Обмен ролями

Айван сидел за столом и смотрел на тарелку с супом. Он не ел уже два дня. Может, три. Он потерял счёт. Желудок сжался, перестал подавать сигналы, и теперь еда вызывала только тошноту. Суп остыл. На поверхности застыла плёнка жира. Айван смотрел на неё, но не видел. Он смотрел на свои руки. Точнее — на рукава своей толстовки. Длинные, тёмные, они скрывали то, что он сделал прошлой ночью. Айван медленно стянул левый рукав. Под ним были порезы. Неглубокие — он боялся задеть вену по-настоящему. Но их было много. Десятки. Они тянулись от запястья до локтя, некоторые уже запеклись, другие ещё сочились. Он хотел умереть. Но даже это у него не получилось как следует. Айван снова натянул рукав, спрятал свои шрамы. Посмотрел на суп. Поднёс ложку ко рту. Не смог проглотить. В голове было пусто. Опухоль ушла. Эндрю молчал. Даже собственные мысли затихли, свернулись где-то глубоко, боялись высовываться. Он похудел. Сильно. Лицо заострилось, ключицы выпирали из-под воротника, рёбра проступали сквозь тонкую футболку. Но Айван не замечал этого. Он вообще перестал замечать своё тело. Когда-то Эндрю называл его жирным. Каждое утро. «Вставай, жирный», «ты много ешь, жирный», «посмотри на себя в зеркало, жирный». Айван тогда плакал и воспринимал слова Эндрю всерьез. Хотя Айван никогда не был жирным. Дверь на кухню открылась. Вошёл Эндрю. Айван быстро одёрнул рукав, спрятал порезы. Поднял голову. Эндрю прошёл к холодильнику, достал воду, сел напротив. Открыл бутылку, сделал глоток. Не посмотрел на Айвана. Айван ждал привычного: «Что сидишь? Ешь давай, жирный. Или не хочешь? А надо. Я сказал». Но Эндрю молчал. Он смотрел в окно. Лицо его было напряжённым — Айван заметил тени под глазами, запавшие щёки, обкусанные губы. Он выглядел почти так же плохо, как сам Айван. Но он молчал. Айван опустил взгляд на суп. Остывшая плёнка треснула, когда он пошевелил ложкой. — Я пойду отдышаться, — сказал он тихо. Эндрю не ответил. Он смотрел в окно и о чём-то думал — о своём, далёком, таком далёком, что голос Айвана не пробил эту стену. Айван встал. Эндрю не двинулся. Айван вышел в коридор. Эндрю не окликнул его. Айван надел куртку, вышел на лестничную клетку, закрыл за собой дверь. Эндрю даже не поднял головы. Айван поднялся на крышу. Он делал это много раз — в детстве, когда ссорился с отцом, в юности, когда не знал, куда деть себя, в те редкие дни с Эндрю, когда они были счастливы. Крыша была его убежищем. Местом, где можно было дышать. Сейчас он вышел на холодный ветер и понял, что дышать нечем. Не потому, что ветер сбивал дыхание. А потому, что внутри уже не осталось воздуха. Он подошёл к краю. Посмотрел вниз — на серый асфальт, на припаркованные машины, на редких прохожих, которые казались муравьями. «Если прыгнуть, — подумал он, — то всё закончится. Боль закончится. Стыд закончится. Страх закончится» Он поднял рукав, посмотрел на порезы. Они не помогли. Кровь вытекла, боль утихла, а он остался жить. Остался здесь, где всё болит. Раньше он боялся смерти. Тумор шептал: «Ты не можешь умереть, ты должен оставить след, ты должен быть remembered». Теперь Опухоли не было. И страха не было. Была только усталость. Такая огромная, что она заполнила всё тело, каждую клетку, каждый вздох. Айван закрыл глаза. Он не думал об Эндрю. Не думал о матери. Не думал о том, что будет после. Он просто шагнул вперёд. Ветер свистнул в ушах — и всё закончилось. Спустя время... Эндрю не заметил, как прошло время. Он сидел на кухне, смотрел в окно и думал. О том, что он наделал. О том, кем стал. О том, что не может остановиться. Когда он очнулся от своих мыслей, за окном уже темнело. — Айван, — позвал он. Тишина. Эндрю встал, прошёл в коридор. Пусто. — Айван! — громче. Никто не ответил. Эндрю заглянул в кладовку — пусто. В ванную — пусто. В спальню — пусто. Заглянул на кухню — только остывший суп на столе. Внутри него что-то оборвалось. — Айван! — заорал он, распахивая шкафы, заглядывая под кровать. — Выходи, я не буду бить! Хватит драматизировать! Я хочу с тобой поговорить! Тишина. Эндрю заметался по квартире, проверяя каждый угол, каждую щель. Потом увидел, что куртка Айвана висит на вешалке — значит, он не ушёл далеко. Или ушёл. Эндрю выбежал на лестничную клетку. Пусто. Спустился на первый этаж. Открыл дверь подъезда. И услышал сирену. Скорая стояла у дома. Двое санитаров загружали носилки в машину. На носилках лежало тело — неестественно вывернутое, окровавленное. Айвана. Эндрю замер. Он не помнил, как подбежал. Не помнил, как оттолкнул санитара. Не помнил, как закричал: — АЙВАН! Боже мой! Что вы с ним делаете?! — Мужчина, отойдите! — санитар оттолкнул его. — У него перелом позвоночника, черепно-мозговая травма, он в коме. Мы везём его в реанимацию. — Я поеду с вами! — Нельзя. Только родственники. — Я… — Эндрю запнулся. — Я его друг. — Друзьям нельзя. Вызовите такси. Дверь скорой захлопнулась. Машина уехала, мигая синими огнями. Эндрю остался стоять на тротуаре. Один. Среди серого асфальта, серых домов, серого неба. И тогда он заметил козырёк. Красный. Он лежал на асфальте, в нескольких метрах от тёмного пятна — крови. Эндрю подошёл, наклонился, поднял его. Козырёк был ещё тёплым. Будто Айван только что его носил. Эндрю сжал его в кулаке и разрыдался. Не тихо, не сдерживаясь — навзрыд, как ребёнок. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождём, который только начал накрапывать. Он упал на колени прямо на асфальт, прижал козырёк к груди и завыл — громко, страшно, так, что прохожие оборачивались. — Прости, — шептал он сквозь слёзы. — Прости меня, Айван. Я не хотел… Я не хотел, чтобы так… Я просто… Я просто хотел, чтобы ты понял… Он не мог договорить. Слова тонули в рыданиях. Он плакал от того, что наделал. От того, что не заметил. От того, что Айван ушёл, а он даже не посмотрел в его сторону. От того, что стал хуже, чем Айван когда-либо был. От того, что не может ничего исправить. — Вернись, — прошептал он в пустоту. — Пожалуйста, вернись. Я всё отдам. Я всё исправлю. Только вернись. Но Айван не вернулся. Эндрю стоял на коленях посреди улицы, сжимая красный козырёк, и плакал так, как не плакал никогда в жизни. Прошла неделя. Эндрю не ходил в больницу. Он не знал, что сказать. Не знал, как смотреть на Айвана — неподвижного, в трубках, с закрытыми глазами. Он сидел дома, на кухне, и смотрел на красный козырёк. Козырёк лежал на столе — там, где когда-то стояла тарелка с супом, который Айван не съел. Эндрю взял его. Повертел в руках. Поднёс к лицу — на нём ещё оставался слабый запах Айвана. Он закрыл глаза и снова заплакал. Тихо, без звука, только слёзы текли по щекам. Потом он встал, подошёл к разбитому зеркалу — осколки всё ещё лежали на полу, он не убирал их. Посмотрел в самый большой осколок. В отражении был он. С красным козырьком в руках. С опухшими глазами. Сломанный. — Прости, — прошептал он. — Прости меня, Айван. Но Айван не слышал. Айван был в коме. И неизвестно, выйдет ли из неё. Эндрю сел на пол, среди осколков, прижал козырёк к груди и закрыл глаза. Он не знал, что делать дальше. Он не знал, как жить с тем, что сделал. Он не знал, как посмотреть в глаза матери Айвана. Как объяснить полиции. Как смотреть на себя в зеркало. Он просто сидел на полу и ждал. Чего — он не знал. В итоге... Красный козырёк остался лежать на столе. Эндрю так и не убрал его. Через месяц он переехал в другую квартиру. Забрал с собой козырёк и осколок зеркала — тот самый, в котором увидел себя монстром. Айван так и не пришёл в себя. Он умер через три недели в реанимации, не открыв глаз. Эндрю не был на похоронах. Он стоял у окна своей новой квартиры, сжимая красный козырёк, и смотрел, как мимо едут машины, идут люди, живут своей жизнью. По его щекам текли слёзы. Он хотел просто отомстить. Он стал хуже, чем Айван. И теперь ему придётся жить с этим всю оставшуюся жизнь. Каждую ночь он просыпался в холодном поту, потому что ему снился Айван — живой, смеющийся, каким он был в самом начале. А потом Айван падал с крыши, и Эндрю просыпался с криком. Козырёк он повесил на стену — там, где раньше висело зеркало. Чтобы каждый день смотреть на него и помнить. Помнить, что он сделал. Помнить, кого убил. Ну к сожалению вот таков финал. Если будет возможность, тьфу ожидайте новых фанфиков;)