Катькин садик

Суббота

      Я совершенно не боюсь сказать, что повидал в этой жизни всё, и никакое злачное место меня не удивит. И этот ваш на все лады расхваленный клуб — такой же, как и все. Да и я, если быть совсем честным, такой же, как и все в этом клубе. Потрёпанные жизнью люди, пытающиеся выжать из неё чуть больше.       Пир во время чумы. Оргия во время войны. Лишь бы забыть, кто мы на самом деле: песчинки во вселенной. Ничего не было до нас, и ничего не останется после…       Я стараюсь принимать свой возраст, хоть это и больно, но многие вокруг меня в очевидном отрицании. Вот, например, немец, такой же толстый, как и я, сидит рядом на баре. Одежды на нём нет, и я вижу, как болтается под сиденьем его обвисшая мошонка. Я же походил голым на людях предостаточно, и теперь стараюсь не мозолить глаза своими телесами без особых просьб. Сюда пришёл в брюках с подтяжками, рубашку оставил в раздевалке. Ничего более подходящего для местного дресс-кода в своём чемодане не нашёл, а на магазины было жалко времени. Меня таки впустили.       Немец смотрит на меня вполне дружелюбно, но его интенций я не понимаю, и вежливо улыбаюсь, приподняв свой стакан с минералкой в безмолвном тосте. Я вообще хотел расслабиться после тяжёлой недели переговоров о слиянии с одной местной логистической фирмой. Но так хорошо, как в прошлую субботу в Утрехте, мне здесь явно не будет. Снова воспоминания уносят меня в этот уголок любви. И снова я борюсь с завистью.       Пойду-ка лучше отсюда. Всё равно нет смысла оставаться. Допиваю минералку, встаю, стараясь не впечататься в немца, и пересекаю зал по направлению к выходу. Вдруг боковым зрением замечаю, что что-то не так.       Что именно, я понимаю не сразу. Смотрю в ту сторону, вижу шумную компанию разной степени раздетости. Кто-то танцует, кто-то разговаривает, кто-то кому сосёт, и лишь один посреди этого всего сидит, сжавшись на стульчике, совершенно голый, смотрит в одну точку и губами шевелит, как рыба. Я пробираюсь сквозь танцующих и встаю перед ним.       Он худосочный, вроде бы пониже меня, и мой ровесник. В ошейнике, руки в кожаных наручниках лежат на коленях. Соски оттянуты вниз тяжелыми кольцами. Ему явно плохо. Сердце? Наркотики? Даже не знаю, как спросить. Английский у меня слабоват, немецкого вообще не знаю. На французском он вряд ли говорит, но пытаюсь. Са ва, мон ами?       Он на меня даже не смотрит. На английском тоже без результата. Вдруг замечаю часть татуировки на его животе: несколько строчек, разным шрифтом, все, кроме верхней перечёркнуты, но на нижней чистым русским виднеется «Собственность Ма…», а дальше я не вижу.       — Эй, приятель, ты по-русски говоришь? — спрашиваю, положив руку на плечо.       Он тут же прекращает шевелить губами и переводит взгляд на меня.       — С тобой всё хорошо? — пытаюсь снова. — У тебя болит что-нибудь?       Его взгляд снова уплывает куда-то.       — Не знаю… — говорит он так тихо, что приходится читать по губам.       Присматриваюсь к глазам. Они светлые, поэтому сразу вижу, что зрачки в порядке. Сам он не скручивается, за грудь не хватается. Нос не покрасневший, руки чистые. Начинаю понимать.       — Твой верхний где? Или верхняя.       — Больше нет…       — В смысле, «нет»?       — Я больше не его.       — Давно?       — Нет…       — Так, подожди.       У девушки, что стоит рядом, спрашиваю на своём ломаном английском, видела ли она, с кем был этот мужчина. Она лишь пожимает плечами. Снова наклоняюсь к нему.       — Я правильно тебя понял? Твой верхний расторг с тобой договор?       — Да.       — Прямо здесь? Сейчас?       — Да.       Он, кажется, дрожит. Я проверяю его наручники. Они соединены между собой простым крючком. Я разъединяю их, руки безвольно падают вдоль тела, и я тут же вижу, что его член зажат в плоской клетке.       — Ключ есть? — спрашиваю, показывая на него.       Он качает головой.       Я пытаюсь прочесть надписи на его животе. В каждой строчке непонятное немецкое слово и что-то вроде имени и титула. В последней, незачёркнутой, различаю: Herr Kommandant.       Снова обращаюсь к девушке, спрашиваю, знает ли она, кто такой Коммандант. Она качает головой, спрашивает у своих друзей. Они тоже не в курсе, но они и не выглядят, как регулярные посетители. Скорее, туристы, которые зашли поглазеть. Нужно спросить у завсегдатаев или сотрудников. У бармена, например, но до него несколько метров, а я не хочу оставлять этого дропнутого мужика одного. Проблема в том, что я ему никто. Встаю на колено, чтобы быть с ним на уровне глаз.       — Тебя как зовут, приятель?       Он смотрит вроде бы и на меня, но глаза расфокусированы.       — Эдуард…       — Хорошо, Эдуард. Я — Алекс. Я хочу тебе помочь. Твой верхний — бывший верхний — это Коммандант?       — Да…       — Хорошо. Ключ от вот этого, — снова показываю на клетку, — у него?       — Да…       — А твои вещи? От локера ключ тоже у него?       Он еле заметно пожимает плечами.       — Пойдём поищем его, чтобы отдал тебе ключ. Можно взять тебя за руку?       Кивает.       Я беру его ладонь, и он, чуть помедлив, встаёт и следует за мной. Подходим к бару. Спрашиваю, кто такой Коммандант, и где его найти, но бармен, похоже, английским владеет только на уровне меню и цифр.       Вдруг слышу:       — Коммандант пошёл в задний зал, я видел.       Поворачиваюсь, а это тот немец с обвисшими яйцами.       — Отвратительный тип, — продолжает он.       — Как он выглядит?       — Крупный, бритая голова, борода козлиная. Майка у него такая… — изображает пальцами решётку.       — Спасибо, друг, — говорю ему, и обращаюсь к бармену, — ещё одну для него.       Достаю купюру и кладу на стол.       Вялую ладонь Эдуарда сжимаю чуть крепче и тяну его за собой в задний зал. Комманданта узнаю сразу. Он, бугай лет сорока, в сетчатой майке, сидит, развалившись на кожаном диване, а перед ним на коленях мужик, пошире меня, но молодой.       — Эй, ты! — наклонившись над диваном, кричу по-английски этому лысому мудаку сквозь музыку и показываю на член Эдуарда. — Где ключ?       — А что, — с усмешкой говорит он, — хочешь себе забрать? Забирай, оно теперь ничьё.       — Ключ где?! — повторяю уже грубо и хватаю его лямку майки, выкрутив её.       Он пугается и отмахивается от меня.       — Не переживай так, дед, я не животное. В локере у него ключ.       — А ключ от локера?       — У него. На руке проверь.       Я проверяю: силиконовый браслет с ключом действительно забился под кожаный наручник.       — Аршлох! — бросаю Комманданту единственное немецкое ругательство, которым владею, и увожу Эдуарда в раздевалку.       Локер находим быстро, ключ от клетки тоже. Он пытается попасть им в замок, но руки дрожат.       — Помочь?       Он молча кивает. Я осторожно снимаю с него клетку, освобождённый член распрямляется. Я замечаю дырки от проколов и раздражение на коже. Помогаю с наручниками. Он начинает натягивать на себя трусы, и я вижу, что у него сзади пробка.       — Может, пробку вытащишь? Сходи в туалет, я подожду.       Он лишь качает головой.       Когда он одет, я вывожу его на улицу. Он пошатывается. Ему бы чаю сладкого не помешало. Можно до дома довести, он там сам выпьет, но не хочу сажать его к себе в машину в таком состоянии.       Довожу до ближайшей донерной.       — У тебя аллергий нет? — спрашиваю. Он мотает головой. — А диабета?       — Нет.       Прошу у турка за прилавком стакан чая и порцию донера с овощами. Белок сейчас тоже не помешает. Эдуард выглядит совсем ослабшим.       Садимся за стол, и я кладу еду перед ним.       — Я теперь твой? — вдруг спрашивает он.       — Нет, — говорю ему, — ты свой. Я просто друг. Хочу помочь. Ешь давай, и пей. Потом я тебя домой отвезу. Ты где живёшь?       Он называет что-то, не то район, не то улицу.       — Один живёшь?       — Да, — отвечает он уже чуть уверенней и отпивает из стакана. Но он всё ещё не совсем здесь.       В ярком свете забегаловки я, наконец, могу нормально рассмотреть его. Глаза у него зелёные, но не совсем, ближе к янтарю, а ресницы светлые, длинные. Он чисто выбрит, что хороший знак. И торчащие в разные стороны тёмно-русые волосы все вроде на месте, в отличие от моих, и даже наполовину ещё не успели поседеть. Зато под глазами тёмные круги, а губы бледные.       — Ты в Германии давно? — пытаюсь поддержать нормальный разговор.       — Семь лет.       — И чем занимаешься?       Он задумывается. Спрашиваю по-другому.       — Работаешь где-нибудь?       — Уже нет.       — Пенсия?       — Меня уволили.       — Почему?       — Опаздывал. Не приходил.       — Почему?       — По приказу.       — Комманданта?       — Да.       — Серьёзно? Ты у него был в полном подчинении?       — Да.       — А работал где?       — В научном институте.       — По какой специальности?       — Физика.       — Преподавал?       — Нет… Тут не преподавал. Только исследования.       Надо было всё-таки вмазать этому Комманданту.       — И давно вы с этим…       — Шесть месяцев.       — С проживанием?       — Нет.       Это даже без проживания он до такого его довёл? Да уж, мудак.       Эдуард допивает чай, но на еду смотрит неуверенно.       — Нет аппетита?       Он молчит.       — Давай тогда возьмём с собой. Проголодаешься — поешь. Хорошо?       Он невнятно кивает.       — Я отвезу тебя домой. На машине. Ты сядешь со мной в машину?       Он снова кивает, и от этой безропотности мне жутковато.       В машине протягиваю ему телефон.       — Напиши адрес.       Он набирает что-то, и по карте выходит, что это недалеко от квартиры, в которой я остановился на эти две недели.       Едем сначала в полной тишине.       — Может, ты не любишь донер? — нарушаю её. — А я тебе навязываю. Что ты любишь есть, Эдуард?       — Не знаю.       — Совсем?       Молчит.       — Хорошо. Когда ты в последний раз ел что-нибудь очень вкусное?       — Не помню.       — Постарайся.       Он прикрывает глаза.       — В прошлом году.       — Так, хорошо. И что это было?       — Мусака.       — Сам готовил? Или кто-то?       — В ресторане.       — Ресторан в честь чего-то, или просто пошёл?       — День рождения коллеги.       — А как назывался ресторан?       Он произносит что-то с таверной в названии.       — Очень хорошо. Было вкусно?       — Да.       Он всё ещё говорит монотонно и тихо. Еда, похоже, его не вдохновляет.       Я предлагаю проводить его до дома. Хочу удостовериться, что оставляю его в знакомой обстановке.       В квартире темно и душно. Эдуард включает свет, и сквозь дверь в комнату моему взору открывается лес дилдаков один другого больше, камера на штативе и смятая постель, которую, судя по пятнам, давно не меняли.       Я не задаю вопросов. Мне сейчас не о жизни его надо узнать, а удостовериться, что он на пути к нормальному состоянию.       — Окей, Эдуард. Я думаю, тебе сейчас тёплый душ не помешает.       Он напрягается. Я иду искать ванную. По пути вижу кухню с горой грязной посуды в раковине. В ванной тоже грязно. Душ — только шланг без лейки, которая валяется открученная на полу. На раковине — упаковка «Трувады».       Любой другой подумал бы, что это обитель наркомана или алкоголика, но я знаю, что следов ни того, ни другого я не заметил. Но я видел раньше похожие дома, и похожую пустоту в глазах. Это то, чего я пытался не допустить всю свою жизнь.       Надо по-другому. Беру его таблетки с раковины и выхожу к нему. Он всё ещё растерянно стоит посреди горы хуёв.       — Так, — включаю режим Мистера Икс, — поехали ко мне.       — К тебе?       — Ты же спрашивал, мой ли ты теперь. Значит, будешь моим.       Эдуард покорно кивает.       — Как мне вас называть?       Вздыхаю.       — Мой господин.       — Спасибо, мой господин.       Я роюсь в его шкафах в поисках чистых сменных вещей, пока он продолжает безмолвно стоять рядом.       В машине показываю ему таблетки.       — Это потому что у тебя есть, или чтобы не было?       — Чтобы не было, мой господин.       — Понял. Принимаешь регулярно?       — Да, мой господин.       — Проверяешься тоже регулярно?       — Да, мой господин.       Как же раздражает-то. Но придётся потерпеть.       Добираемся до квартиры, которую моя незаменимая Бернадетт арендовала для меня на эти две недели переговоров. Здесь тихо и чисто, и есть всё, что нужно для комфортной жизни. А главное — две спальни.       — Теперь в душ, — говорю ему уже с порога и веду в ванную.       Здесь просторная душевая кабина: мне такое важно в поездках. Я раздеваю его, отправляю туда, и забираюсь вместе с ним.       — Пробку сам вытащишь?       — Да, мой господин, — еле слышно говорит он и принимается её выковыривать. Но он, кажется, слишком слаб, а пробка могла сидеть в нём долго.       — Повернись и обопрись на стену, — прошу его, и он послушно выполняет.       Его зад, внутренняя часть бёдер и промежность покрыты круглыми ожогами. Некоторые — совсем свежие. Три маленьких нежных родинки на левой ягодице посреди этого всего безобразия словно заблудились и не понимают, что происходит.       Я поддеваю пробку и, осторожно расшатывая её, вытягиваю и бросаю на пол кабинки. За ней вываливается пролапс, а из него течёт жижа, которая, судя по виду, состоит из мочи и жидкого кала.       — Не смотри вниз, — говорю ему и включаю воду.       Грязь исчезает в стоке.       — Повернись.       Он разворачивается ко мне лицом, и я касаюсь колец на груди.       — Давай я сниму.       — Да, мой господин.       Вытаскиваю их и откладываю на раковину. Дыры не закрываются. Я выдавливаю себе на руку геля для душа и принимаюсь намыливать Эдуарда с головы до ног. Он всё же совсем тощий. Рёбра торчат. Кожа на груди и ягодицах дряблая, мошонка растянута, крайняя плоть тоже. Всюду шрамы, на запястьях и щиколотках натёртости. Волосы удалены, похоже, лазером. Татуировка состоит из восьми строк. Единственная, которую я понимаю, самая нижняя. Какой-то Маэстро Гарфилд. Остальные уже на немецком, в каждой имя или псевдоним, и, наверное, то, чем Эдуард был для каждого из хозяев.       Пока я намыливаю его, вижу, что по ногам продолжает стекать кал.       — Ты можешь ходить без пробки?       — Если так захочет мой господин.       — Нет. Скажи, если ты не вставишь пробку, ты будешь подтекать?       — Если мой господин так предпочитает.       — А если нет?       — Я очищу себя полностью.       Он тянется к выключателю душа, но, не обнаружив шланга, смотрит туда растерянно. Вода льётся только из-под потолка.       — Ты когда чистился в последний раз?       — Сегодня утром, — напуганно говорит он.       — А до этого?       — Вчера вечером.       — А до этого?       — Вчера утром.       Едрить твою мать. Теперь понятно, почему он боится есть.       Домываю его, вытираю, даю ему чистые трусы и маленькое полотенце, подложить внутрь. Усаживаю его, всё ещё слишком послушного, в кресло, подстелив туда на всякий случай ещё одно полотенце, и заворачиваю его в одеяло. Даю стакан воды, который он жадно опустошает. Беру за лицо обеими руками и говорю, глядя в глаза.       — Жди меня здесь. Я скоро приду.       — Хорошо, мой господин.       Спустя полчаса я возвращаюсь с уловом из круглосуточной аптеки: памперсы для взрослых, укрепляющее, пробиотики, успокаивающая анальная мазь. Взял ещё крем для упругости кожи.       Уже у входа слышу шум из ванной. Захожу туда, а он сидит на полу под этим дождём, голый, у него в руках полотенце и одеяло, которые он нервно трёт.       — Что случилось?       Он отодвигается от меня подальше, смотрит в пол.       — Простите меня, мой господин, я испачкал ваше имущество. Но я всё отстираю, я уже почти отстирал.       На полотенце и одеяле небольшие пятна. Иду в комнату: кресло чистое. Ничего страшного.       — Всё в порядке, — говорю ему, забираю у него мокрые вещи и откладываю их в сторону.       Ещё раз обмываю его, вытираю, и надеваю на него памперс. Он дрожит всё это время. Уж не знаю, от холода ли, или от страха. Привожу его во вторую спальню и укладываю в кровать. Сейчас нужно, чтобы он поскорее уснул.       В моём кошельке всегда лежит пара таблеток для подобных случаев. Достаю одну и даю ему со стаканом воды. Он смотрит на неё с колебанием.       — Это не наркотики, — говорю ему. — Просто успокоительное. Прими. Пожалуйста.       Уже нет сил разговаривать приказами. Неправильно это. Но он принимает и ложится.       — Хочешь, я лягу рядом?       — Как пожелаете, мой господин.       — Нет, Эдуард. Скажи мне, чего ты хочешь. Ты волен сказать «нет».       — Тогда… нет.       — Хорошо, — говорю ему и улыбаюсь в темноту.       Маленькая победа.

Воскресенье

      Я просыпаюсь в восемь. Эдуард ещё спит. Успокоительное работает. Я звоню Бернадетт с одной просьбой.       Она перезванивает через пару часов. Эта женщина, которая на четырёх языках может кого угодно уговорить на что угодно, и у которой всё схвачено по всему Евросоюзу, уже двадцать лет моя правая рука. В рабочих делах. Про другие мои интересы она в курсе, и даже видела моих подопечных, когда приносила бумаги мне домой, но её это не смущает. Она вскользь упоминала, что сама в юности увлекалась подобным, но в детали вдаваться не стала.       Я же тем временем проверяю вещи Эдуарда, нахожу документы и гуглю его имя. Он, оказывается, плодовитый учёный в области физики, чуть ли не кандидатом на нобелевку был несколько лет назад. Осознавать, что его карьера оборвалась из-за какого-то ублюдка с козлиной бородой, мне больно.       Он, наконец, выходит из комнаты. Смотрит вокруг, на меня, и хрипло шепчет что-то на немецком.       — Эдуард, — говорю ему, — меня зовут Алекс. Я нашёл тебя вчера в клубе в очень плохом состоянии, и был вынужден привезти к себе. Сядь, — стучу по стулу рядом.       Он присаживается на самый край.       — Я помню, — говорит он, не глядя на меня.       Я ставлю перед ним стакан воды и таблетки: его «Труваду», укрепляющее и пробиотик. Показываю этикетки. Он послушно всё глотает.       — Я бы тебя накормил, — извиняюсь я, — но прежде тебе нужен полный медосмотр, а его придётся делать на голодный желудок.       Он молчит.       — Сейчас ты сменишь то, что на тебе, оденешься, и мы поедем в Польшу.       — В Польшу? — он поднимает на меня глаза.       — Да.       Бернадетт проверила все варианты в двух часах езды отсюда, и единственное место, где его согласились принять в срочном порядке и анонимно, оказалось в небольшом польском городке на границе с Германией. За крупную сумму наличных его там полностью проверяют, даже делают колоноскопию. На татуировки глядят с явным осуждением, но лишних вопросов не задают. Только по делу, на смеси английского, русского и польского.       Ничего опасного для здоровья не находят, только гонорею и низкие показатели по витаминам и минералам. Пролапс, говорят, только хирургически можно убрать. Но у них такого специалиста нет, извиняются они. Дают рецепт на антибиотики, который я отовариваю в ближайшей аптеке, и тут же покупаю кучу витаминных добавок.       На обратном пути Эдуард засыпает, и просыпается уже на подъезде к дому.       — Вы теперь отпустите меня? — спрашивает он.       — Во-первых, «ты». Во-вторых, нет, ты поживёшь со мной несколько дней. У меня тут дела до пятницы.       — Мне нужно домой.       — А что дома?       — Стрим.       — Стрим?       — Мне надо зарабатывать.       — Ты рехнулся? Тебе лечиться надо.       — Но…       — Без «но». Никаких больше стримов.       Он не отвечает.       Я тоже молчу. Дома отвариваю для него белый рис и ставлю перед ним миску вместе с полным набором новых таблеток.       — Ешь, Эдуард.       И он беспрекословно ест.       Я ем пустой рис вместе с ним, чтобы ему не было одиноко, и думаю о том, что завтра мне нужно будет уйти на полдня, чтобы продолжить свои дела, уже с юристами. Он заскучает. Он и сейчас как будто скучает.       — Тебе нужно что-нибудь из дома? Одежда? Гигиенические принадлежности? Книги?       — Я могу сходить домой?       — Нет. Ты пока остаёшься здесь, а я схожу. Напиши, что тебе нужно. Из расчёта на неделю. Даю ему лист бумаги и ручку. Он просит бритву и крем для бритья, зубную пасту и щётку. Расчёску. Всё-таки человеческое там ещё осталось.       Добавляет список книг на английском и немецком. Названия записывает аккуратным почерком.       — Книги все на столе лежат. Кроме последней. Она на нижней полке слева от него, плашмя, — говорит он, отдавая мне лист. — Спасибо. За осмотр тоже. И за вчера.       Приезжаю в квартиру, снова задыхаюсь от спёртого воздуха, и открываю окна ненадолго. Собираю вещи и книги.       Беру камеру со штатива и включаю. На видео Эдуард в маске, голый, всё в той же плоской клетке, то садится на широченные дилдо, то всовывает в себя длиннющие, которые выпирают из его тощего живота. Растягивает дыру пальцами на камеру, вставляет расширитель, вытаскивает, вываливает пролапс, гладит его, насилует пальцами. Почему-то я думаю о том, что у него очень красивые, изящные руки, и он удивительно гибкий для своего возраста. Потом камера уже не на штативе. Кто-то держит её в руках. Эдуард лежит на спине, опираясь на локти, колени расставлены. Он напрягается, пролапс выходит. Появляется рука, которая тушит окурок о кожу между яйцами и анусом. Эдуард кричит. Рука появляется снова, уже в чёрной латексной перчатке. Палец входит в кишку и лезет глубже, как будто пытаясь достать до простаты. Эдуард начинает постанывать. Палец выходит, и рука резко бьёт по пролапсу. Эдуард взвизгивает. Появляется нога, неухоженная, с грязными ногтями, с грибком. Она влезает в анус почти до самой пятки. Голос за кадром говорит что-то. Эдуард тянет себя за мошонку. Нога выходит, пролапс возвращается. Снова появляется рука с окурком и тушит его прямо о слизистую.       Откладываю камеру. Я давно не чувствовал в себе такой ярости. Я хочу убить этого чёртового Комманданта, перед этим собственными руками засунув ему в жопу кусок тлеющего угля.       Но приехав домой, я ни о чём не спрашиваю, лишь отдаю Эдуарду вещи. Он благодарит меня, тут же берёт одну из книг и садится читать.       — Откуда ты? — пытаюсь завести разговор.       — Из Москвы.       — А я из Ленинграда.       — Ммм, красивый город. Бывал там.       — Да. Красивый.       Он ничего больше не говорит, смотрит молча в книгу. Решаю не доставать его. Мне тоже есть чем заняться.       Под вечер слежу, чтобы он сходил в душ и сменил памперс. Предлагаю ему намазаться купленным накануне кремом.       — Я не… я такое не делал никогда.       — Я помогу, хочешь? Как массаж, — объясняю, и, по его глазам вижу, что это не очень удачный пример, — не сексуальный. В том районе вообще ничего не буду трогать.       Он неуверенно кивает, но под моими руками засыпает минут через пятнадцать. Укрываю его и ухожу к себе. Долго ворочаюсь, думая о том, как он мог дойти до такого. Восемь хозяев за последние, похоже, несколько лет, и это только те, которые с клеймением. А сколько могло быть между этим?       Вряд ли он был таким с самого начала. Когда он сломался? Когда перешёл границу?

Понедельник

      Перед выходом я удостоверяюсь, что он ест свой рис и таблетки, и прошу его не выходить из дома. Сегодня, к счастью, немцы мурыжат меня совсем недолго, и на обратном пути я забегаю в магазин одежды. Чистых вещей у Эдуарда дома нашлось мало, и я хочу купить ему несколько футболок и трусов. Вижу шёлковую пижаму, медовую, под цвет его глаз, и беру, не раздумывая.       — Как ты себя чувствуешь?       Кажется, что он всё это время просидел на одном месте, слившись с креслом и уткнувшись в свою книгу. Из одежды на нём только памперс.       — Сносно, — говорит он равнодушно. — Стул уже лучше.       — Я очень рад, — улыбаюсь. — Встань, у меня для тебя подарок.       Он напрягается, не зная, наверное, как реагировать на такое, будучи вне игры, но встаёт. Я вытаскиваю пижаму из пакета. Он смотрит с недоумением, но не противится, когда я помогаю ему одеться.       — Тебе идёт качественный шёлк.       Это правда. Цвет абсолютно подходит ему, и даже его кожа начинает светиться. Он осторожно трогает ткань, словно никогда такой не ощущал.       — Спасибо, — шепчет он, вдруг опускается на колени и тянет руки к моей ширинке.       — Встань сейчас же, Эдик, — тяну его за плечо. — Это просто подарок.       — Прости…те… прости, — бормочет он и возвращается в кресло к своей книге.       Когда приходит время спать, я снова предлагаю ему массаж. Он соглашается, но в этот раз не засыпает.       Я укрываю его, желаю ему спокойной ночи, и слышу:       — Останься со мной сегодня.       — Хорошо.       Приношу своё одеяло и ложусь с другого края кровати. Просыпаюсь посреди ночи. Он ворочается и бормочет.       — Саша, Сашенька…       Я глажу его по голове:       — Шшш, я здесь.       Он улыбается во сне.       — Сашенька, ты здесь, ты пришёл…       — Я пришёл, я не уйду.       — Любимый мой…       После этого он больше ничего не говорит, а я уснуть уже не могу.       Это сейчас совсем не к месту.

Вторник

      Кто бы говорил, Саша. Уж точно не тот, кто сидит на встрече с юристами, а сам думает о глазах Эдика и о его руках. Руки у него всё же красивые до невозможности. Вдруг хочу целовать их нежно-нежно, чтобы почти щекотать поцелуями…       С грехом пополам закончив разбираться с последними бумагами, я выхожу на свежий воздух, и до меня доходит: я не помню, когда в последний раз чувствовал подобное, и чувствовал ли вообще. Без похоти, без желания обладать и подчинять… Просто целовать руки…       Я воодушевлённо вбегаю в квартиру, но его в обычном кресле не нахожу. Вместо этого слышу скулёж из ванной.       Он сидит голый на полу в душе и истерично дёргает себя за член, а пальцы второй руки засовывает в себя. Он плачет.       — Эдик, — подбегаю к нему, — что случилось?       — Не стоит, — бормочет он сквозь слёзы, — не стоит у меня…       — Ну, ну, успокойся, — пытаюсь взять его за руки, — в нашем возрасте перебои с этим делом — нормальная штука.       Он не поддаётся, выскальзывает и продолжает неистово онанировать. Сопли текут по груди.       — Я три дня без, — он произносит какое-то слово на немецком, наверное, имея в виду клетку, — а у меня ни разу ещё… и сейчас нет…       — Это пройдёт, Эдик, не переживай.       — Нет! Это ты, ты меня сломал!       Он, наконец, отпускает себя и начинает по-женски бить меня слабыми кулачками. Я хватаю его, наконец, за руки, сажусь рядом и прижимаю к себе.       — Шшш, Эдик, успокойся. Всё хорошо. Всё вернётся. Тебя слишком долго мучали. Ты привык. Но ты вспомнишь.       Он продолжает биться в истерике, как ребенок, пока не выплакивает всё, что есть. Потом я раздеваюсь, включаю душ, и мою его. Он позволяет мне трогать себя везде, но мои прикосновения в любом случае невинны.       Когда мы выходим из душа, и я достаю очередной памперс, он просит сегодня без него.       — Я ни разу не протёк сегодня… — говорит тихо, смущаясь.       — Хорошо.       Достаю трусы из упаковки купленных накануне, снова облачаю его в пижаму, и мы ужинаем. Сегодня праздник — варёная картошка вместо риса.       После ужина он возвращается к чтению, делает какие-то пометки в книге. Вижу, как на его лице иногда вспыхивают искры увлечённости, и наконец, он улыбается. Улыбка у него такая светлая, а губы, с которых, наконец, сошла бледность, такие красивые… Но этот энтузиазм зачаровывает больше, чем губы, глаза, руки…       — Ты не можешь восстановиться на работе?       — Нет, — качает он головой, не отрываясь от книги.       — Опоздания и прогулы — это такое страшное правонарушение?       Он понимает голову.       — Нет, но когда я уходил, я повёл себя…       — Что ты сделал?       — Я рыдал. Как сейчас с тобой.       Бедный. Это как же надо было расшатать его…       — А ты хотел бы вернуться?       — Не знаю…       Когда приходит ночь, он спрашивает:       — А ты сделаешь мне сегодня массаж?       — Конечно, если ты хочешь.       — Да…       Укладываясь, он говорит:       — Ты можешь сегодня… дальше?       — Уверен?       — Да.       — Хорошо. Но ты останови меня, если я зайду слишком далеко.       И я массирую его шею, руки, спину, ноги, и, в первый раз, ягодицы. Ограничиваюсь мышцами, не захожу больше никуда. Потом переворачиваю его — тоже в первый раз. Сажусь за его головой, растираю плечи и ключицы, а потом иду ниже, к груди. Нежно прохожусь по ней, продолжаю к рёбрам, к пупку, дальше.       Его руки внезапно ложатся на мои предплечья и гладят их.       — Не нужно, — говорю ему, — разреши мне давать, а себе — брать.       Он убирает руки. Я пересаживаюсь поближе, поглаживаю его живот, но дальше идти всё ещё опасаюсь. Он сам ведёт мою ладонь под резинку трусов. Я массирую там, сначала вокруг, и всё же дотрагиваюсь до члена. Он мягкий. Я провожу по нему, ласкаю осторожно. Скольжу ниже, нежно глажу промежность. И мне кажется, что он начинает подниматься. Боясь спугнуть, просто продолжаю. Я не ошибся.       — Поцелуй меня, — вдруг раздаётся тихий голос у моего уха.       Убираю руку и возвращаюсь к его лицу. Его губы нежные, мягкие, и я готов оставаться только с ними, не идти глубже, но его язык пробирается ко мне первым, и я отвечаю. Чуть отдаляюсь, чтобы взглянуть на него, и целую вокруг губ, целую шею, ключицы.       — Погладь меня снова…       Вернувшись к губам, я ласкаю его член, который крепнет в моей ладони и встаёт.       Когда Эдик кончает, он выгибается, стонет мне в рот, и, наконец, обмякает.       Слышу всхлипы. Я прижимаю его к себе и жду, пока он успокоится.       А потом спрашиваю:       — Давно ты этим занимаешься?       — Чем?       — БДСМ.       — Девять лет.       — А до этого?       — До этого ничего.       — Никакого секса вообще?       — Да. Только сам с собой.       — И что потом?       Он приспускает трусы, оголяя татуировку:       — Вот это.       — Сразу это?       — Да…       — То есть обычного секса у тебя вообще не было?       — Был, — он показывает на самую нижнюю строчку. — С Андрюшей был. И любовь была.       — А потом?       Он сдвигается на строку выше:       — Пёс, — поднимается ещё на строку и продолжает перечислять, не глядя, — раб, снова собственность, подстилка, подставка для ног, писсуар, пепельница.       Подонки. Никто из них даже не постарался почувствовать, что ему в самом деле нужно…       — А почему сделали так? Почему перечёркивали, а не удаляли.       — Мои вторые хозяева сказали что когда-нибудь я буду гордиться своей историей.       — Ты гордишься?       Он молчит, потом говорит:       — Я хотел этого тогда.       — Почему?       — Я не знаю.       — Чего ты искал? Боли? Унижения? Контроля?       — Всего сразу…       — Но больше всего. В самой глубине души. Когда ты встретил своего первого. Что стало катарсисом? Что заставило тебя остаться?       Он молчит. Я молчу тоже. Я, кажется, уже знаю ответ.       — Принятие, — подтверждает он мои подозрения, — безоговорочное принятие.       — Почему он ушёл?       — Я ушёл. Сам.       — Почему?       — Приехал сюда по работе. Его не было рядом. Появились новые хозяева. Я изменил ему, как грязный подонок.       Я обнимаю его чуть крепче.       — И что потом? Ты чувствовал это принятие с другими?       — Нет. Не так. По-другому. Но я искал.       — У вас с первым были границы? Были стоп-слова?       — Нет… Он делал всё, о чём я его просил.       — Почему он тебя не ограничил? Хороший верхний умеет ставить границы. Только тогда он даёт тебе свободу. Настоящую свободу. Ощущение настоящего себя.       — Он был совсем юный… А я — его первый такой. — Эдик задумывается. — Ты в восьмидесятые не ходил в сквер у Пушкинского театра?       — Катькин садик? Конечно, постоянно там ошивался.       — Мне кажется, я уже разговаривал с тобой. Тогда.       — Только разговаривал? Я тебя не уломал на всё остальное?       — Я боялся. И я был влюблён. В Сашу. В моего Сашу. Я не мог его предать.       — А…       Это бьёт прямо в живот. Это не меня он звал во сне. Не меня он полюбил… Конечно, глупость какая. Подошёл какой-то хер в клубе, затащил к себе домой, уедет через несколько дней. Чего я ожидал?       — Я должен был пойти с тобой, — вдруг говорит он.       — Что?       — Саша не знал, что я его люблю. Он ничего не знал. Я должен был тогда пойти с тобой. Я очень хотел. Если бы пошёл с тобой, может всё вышло бы иначе…       — Иначе — вероятно. Лучше — не факт. Не то чтоб я был тогда идеальным в этом плане. Всё ещё в поиске.       — Мне тогда нужно было хоть что-нибудь. Хоть крупица этого принятия.       — Мне жаль, Эдик, что я тогда не постарался посильнее тебя уговорить.       — А ты всегда был Алекс? Ты — Александр? Саша?       — Саша. Давно меня так не звали.       — Можно?       — Можно. Тебе можно.       — Спасибо, — шепчет он, обнимает меня, и мы засыпаем.

Среда

      Когда я собираюсь утром, чтобы отправиться по делам, Эдик всё ещё спит.       Я раскладываю его таблетки на столе в форме сердечка. Как пацан, честное слово.       На встречах думаю о нём. О его губах, его голосе. О его настрадавшемся теле. Я вдруг хочу любить и дарить любовь так, как никогда в жизни не хотел.       Возвращаюсь с букетом цветов.       Дома слышу шум воды.       Захожу в ванную, он снова там, на полу душевой, пытается отстирать простыню вручную.       — Эдик.       Он оборачивается, заплаканный.       — Опять протёк?       Он кивает.       — Здесь стиральная машинка есть, дурная ты башка. Давай сюда.       Забираю у него простыню, засовываю её в машинку на кипячение. Его вещи тоже кладу рядом, чтоб постирать потом.       Возвращаюсь к нему, он всё ещё там, на полу. Раздеваюсь, сажусь рядом. Беру за руку.       — Я теперь навсегда такой…       — Нет. Тебе только надо будет сходить к проктологу. И вылечишь это. Кишечник восстановится. Всё будет хорошо.       — Да… Я говорил Андрюше тогда тоже. Всё будет хорошо. А вышло всё как-то… — он снова молчит, глядя в пол. — Саша. Выпори меня пожалуйста.       — Нет.       — Но ты же можешь. Я видел у тебя плётки. Или ремнём, ещё лучше ремнём.       — Я не смогу.       — Почему?!       — Потому что я знаю, что это не то, что тебе сейчас нужно.       — Мне нужно!       — Нет. Тебе нужно восстановиться. Полностью стать человеком.       — Я уже давно не человек. Я урод. Посмотри на меня.       Он показывает на свою обвисшую кожу, оттягивает её, а потом вдруг резко бьёт себя по члену со всей силы, один раз, второй. Я хватаю его за руку, за вторую, держу запястья в своей ладони.       — Успокойся, Эдик, — говорю ему тихо, — успокойся. Всё хорошо.       Он бьётся в истерике, воет, потом прижимается ко мне.       — Саша, я так хочу тебя, в себе тебя хочу, хочу твоей любви в себе, но я трипперный урод, из которого кишки вываливаются и дерьмо льётся! А ты хороший такой… Ты никогда меня таким не полюбишь!       — Эдик, — шепчу ему, — ты учёный мирового масштаба, которого, я, боюсь, уже полюбил.       Он замолкает и смотрит на меня с тоской.       — Но ты уедешь послезавтра…       — Париж не так далеко, родной. Полтора часа лёту всего. А уже завтра я буду владеть местной фирмой и стану приезжать чаще.       — Ты меня забудешь, Саша… Ты меня всё равно не полюбишь так, как я хочу, так хотя бы выпори.       — Не забуду. Приезжай ко мне в гости после операции.       — Саша… Пожалуйста…       — Так, — говорю, — не буду пороть, и точка. Войти в тебя… Презервативы же есть. Но, ох, Эдик, у тебя там только всё успокаиваться начало. Давай подождём денёк хотя бы. Ладно?       — Ладно, — он прижимается крепче, — подожду до завтра.

Четверг

      Эдик продолжает прижиматься так ко мне всю ночь, а утром, даже не просыпаясь, никак не может отпустить. Он тоже ведёт себя, как пацан.       Оставляю ему записку «к моему возвращению будь одет», а сам прошу Бернадетт организовать для меня столик на двоих в каком-нибудь хорошем греческом ресторане.       Мои дела здесь завершены, завтра утром я уезжаю и хочу попрощаться по-человечески.       Когда возвращаюсь, он действительно одет — правда, в ту же одежду, в которой я забирал его из клуба и возил на медосмотр. Я не догадался принести ничего другого кроме нижнего белья. Но это самая обычная одежда: серые брюки, рубашка в клетку. Для ресторана подойдёт.       — Мне же нельзя это всё, — говорит он, когда мы заходим в ресторан.       — Чуть-чуть можно. Я скажу тебе, что и сколько.       Мы садимся за столик. Я заказываю по бокалу вина, мусаку и ещё каких-то мезе. А потом говорю ему: сейчас вино. Один маленький глоток. Одна оливка. Кусочек мусаки шириной в палец. От такого контроля он расслабляется, улыбается, и его щёки розовеют. Мы сидим там час, он съел и выпил совсем немного, но очень доволен.       — А сейчас мы поедем домой и займёмся любовью, — говорю я ему, подавая куртку, и понимаю, что сам ждал этого весь день.       Но лишь только мы выходим из ресторана, он меняется в лице. Мимо проходит этот козёл, хер адмирал, или как там его? Я уже забыл. С ним, похоже, тот толстый парнишка из клуба, которого он держит за локоть. Собственнический жест.       Он мгновенно замечает нас, подходит и говорит Эдику что-то на немецком. Тот замер и молчит, глядя перед собой. Козёл продолжает блеять. Эдик дрожит.       — Фак офф, аршлох, — говорю козлу.       Толстячок шепчет ему что-то, явно не желая внимания окружающих к себе, даром что его ошейник можно разглядеть невооруженным взглядом.       — Аршлох? — говорит козел. — Аршлох у нас тут, — кладёт руки Эдику на плечи. — Тут такой аршлох, что всё, что угодно, туда поместится. Ты уже и сам испробовал, да? Раз водишь его по ресторанам.       Делаю шаг к нему и хватаю его за горло, рыча:       — Ты пожалеешь, если не уйдёшь сейчас. Я видел, что ты с ним делал.       — Всё было исключительно по согласию. Не так ли, моя сладкая пепельница? Зато я вполне могу пожаловаться на нападение. Посмотри, сколько здесь свидетелей.       Прохожие действительно оглядываются, некоторые достают телефоны.       Я отпускаю его.       Он потирает горло, хватает толстячка за локоть и отворачивается, чтобы уходить, но тут же вытаскивает свой телефон, что-то набирает, прикладывает к уху.       — Халло, полицай? — доносится до меня.       Я хватаю Эдика за руку и тащу к машине. Садимся, я завожу двигатель, и мы выезжаем. Я вижу краем глаза, что его руки всё ещё дрожат, и думаю о том, как он окаменел при виде этого мудака.       — Послушай, — говорю ему, когда мы подруливаем к дому и останавливаемся. — У меня дома в Париже живут мои подчинённые. Ничего романтического. Договорённости и только. Они скоро уйдут. Я точно знаю. Этьен и Амир уже крутят друг с другом вовсю, Настя заканчивает университет и возвращается в Канаду, а Люсиль — вообще ученица. Я её могу отпустить, она готова. К чему я клоню. Поехали завтра в Париж вместе. Я хочу, чтобы ты пожил у меня дома. Не как подчинённый. Как друг. Как супруг, если хочешь.       — Ты смеёшься надо мной?       — Нет. Не хочу оставлять тебя одного в этом городе, в твоей, прости, жуткой квартире. Тебе нужен кто-то рядом. Поживёшь со мной, оклемаешься. Сделаем тебе операцию. Если тебе прямо уж очень захочется, я тебя даже выпорю, но у меня есть чувство, что ты этого уже наелся сполна. Тебе нужны другие ощущения. Другой сорт гедонизма. И потом, если тебе понравится со мной, то оставайся насовсем. А там — у нас и Пари-Сакле, и Политекник, и Сорбонна… И опаздывают все и всюду. Твои достижения явно перевесят всё остальное. Что ты думаешь?       — Саша…       Он кладёт свою руку на мою, которая лежит на рычаге коробки передач, сжимает её. Я чувствую, как к нему возвращаются силы. Но он молчит.       Я поворачиваюсь, смотрю на него. У него по щекам текут слёзы.       — Отвези меня домой.       — А…       Я почему-то был уверен, что он согласится.       — Эдик… Я…       — У меня там паспорт, Саша. И книги. И компьютер. И наработки. Я же не оставлю их здесь.