В метре от тебя

      Едва Рюджин переступила порог, в нос ударил приятный запах жареного мяса. Йеджи возвращалась с работы раньше Шин на два часа, поэтому успевала приготовить что-нибудь вкусное на ужин. Даже удивительно, что год назад она утверждала, что совершенно не умеет готовить.       Рюджин стянула с ног кожаные дерби, повесила пальто на крючок. Краем глаза она заметила мелькнувшие в нескольких шагах от неё чёрные волосы, а затем услышала тихий голос:       — Привет, милая. Ты сегодня рано.       Губы сами собой растянулись в улыбке. Йеджи была одета в длинную белую футболку с медвежонком и широкие клетчатые штаны. Так просто и так по-домашнему. Рюджин повернулась к девушке, вздох облегчения вырвался сам собой.       — Привет, котёнок. У начальника сегодня юбилей, он всех отпустил пораньше. Я впервые увидела на лице этого хрыща что-то похожее на радость.       Йеджи едва слышно усмехнулась, прикрыв рот ладошкой. Милая привычка, иногда казавшаяся ненужной. Рюджин мечтала видеть эту улыбку как можно чаще. Но старшую уже не переучить.       — Я приготовила нам ужин. Твои любимые стейки с острым соусом и овощи на пару. Иди мыть руки.       Рюджин кивнула и отправилась в ванную. Она взглянула на себя в зеркало, мысленно готовясь сказать Йеджи то, что в их отношениях является негласным табу.       Две недели. Ровно четырнадцать дней назад Йеджи в последний раз обняла её. Всего на минуту, не крепко, затаив дыхание. Рюджин знала, что её девушка не выносит прикосновения, даже мелкие бытовые касания могли спровоцировать у неё приступ паники и уход в себя. Шин мирилась с этим уже год. Ещё шесть месяцев до этого она привыкала, что её тогда ещё подруга всегда держится на дистанции и не любит обниматься.       — Я тебе неприятна? От меня чем-то пахнет? — спросила однажды Рюджин, когда они гуляли по набережной и любовались закатом. Вечерняя прохлада пьянила после знойного дня, и Шин всё же смогла задать давно интересующий её вопрос, в глубине души боясь, что всегда спокойная Йеджи разозлится.       — Нет, просто... не люблю, когда меня трогают. Дело не в тебе, — выдохнула Йеджи, закрывая глаза. Слова давались с трудом.       — Расскажешь?       Йеджи заглянула в её глаза. Такого серьёзного, но в то же время разбитого взгляда Шин не видела никогда.       — Ты всё узнаешь, Рюджин. Просто дай мне время.       И лишь спустя пару месяцев, когда они начали встречаться, Рюджин узнала причину. Оказалось, на её любимую девушку в детстве поднимали руку собственные родители. Систематическое избивание дало свои плоды, и теперь этот прекрасный, светлый человек, который муху не обидит, боялся простых касаний.       Иногда, в порыве откровений, Йеджи рассказывала, что чужие руки на её теле словно оставляют ожоги, что объятия вызывают у неё чувство удушения, а от поцелуев и вовсе тошнит. Рюджин знала, что Йеджи любит её, просто проявляет она это по-другому. Не через прикосновения, а вниманием, подарками, поддержкой. И хотя Рюджин была благодарна ей за это, в глубине души хотелось физического контакта.       Объятия приносили ей покой. Её родители были скупы на нежность, но это не помешало ей вырасти такой тактильной. Наоборот, возможно, спровоцировало искать в руках любимого человека то, чего не доставало в детстве.       Но Рюджин была готова мириться с особенностью её девушки. Комфорт любимой был на первом месте. И если ей хорошо на расстоянии метра, значит, она не переступит этот барьер.       Конечно, иногда Рюджин всё же не выдерживала и просила прикосновений. Хотя бы ненадолго, просто переплести кончики пальцев. В девяти из десяти случаев Йеджи не находила в себе силы согласиться.       Потом Хван ещё долго винила себя, извинялась, что не может сделать такую простую вещь. В такие моменты её голос дрожал, в глазах стояли слёзы от собственной слабости. Рюджин, видя это, понимала, что она и её потребность и есть причина боли любимой. В такие моменты она клялась себе, что больше никогда не попросит Йеджи об этом, никогда случайно не притронется к ней. Хватало её, в лучшем случае, на пару недель, потому что природу не обманешь.       Но порой, замечая, как Рюджин нуждается в поддержке не только словами, Йеджи всё же переступала себя. Получалось неловко, но Рюджин хватало и этого. По крайне мере, так казалось.       И вот, спустя четырнадцать долгих дней, наполненных усталостью, шумом города и короткими разговорами перед сном, Рюджин была готова попробовать. Быть может, Йеджи согласится сегодня обнять её? Ненадолго и поверхносто, как обычно, как она умеет. Даже короткое прикосновение сможет наполнить сердце теплом, по которому она так скучала.       После ужина девушки расположились в гостиной, на расстоянии метра, как и всегда. Йеджи предложила посмотреть что-то из новинок, а Рюджин не стала спорить.       Первые тридцать минут прошли в тишине. Йеджи наблюдала за происходящим на экране с искренним интересом, в то время как Рюджин уже не понимала суть происходящего. Ей было не до этого.       Йеджи, её любимая девушка, сидела в метре от неё. Такая прекрасная, домашняя, но недосягаемая. Казалось, можно протянуть руку и коснуться её лица, которое во мраке комнаты освещали лишь блики телевизора. Если бы Рюджин могла, она бы это сделала. Поправила бы прядь волос у лица, погладила большим пальцем скулу, а потом оставила бы поцелуй.       Но это были лишь мечты. В реальности после такого, скорее всего, Йеджи могла надолго уйти в себя. Возможно, даже перестала бы доверять. Рюджин никогда не проверяла, что будет, если притронуться к Йеджи без разрешения.       Лишь ночью, когда Йеджи спала, Рюджин могла неожиданно проснуться и долго смотреть на девушку, а затем робко и почти неощутимо прикоснуться к её волосам или поправить одеяло.       На большее она не решалась.       Но сейчас, после тяжёлой рабочей недели, она наконец почувствовала, что заслуживает попросить Йеджи о ласке.       Шин прочистила горло и медленно повернулась к возлюбленной.       — Йеджи...       Девушка оторвала взгляд от экрана.       — Да, милая?       — Может, обнимемся?       Повисла тишина. Губы Йеджи сжались в тонкую полоску, глаза заблестели от страха и вины. От страха перед близостью, и от вины из-за невозможности эту близость дать.       Рюджин почувствовала, как сердце пропускает удар в ожидании уже известного ответа.       — Прости...       — Всё в порядке! — получилось слишком резко и нервно. Йеджи слегка вздрогнула. — То есть, я понимаю. Не нужно делать это, если тебе некомфортно. Я справлюсь.       Йеджи виновато опустила глаза, поджала к себе колени и скрестила руки на груди — признак того, что закрывается. Но закрывается не от Рюджин, а от своей собственной беспомощностью и страхов, которые живут в ней уже на уровне инстинктов.       Дальше девушки сидели в напряжённом молчании. Рюджин корила себя за неспособность сдерживаться, а Йеджи уже не следила за фильмом, полностью погрузившись в свои мысли.       Рюджин ведь так много делает для неё, а она не может просто обняться. Рюджин работает день и ночь, лишь бы иметь возможность покупать для своей девушки всё, что она пожелает; Рюджин разгоняет плотную толпу на улице, лишь бы к Йеджи никто случайно не прикоснулся. Даже вещи она передаёт на самых кончиках пальцев, чтобы избежать малейшего контакта. А Йеджи в ответ дарит ей холод.       Чувство вины стало настолько сильным, что Йеджи не выдержала и повернулась к Рюджин лицом.       — Я... я хочу обнять тебя. Позволь мне... — дрожащая ладонь потянулась к лицу.       Шин, вернув взгляд к Йеджи, едва не подскочила. Рука остановилась в нескольких сантиметрах от неё и замерла в нерешимости. Рюджин слишком хорошо знала этот испуганный, влажный от непролитых слёз взгляд. Йеджи не хотела этого. Она просто пыталась утешить младшую.       Рюджин отодвинулась на безопасное расстояние, из-за чего лицо второй исказилось в растерянности.       — Не надо делать это через силу. Я не хочу, чтобы тебе было плохо из-за меня.       Рука опустилась на диван. Йеджи едва слышно шмыгнула носом, и Рюджин тоже захотелось плакать. Из-за безысходности. Из-за того, что их ситуации прямо противоположны друг другу.       — Прости, что я такая. Я просто... Я не могу заставить себя...       — Тише, тише, — поспешила успокоить Рюджин, хотя сама боролась с влагой в глазах. — Всё хорошо. Я рядом.       — Я очень хочу быть нормальной, — по щеке скатилась слеза, которую Йеджи даже не стала вытирать. Рюджин бы отдала всё на свете, чтобы иметь возможность смахнуть эту солёную каплю с нежной кожи. — Я ходила к психологу, прорабатывала всё это, но ничего не помогло. Никакое лечение, никакие разговоры... Я ужасна.       — Не говори так. Ты просто другая. Каждый получает своё в жизни. И если это твой крест, я готова нести его вместе с тобой.       — Ты заслуживаешь кого-то нормального. Кого-то, кто сможет обнимать тебя без этих предрассудков, — по щекам вновь покатились слёзы, всхлипы стали громче, а Рюджин захотелось прибить себя за то, что вообще начала этот разговор сегодня. Стоило промолчать. Всегда сто́ит.       — Но мне нужна только ты. Йеджи...       — Я хочу побыть одна.       Рюджин знала этот тон. Разбитый, безжизненный, полный горечи. Йеджи любила плакать в одиночестве, позволяя себе выглядеть плохо, и Рюджин не смела спорить с ней и пытаться остаться рядом и утешить.       Шин поднялась с дивана и бросила последний взгляд на девушку, которая уткнулась лицом в подушку, заглушая свои рыдания.       Следующий час Рюджин провела в спальне. Она лежала на своей половине, ровно так, чтобы, когда придёт Йеджи, ей не пришлось искать способ лечь, не притронувшись к младшей. За стеной всё ещё слышались всхлипы, но Шин не решалась встать. Даже если она придёт, то чем поможет? В конце концов, она и есть причина слёз Йеджи.       Ведь если бы не эта потребность в человечком тепле, она была бы идеальной парой для Хван. Не было бы этих слёз и боли. Возможно, Йеджи смогла бы чувствовать себя нормальной. Но Рюджин сама своими руками убивала её веру.       Через некоторое время, когда Рюджин уже почти уснула, кровать прогнулась под новым весом. Йеджи аккуратно забралась под одеяло и выключила торшер. Комната погрузилась в мрак.       Судя по тому, насколько близко слышалось дыхание Йеджи, Рюджин сделала вывод, что та лежит к ней лицом. Странно, ведь обычно она отворачивалась.       — Рюджин... Ты спишь?       — Нет.       Шин хотела повернуться к Йеджи лицом, но та остановила её:       — Пожалуйста, лежи так.       В следующую секунду тонкие пальцы коснулись края одеяла и потянули его вверх, укрывая Рюджин сильнее. Затем ладонь совсем невесомо опустилась на чужое плечо и едва ощутимо сжала его.       Рюджин замерла и перестала дышать. Ей захотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон. Йеджи касалась её.       — Ты очень хорошая, Рюджин. Слишком хорошая для такой трусихи, как я, — Йеджи нерешительно подвинулась ближе, так, что её дыхание слегка колыхало волосы на затылке. — Но я готова стараться ради тебя. Ради нас.       — Ты всегда стараешься.       — Но этого всегда недостаточно.       Рюджин всё же повернулась лицом к Йеджи. Та снова поправила одеяло и положила ладонь на плечо, скрытое тканью футболки. Их дыхания почти смешивались.       — В мире, полном людей, я нашла тепло рядом с тобой. Ты можешь не греть меня физически, но моя душа будет полыхать лишь от твоего присутствия. Поэтому никогда не говори, что делаешь недостаточно. Я уже выбрала любить тебя несмотря ни на что.       Йеджи заметно засмущалась от этих слов. Слова закончились, но она чувствовала, что должна сделать ещё что-то в ответ. Осмелев, она наклонилась ко лбу девушки и мягко, целомудренно поцеловала.       Рюджин прикрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом коротком прикосновении. Сухие потрескавшиеся губы убили и воскресили её в одно мгновение. Она не ждала этого поцелуя, но теперь понимала, что именно он был ей так нужен.       Когда Йеджи отстранилась, она не дрожала. Её глаза горели решимостью. Она готова бороться и дальше, чтобы Рюджин не чувствовала себя обделённой. Чтобы ей было тепло.       — Давай поспим так? Я хочу греть тебя.       Рюджин улыбнулась, словно ребёнок, и закрыла глаза, вдыхая полной грудью запах вечерней свежести и едва уловимого геля для душа.       — Лишь бы ты была рядом.       И обе девушки, впервые за несколько месяцев, наконец чувствовали тот трепетный покой, ради которого стоит жить.