя растерянную тишину и недоуменные взгляды. Куда это понесло полковника СС посреди серьёзного совещания? Что могло быть важнее вестей с фронтов?

***

      Вечером Париж утопал в сиреневых сумерках. Шошанна пересчитывала кассу и чувствовала привычную тяжесть в спине. День прошел спокойно, и она, уставшая после смены, собиралась закрывать кинотеатр, когда в дверь робко постучали. Она уже привыкла к этому наваждению — к странным, роскошным цветам, которые преследовали её уже месяц. Она приготовила привычную отповедь и злое слово, но, открыв дверь, замерла.       Перед ней стоял мальчонка, державший не корзину и не вычурную коробку, а просто… охапку.       Пионы.       Огромные, нежно-розовые, почти белые. Тяжелые, невообразимо пышные, словно каждый цветок был маленькой, взорвавшейся звездой. Они пахли сладко и свежо, медовым летом, которое никак не вязалось с серостью оккупированного города. Цветы выглядели такими неуклюжими, такими домашними, что у Шошанны перехватило дыхание. Они пахли детством, чем-то забытым и невозвратным. Не дорогим парфюмом, не траурной лилией, а просто — садом. Жизнью. Перевязаны они были простой белой лентой, без единой нахальной визитки.       Сердце забилось где-то в горле. Она огляделась по сторонам. Улица была пуста. Только зажглись фонари, отбрасывая длинные тени. Инстинкт кричал ей: «Выброси! Как и прошлые!». Но Шошанна протянула руку и взяла пионы. Она уткнулась в них носом, вдыхая этот пьянящий, слегка приторный аромат, и, сама не веря себе, улыбнулась. Робко, краешками губ. Рука не поднялась выбросить их. Они были такими… нелепыми. Она не могла. Это было бы предательством по отношению к той маленькой девочке, которая когда-то любила такие же цветы у дома в Нанси.       Она воровато, чувствуя себя преступницей, оглянулась по сторонам еще раз, и, обнимая букет, закрыла дверь.

***

      В кафе напротив Ганс Ланда, забыв о приличиях, стоял у самого окна, отодвинув край шторы. В его идеально уложенных волосах запутались мелкие веточки и листья, на кителе белели прилипшие лепестки — он провёл последний час, собственноручно составляя букет. Ланда снял с плеча нежный лепесток и, глядя на закрывшуюся дверь, довольно кивнул.       Он нашёл то, что искал, в маленьком саду при ботанической лаборатории на окраине. Чтобы достать именно эти пионы, пришлось объехать полгорода, выторговать их у старого садовника, который категорически отказывался продавать «такое великолепие» немцам, а потом лично выбирать каждый стебель, сидя на корточках в теплице.       Когда дверь кинотеатра захлопнулась, унося с собой его пионы, он издал тихий, едва слышный вздох облегчения. Отряхнул волосы, счистил листья с кителя, отряхнул брюки от земли и, наконец, позволил себе широкую, почти мальчишескую улыбку.       — Ну наконец-то, — прошептал он одними губами, возвращаясь за свой столик.       Кофе давно остыл, но сейчас это не имело никакого значения. Он взял ручку, открыл блокнот на последней странице, где красовалась его ботаническая эпопея неудач, и вывел всего одно слово, обведя его в жирный, победный круг:       Пионы.       А ниже, чуть помельче, добавил:       «Имя твоё — лето. А значит, никаких роз, никаких лилий, никакой пошлости. Только цвет, который помнит твоё детство».       Он закрыл блокнот, подозвал официанта и заказал бутылку шампанского. Война могла подождать. Сегодня вечером он одержал маленькую, но совершенно особую, ценнейшую победу.