Ты типа Доктор Кто?

14 ½. В перерыве перед третьим периодом телефон Шейна в шкафчике звякнул. Один раз. Второй. Он бы, наверное, и не услышал его сквозь галдеж, но он стоял очень близко. Обычно Шейн вообще телефон до окончания матча не трогал, но в этот раз… По спине почему-то побежали мурашки. Он хмуро открыл шкафчик и достал телефон. Илья что-то посылал ему в директ в Инстаграме, что было странно, они там, как правило, не переписывались. Ах, да, он же в самолете, пишет с вай-фая. Шейн открыл директ. Илья признавался ему в любви, что за черт. На пьяные сентиментальные излияния, которые у него иногда случались, это было не похоже. Вы: Илья, что происходит? Илья Розанов: Мы падаем. Шейн выронил телефон. Нет. Он потратил столько времени зря, сожалея и отматывая назад каждый свой публичный каминг-аут, потому что ему не нравились сотни комментариев и угроз от гомофобов, не нравились угрозы комиссара Кроуэлла, не нравилось, как его команда реагировала на его отношения с Ильей — они могли пожениться еще сто лет назад, а теперь Илья писал ему из падающего самолета, как его любит, хотя оказался в этом самолете только потому что это была самого Шейна, мать его, идея, перевезти Илью в Оттаву, в команду на самом дне турнирной таблицы. Нет. Этого не будет. Шейн посмотрел на свою команду. — Мне жаль, парни. Они не успели отреагировать, только Хейден начал хмуриться, когда… Мир покачнулся, и время потекло назад. 1. Сила Шейна проявилась, когда он впервые переспал с девушкой. Он знал, что от него ожидалось. Все говорили, что девчонки — это так круто, что-то там про сиськи и так далее. Он слушал все эти разговоры с интересом, но не потому, что тоже хотел поскорее переспать с какой-нибудь девчонкой, а потому что не очень понимал, о чем с людьми надо разговаривать (если не о хоккее), и мотал на ус. Он был будто бы симпатичным? И девушки любили спортсменов. А хоккейная команда всегда одобрительно свистела, когда у кого-то получалось склеить девчонку. И когда Ребекка взяла его за руку и куда-то повела, Шейн пошел за ней как барашек. Ему было шестнадцать, он бы, наверное, от чего угодно мог возбудиться. Но прошло все как-то неловко. И осталось липкое, неприятное ощущение, будто Шейн не девственности лишился, а недельку на галерах отработал. Почему-то даже поплакать захотелось. Шейн отчетливо пожалел, что вообще пошел за Ребеккой, а затем у него закружилась голова, легкие сдавило, и следующий вздох он сделал в том же коридоре, где Ребекка взяла его за руку. Она и взяла — снова, но Шейн уже никуда с ней не пошел. — Прости, я не готов, — быстро, почти испуганно выпалил Шейн. И только потом до него дошло. О. Он искажал время. 2. Сила оставляла на его предплечье тонкие фосфорные мазки, которые истаивали к тому времени, как Шейн снова оказывался в моменте, когда применял свою способность. Сила оставляла какие-то следы на всех, она не была незаметной — Шейн слышал о парне-боксере со сверхсилой, соперников которого всегда тщательно осматривали после поединков, потому что если он наносил удар, используя свою способность, на сопернике он отпечатывался. Почти как у Шейна — светящимся фосфором, только разноцветным, как на индийских фестивалях. У Шейна следы всегда были светло-голубые, почти в неон, и только на нем самом. Многие спортсмены прятали свои способности, у кого-то о них знало только руководство, менеджмент — команды, возможно. Шейн немного завидовал обычным людям, которым не нужно было думать о публичном образе, личном бренде и репутации внутри своей индустрии. А еще он был ответственным мальчиком и очень плохо врал. В его дело занесли пометку «сверхспособности», описание с его слов, но все под знаком вопроса, потому что продемонстрировать Шейн ничего не мог. И добавили к его форме особое требование: голая половина левого предплечья. Мама говорит, ему повезло, что на матчах до черта камер. Еще в восьмидесятые игрока со способностью, которая может повлиять на исход матча, не допустили бы до игры в принципе, и ему пришлось бы это скрывать. — Я не могу ничего продемонстрировать, простите, — Шейн выдавил из себя вежливое сожаление на лице — просто потому, что от него этого ждали. — Кажется, мне для этого нужно о чем-то очень сильно пожалеть. А я никогда не жалел о хоккее, даже если проигрывал. — И о чем же ты жалеешь? — спросили у Шейна. Он ляпнул откровенно и не подумав: — О девушках. Мама тогда решила, что он романтик. 3. С девушками он пробовать перестал, потому что жалел об этом каждый чертов раз. Зато начал перематывать время из-за неловких разговоров. — Место для курения вон там, — сказал Шейн Илье Розанову. — Окей, — ответил Розанов, прикуривая. Руку ему он пожал, но больше ничего не говорил, и так неловко Шейн себя давно не чувствовал. Голова закружилась, мир поплыл. Он стоял от Розанова метрах в двадцати, а тот только вытряхивал из пачки сигарету. «Веди себя естественно, идиот! Как люди знакомятся, когда хотят завести друзей? Ты же смотрел фильмы!» — Привет, я Шейн Холландер. Розанов прикурил и пожал ему руку. — Привет. — А ты Илья Розанов. — Ага. — За тобой очень интересно наблюдать, ты классно играешь. — Окей. — Ты всегда такой мудак? — не сдержался Шейн. Если все пойдет плохо, он начнет сначала. А может, начнет сначала и просто не станет подходить и знакомиться. — У меня с английским не очень, говори медленнее, — моргнул Розанов. — …Черт. Голова закружилась. Мир покачнулся. Розанов вытряхивал сигарету из пачки в двадцати метрах от него. Шейн задрал левый рукав куртки: на предплечье параллельно друг другу медленно таяли две маленьких фосфорных полоски. Да черт возьми, что тут такого сложного? — Привет. — Привет? — Я Шейн Холландер, приятно познакомиться. Розанов пожал ему руку уже в третий раз. И будто бы слегка ухмылялся. — Ты классно играешь, — коротко сказал Шейн. — Окей. Шейн не обозвал его мудаком и только внимательно смотрел ему в глаза. Розанов думал, что бы ответить, или троллил его? — Ты не будешь таким вежливым, когда мы выиграем, — все же сказал Розанов. — Не будет такого, — немедленно отбрил Шейн, коротко хохотнув. Думал, как бы потроллить, значит. Мудак. — Увидимся в финале, — нагло сказал Розанов и подмигнул ему. — Да, увидимся. Позже мама поинтересовалась, удалось ли Шейну поболтать с Розановым, как он хотел. — Ага. Когда он выучит английский, то превратится в ходячий кошмар. 4. Шейн все еще не жалел о хоккее. Он не жалел о проигрыше в финале молодежного чемпионата, он не жалел, что его выбрали вторым номером на драфте — только был немного разочарован. (Вранье, он был очень разочарован). Но какие черти принесли Розанова в маленький спортзал при отеле? Он-то получил в этом году все, что хотел. Это у Шейна была бессонница. Проблема была не в Розанове, а в самом Шейне, потому что он становился наглее. Безрассуднее. Гораздо легче идти на поводу у импульсов, если знаешь, что можешь все это стереть, и никто кроме тебя не будет ничего помнить. Интересно, останется ли фингал, когда Розанов его треснет, и Шейн отмотает время назад? Они соревновались в кардио как идиоты, и теперь сидели на полу, мокрые от пота, тяжело дыша. У Розанова была бутылка с водой, Шейн свою забыл. Но его это не волновало, потому что он хотел поцеловать Розанова больше, чем пить. Давай, Шейн, он тебя треснет, ты отмотаешь время назад, и никто не узнает, что ты с ним целовался, давай… — На, пей, — Розанов передал ему свою бутылку, оттягивая неизбежное. Шейн и пил. А когда передавал бутылку назад, и Розанов коснулся его пальцев будто бы специально, Шейн потянулся следом. Шейн хотел слизать пот с его горла. У Розанова широко распахнулись глаза. — Можно? — тихо спросил Шейн, глядя на его губы. Розанов даст ему в глаз, Шейн отмотает время и не станет спускаться в спортзал. Все просто. Но нет. Розанов поставил бутылку на пол и потянул Шейна на себя. Что?.. Шейн сидел у него на коленях, с пальцами во влажных кудрях, и это не он, а Розанов вылизывал ему горло и притирался бедрами. Какого черта, где удар в глаз? Шейн ошалело посмотрел на него сверху вниз. Розанов улыбался. Не улыбкой для камер, как на фотосессии с новехонькими джерси вечером, а тихой, немного хитрой, будто получил все, что хотел. — Черт, Холландер. — Розанов коротко поцеловал его в губы. — К тебе или ко мне? Шейн не верил, что это происходило с ним, и что он сам этого хотел — а не как с разочарованными девушками, которых ему приходилось перематывать. — Стены тонкие, — выдохнул Шейн. — Душ в номере? — Да, наверное… — Шейн поднялся у него с колен, потянул Розанова за собой, и только когда он повернулся к выходу из зала, до него дошло. — Черт, здесь же камера! Голова закружилась. Мир покачнулся. Он снова сидел, привалившись к стенке напротив Розанова, и пытался отдышаться. На предплечье, чуть ниже границы рукава, высветилась неоново-фосфорная полоска. — Что ты сделал? — нахмурился Розанов, указывая на руку Шейна. — Я искажаю время. Администрация Лиги в курсе. — Как Доктор Кто, типа… Повелитель Времени? — озадаченно сказал Розанов — кажется, кое-кто учил английский по сериалам, а не по учебникам. — Не совсем. — Шейн понизил голос, хотя прекрасно понимал, что камеры в отеле звук навряд ли писали. — Мы целовались, а потом я вспомнил про камеры. Хоп! — Он прищелкнул пальцами той руки, где светилась фосфорная полоска. — Мы что? — разулыбался Розанов. Шейн склонился вперед и тихо повторил его вопрос: — К тебе или ко мне? Он ведь сможет отмотать все назад, если ему не понравится, верно? И никто не будет ничего знать. …зря надеялся, ему понравилось. 5. — С кем ты переписываешься? — Мама иногда увлекается разговорами о делах, но не настолько, чтобы не замечать настойчивое пиликанье раскладушки Шейна за завтраком. — Мне кое-кто нравится. Легко быть честным, если можешь буквально забрать свои слова назад. — Познакомишь ее с нами, или пока рано об этом говорить? — Папа всегда поймет и поддержит. Давайте посмотрим насколько. Хотя… хотел бы Шейн вообще это знать?.. Если они отреагируют плохо, не знать этого сам Шейн уже не сможет. Может, стоит продолжить гадать. Может, ему не стоит знать точно… К черту. — Его. Мама молчала. Папа только сказал тихое «вау», а потом пожал плечами. — Это объясняет плакаты с Найтвингом в твоей комнате. Шейн все еще ждал взрыва, но ждал напрасно. — Дорогой, я очень рада, что ты с нами поделился. Как давно ты понял? — Мама — не самый тактильный человек на свете, но по ладони гладила так, будто не хотела отпускать. — У меня были девушки. Я отматывал назад каждую. Его — не захотел. Но встречаться мы не можем. Шейну и так «пошли навстречу»: он не белый, у него сверхспособность, за которой надо следить. Сколько бы ни лилось публике в уши речей про инклюзивность, хоккейная тусовка была консервативна до черта. Добавлять ко всему этому неконсервативную личную жизнь было рискованно. — Ну, если ты возьмешь кубок Стэнли, — предположила мама, — никто и хрюкать не посмеет на то, что у тебя есть парень. — Нужно два кубка, — невольно захихикал Шейн. — Он тоже играет. И он мне не парень. Мама немедленно начинает составлять планы на случай, если Шейна раскроют против его воли, и с какими брендами им следует иметь дело в таком случае. Шейн не может заставить себя пожалеть об этом разговоре. 6. — Я — пидорас. — Шейн вынимает из сумки баллончик с технической смазкой WD-40, с грохотом припечатывает им по скамейке и продолжает: — Если будете косячить на льду — вы понимаете, что я с вами сделаю. Он выходит из шкафа перед командой уже неделю. Комо и Драпо — те еще ублюдки. Тренер Терио и того хуже. Его первый контракт с Монреалем — до конца сезона, и Шейн не уверен, что захочет его продлевать, хотя изначально идея прыгать по разным клубам ему претила. Плюсы: Шейн опробовал уже практически все подходы, фразы и формулировки, говорить «я гей» ему больше не страшно, у него не сводит зубы, он не бледнеет. Он смирился с тем, что «вписываться» по-настоящему ему не светит. Минусы: он в курсе, кто именно в его команде, в команде, капитаном которой его назначили, когда ему всего-то исполнилось двадцать два, сволота и гомофоб, и к кому спиной лучше не поворачиваться. И стереть себе знания об этом Шейн уже не может. На самом деле практически мемная угроза насилием — такой себе каминг-аут. Чуваки на Реддите, в числе прочего, писали «покажи, кто тут главный, пусть боятся», и это был последний совет, который Шейн еще не опробовал. Он отчаялся. Его достали. Это была последняя попытка — дальше он отмотает все назад и будет молчать в тряпочку, пока не свалит из команды. Команда пялится на баллончик с вэдэхой в безмолвном замешательстве пару мгновений, а затем… Джей-Джей начинает хохотать как припадочный. А за ним — и все остальные. — Охереть экстремальный способ показать, кто тут альфа-самец, — Хейден хлопает его по плечу, вытирая слезы. А. На этот раз ему тупо не поверили. Конечно. 7. Шейн не обсуждает свою способность. Все знают, что есть такая — из-за формы с открытым предплечьем, но и только. Но Розанов знает точно — Шейн сам ему рассказал еще в самый первый раз. Они спят вместе, но не встречаются. Розанов строчит ему грязные смс-ки и подкалывает. Родители Шейна знают, что у него «есть мальчик», но не знают, кто именно. Газетчики пописывают статейки про их взаимную ненависть. Его личная жизнь — чертов бардак. Когда Розанов уже одевается, на руке у Шейна начинает светится фосфором обратный отсчет — сам он все еще раздет. Вроде бы мелочь, но Розанов скорее удавится, чем оставит о себе плохое впечатление после секса, достигатор хренов. — Что случилось? Розанов был расслаблен, он был почти весел, но начинает хмуриться. Шейн чувствует себя слабаком. Он уже говорил, что дело не в Розанове, и чтобы он шел по своим делам, но его выкидывает назад, как только дверь номера закрывается. — Жалею, что не прошу тебя остаться, но снова пожалею, если ты откажешься, — давит из себя Шейн. — Ловушка какая-то. — Хм. — Розанов кидает свою футболку куда-то в сторону и изучающе на него смотрит. Это опасный взгляд, такой, какой у него бывает на льду, когда он ищет удачную подколку перед вбросом. — Ты хочешь поспать вместе, или тебе не хватает обнимашек? Шейн не знает, что ему ответить, только смотрит на тающие полоски фосфора, и чувствует, как у него немеют пальцы. Он в одной секунде от того, чтобы отмотать время снова. Не отматывает. Розанов не раздевается снова и заваливается в кровать, поверх одеяла, прямо в джинсах. И осторожно гладит Шейна по лицу кончиками пальцев. — У тебя всегда так? — Когда мы просто отсасываем друг другу по-быстрому — нет. — Шейн не любит рефлексию на тему постельных дел, но в этот раз пытается, потому что Розанову — внезапно! — не все равно. — Знаешь, как ты в начале не торопишься, когда хочешь меня разложить? Я, наверное, хочу… — Чтобы я и в конце не спешил никуда? — Да, наверное. Пока меня не отпустит. Розанов целует его в макушку и начинает осторожно гладить по волосам. — Прости. Я думал, ты хочешь держать дистанцию. Шейн едва не мурлыкает. Теперь ему тепло. Ему хорошо. Он не хочет ничего перематывать. — М-м-м, ну не настолько. Никакой дистанции, если ты только что был во мне, ладно? Розанов осторожно целует его в губы и гладит, гладит, перебирает пальцами волосы, как же хорошо… — В таком случае, я тоже попрошу тебя кое о чем. Не зови меня по фамилии, когда мы наедине. Я могу звать тебя Холландером и дальше, если хочешь, но… Пожалуйста. Когда Шейна отпустит, когда он прекратит целоваться с Ильей, возможно, он поймет, в какой же он заднице оказался. 8. — Илья. — Холландер, уйди. Это их двенадцатый разговор на Олимпиаде в Сочи. И Шейн не может понять, почему Розанов так морозится. Да, его команда проиграла, с треском, довольно позорно, а Розанов был капитаном — должно быть, это было больно. Но он каждый раз говорит Шейну свалить. Какого черта, а? И Шейн демонстративно закатывает рукав своей толстовки: у него светится все предплечье. — Ты задолбал! Задолбал меня посылать! Я просто хотел проверить, как ты! Илья явно скрипит зубами и спрашивает: — Сможешь отмотать еще раз? — Думаю, да, — шипит Шейн. — Я сейчас жалею обо всем этом дурацком дне! — Что ж, отлично, — широко и фальшиво улыбается Илья. — Про последний закон слышал? — Ну, немного, — здесь Шейн немного тушуется — в новостях все звучало ужасно, но пока никого не арестовывали, и канадской сборной только советовали с радужными флагами по улицам не ходить — что лично для Шейна не было проблемой. Потому что, если не считать женскую лигу, хоккей был ни хера не инклюзивен. Ничего нового. Илья невесело хохотнул. — Пока что все относительно безопасно. Но только пока. Я знаю из надежного источника, что они подождут, год, два, а потом примут еще пару законов. Что-нибудь, знаешь, про экстремизм. И все. И конец. Ты бы слышал как радовался мой отец. Большую часть его жизни за гомосексуализм в этой стране сажали. «В лагеря отправить всех этих пидорасов», — ага. Он улыбается, а я хочу блевать. Я всегда знал, что он традиционалист ебаный, но теперь! Я думал, ну, из дома он меня выгонит, невелика печаль. Как же я, блядь, ошибался. Вот какова ситуация, Холландер: если отец меня поймает на чем-то подобном, мое тело никогда не найдут. Не подходи ко мне, пока мы здесь. И не пиши мне, блядь. Мир накренился. Легкие сдавило. Шейн сделал глубокий вдох, будто выныривая с глубины. Утро. Кафе на ветреной набережной. У Шейна на предплечье двенадцать фосфорных полос. Тринадцатой не будет. — Новичок, ты в порядке? — Хантер полдня был будто бы не в своей тарелке, Шейн это помнил, но когда его начало трясти после перемотки, «динозавр» включился сразу. — Нет, — прохрипел Шейн. — Нет, я не в порядке. Он никогда раньше не задумывался, насколько ему повезло с семьей. Насколько ему повезло родиться там, где он родился. Вот же пиздец. 9. Вы: Ты просил меня не писать тебе на Олимпиаде. Но ты снова в Штатах, так что — мои соболезнования по поводу проигрыша, и по поводу. Вообще всего. Мне очень жаль. Лили: Я просил тебя не писать? Вы: У нас было двенадцать ужасных разговоров. Я все перемотал, нас не видели. Вы: Я раньше не понимал, чем ты рискуешь. Теперь я знаю. Если ты захочешь прекратить наши встречи, я пойму. Лили: Я думал об этом. До сих пор думаю. Я не знаю. Вы: Я тебя не тороплю. Правда. И… можешь писать мне дальше, наверное? Кому какое дело до какой-то Джейн. 10. — Как там твой мальчик? Они никогда не обсуждают это на людях. Шейн уже как-то раз вышел из шкафа в Инстаграме, один раз в Твиттере, и еще раз в прямом эфире после игры. Каждый раз это заканчивалось, мягко говоря, некруто, разговор с комиссаром НХЛ Шейну особенно не понравился. Но родители давно знают, что Шейн с кем-то переписывается, и мама будто бы хочет познакомиться. Последнюю неделю она намекает, чтобы Шейн пригласил парня на свой день рождения в узком семейном кругу. — Мы взяли паузу, — сознается наконец Шейн. — О, — папа будто бы почти расстроен, — казалось, что у вас все серьезно. Шейну хочется плакать. — Не может быть у нас серьезно. Никогда. Мы не можем даже не свидание сходить. Я рискую только карьерой, а он — просто всем, блядь. Мама берет его лицо в свои руки. — Малыш. Я не давлю. Но, может, вам просто нужна помощь извне? Мы в цивилизованном мире, у нас есть команда юристов. Дай мне проблему, мы попробуем разобраться. — Да я больше про киллера думал. — Шейн не уверен, что шутит, ой как не уверен. — Как думаешь, сколько стоит заказать российского полковника МВД? 11. У мамы есть планы на случай, если Шейна и «его мальчика» раскроют. Мама давно знает, кто это, но Илью в доме Холландеров продолжают называть просто «твой мальчик», «мальчик Шейна». Сам Шейн не верит, что планы чем-то помогут. Он продолжает спать с Ильей, будто это ничего не значит, хотя это все херня. Никакие планы их не спасут. Илья продолжает ездить на лето домой, хотя он там несчастен, хотя отец его продолжает быть мудаком, даже когда имена собственных детей забывает. Илья терпеть не может свою родню и друзей семьи — кроме своей племяшки, про нее он всегда говорит с улыбкой. При этом он посылает своему семейству чертову кучу денег, которые непонятно куда исчезают с потрясающей скоростью. Илья хотел бы просто туда не возвращаться, но вина его живьем сожрет, потому что в Москве похоронена его мама, и он не может заставить себя принять, что живым людям он нужнее, а мама его уж точно не хотела бы, чтобы он портил себе жизнь только затем, чтобы ходить к ней на могилу. Шейн узнает это все по капле, собирает маленькие кусочки мозаики, каждый раз, когда Илья обнимает его после секса или заворачивает в одеяло и горячим чаем отпаивает — чаще они молчат, но иногда… да, они тихо разговаривают. После того раза с перемоткой Илья больше не сваливал сразу после душа, и Шейн тоже себя не заставлял. Шейн не любит уходить после, не любит наблюдать, как Илья уходит, но у него сердце заходится от их прощальных поцелуев. Илья целует его веснушки, Илья целует его в уголок губ, и Шейна словно током бьет. Если бы не их работа, если бы не их сфера, Шейн бы, наверное, уже давно позвал Илью замуж. Ему и в голову не могло прийти, что первым продолбается не он сам, черт возьми. Илья просит его остаться у него, кормит завтраком, когда они просыпаются вместе, у него любимый имбирный эль Шейна в холодильнике, они смотрят спортивный канал и сплетничают о других командах как крысы, Илья обнимает его и гладит по волосам и… Они же как Хейден и Джеки. В точности. — Господи, Илья, что мы делаем, — выпаливает Шейн, подскакивая с дивана. — Что… — Шейн отводит взгляд. У Ильи такое испуганно несчастное лицо, что он очень хотел бы его стереть у себя из памяти, но не может. Голова закружилась. Мир покачнулся. Шейн видит Илью в кровати, накануне, довольного, спокойного, он странно смотрит на Шейна, будто собирается что-то спросить — Шейн уже знает, что именно. Но у него вокруг предплечья оборачивается фосфором обратный отсчет. — Прости, я не останусь. Илья оказывается прямо перед ним в секунду: он уже два года не видел, как Шейн отматывал время. — Почему? Что я сделал? Шейн понимает, что плачет, но только качает головой. — Прости. Прости. Было чудесно. Но у нас все стало слишком серьезно. А мы не можем… Если из-за меня с тобой что-то случится, я себе не прощу, понимаешь? — Так и знал, что не следовало при тебе слишком много болтать, — улыбается Илья. Улыбка у него совсем несчастная. Как у смертника, который безуспешно пытается делать вид, что ничто его уже не волнует. — Я рад, что болтал. Правда. Просто давай больше не будем. — Шейн. — Ты для меня особенный. У нас был чудесный день. — О котором ты пожалел. — Теперь я знаю, что теряю, и я не хочу, чтобы ты это знал. Легче тосковать по тому, чего у тебя никогда не было, чем… — Чем как ты? — Чем как я. Когда Шейн уходит, Илья всовывает ему в руки имбирный эль из холодильника. И в последний раз целует его веснушки. 12. Вы: Я встретил девушку. Она веселая, она в хоккее разбирается, много шутит. Почти как ты, только больше сплетен и меньше шуток про секс. Мне с ней легко. Хотел бы, чтобы все получилось, но я ее не хочу. Чтобы ты знал масштаб трагедии, это Роуз Лэндри. Лили: Не хочу тебя разочаровывать, Джейн, но мне кажется, ты только что познакомился со своей лучшей подругой. Вы: Так вот, что это такое! Лили: Тупица. Лили: …я скучаю. Вы: Я тоже. 13. Хейден и Джей-Джей знают, что Шейн тогда с вэдэхой и угрозами не просто так пошутил, довольно давно. Про Илью они знают с тех пор, когда Шейн в Бостоне вернулся после катастрофического, идеального свидания с кучей имбирного эля и незатейливо расплакался Хейдену в плечо. Хейден перепугался и позвал Джей-Джея: у него есть способность влиять на химию мозга, и его номер у всех служб спасения в городах, где они играют, на быстром наборе. Пару раз Джей-Джея вызывали прямо с катка и доставляли вертолетом на ситуации с заложниками, но обычно его банально зовут вытаскивать с карнизов самоубийц. Когда Шейн раскололся, с кем именно расстался, Джей-Джею пришлось успокаивать уже Хейдена, который очень хотел высказаться по поводу вкуса Шейна на мужчин. «Не знаю, как там ведет себя в интимной обстановке Розанов, но чтоб меня кто-нибудь так полюбил, как Шейн его». Хейден тогда оставил свое очень ценное мнение при себе. Когда Шейн честно сказал, что в Роуз Лэндри нашел свою лучшую подружку, Джей-Джей очень долго пытался убить себя фейспалмами, потому что серьезно, бро, ты не просто гей, ты супергей, раз у тебя даже на суперзвезду не встает. Хейден же окончательно смирился с тем, что его лучший друг и крестный его ребенка хочет замуж за Розанова, когда Монреаль отыграл последний матч в году против Бостона. Потому что не только Шейн, но и Илья тоже в том матче играли как унылые куски говна. Какого черта они в принципе сошлись, Хейден все еще не понимал, но уже не осуждал. — Чувак, тебе вообще норм с ним на одной линии с ним играть? — голос Хейдена в трубке немного сонный, как и всегда, когда он надолго оказывается дома. Наконец-то Лиге надоело доить их соперничество, и на матче Всех Звезд Шейн оказался с Ильей в одной команде. Ощущения сюрреалистичные. Тампа похожа на курорт, Илья угощает его пивом, будто ничего не случилось, Картер Вон из Адмиралов их дразнит — он вообще будто бы с самого начала считал Шейна с Ильей лучшими друзьями. Когда Шейну звонит Хейден, Илья в бассейне развлекает детей других игроков, а Шейн пьет какие-то безалкогольные цветные коктейли с зонтиками в баре неподалеку и наблюдает. Он знает, что Илья скучает по своей племяшке. Что Илье очень нравится быть (казаться?) веселым, легкомысленным придурком, когда он может себе это позволить. Он был бы очень хорошим отцом — они даже с Шейном как-то обсуждали, что детям, когда они еще достаточно мелкие, наплевать на кошелек, им нужен вот такой придурошный товарищ по играм. Сам Шейн бы скорее заставлял их есть овощи и делать домашку, а еще у него дети бы через слово матерились — с выводком Пайков он сдерживался только потому, что Джеки потребовала. — Мы пытаемся вести себя как приятели. Сам понимаешь, — Шейн вздыхает. — Да, Хейд, с ним классно играть. Невероятно. Будто я читаю его мысли. И я всегда знаю, где он будет, даже если я его не вижу. Мы и с шайбой не жадничаем, просто наебываем всех соперников. Знаешь, как те парочки, которые на вечерах бачаты импровизируют с идеальным синхроном. — Да ты поэт, приятель. — Я так хочу передушить половину его родственников. Или похитить его, блин. Пусть эти русские утрутся, они слишком плохо с ним обращаются. Пусть соснут. — Поэт-варвар. Как там, мачо. — Иди ты. Илья находит его на пляже вечером после игры, когда все уже надираются в баре, и никто их не ищет. Шейн заговаривает первым. — Я ужасно по тебе скучаю. — Я по тебе тоже. Илья оглядывается, и когда видит, что на них никто не смотрит, соприкасается с Шейном мизинцами. — Как там твое семейство? Илья, естественно, морщится. — Как обычно. Папа совсем сдал, никого не узнает. С одной стороны, когда я вырос и отрастил какие-то мозги, которые мне еще не отбили шайбами, я понял, какой же он мудак, и что я его, по-честному, терпеть не могу. С другой, во мне всегда занозой сидело желание, чтобы он мной гордился. А сейчас мне ни желать, ни ненавидеть нечего, он не помнит ни черта. Все остальные — ну как всегда. Илья, привет, дай денег. Илья валится спиной на песок, Шейн — следом, секунду спустя. Мизинцы они так и не расцепляют. — Когда-нибудь я подкараулю тебя после игры в Монреале, надену на голову мешок, запихну в багажник и увезу в лес под Оттавой. У меня там шиковый коттедж, тебя никто не найдет. Будешь жить как царь. Они хихикают как сумасшедшие. — А мне дадут канадское гражданство после этого наглого, бесчеловечного похищения? — Ну-у, если я продержу тебя там три года… Они не пробираются друг другу в номера в Тампе, только разговаривают, но у Шейна появилось чувство, что из форточки повеяло надеждой. Пару лет назад он очень хотел папеньку Ильи заказать. Теперь… теперь ему нужно только подождать, как бы кошмарно это ни звучало. Ждать пришлось совсем недолго. 14. — Спасибо, что заставлял меня болтать с тобой все это время. Я знал, к чему здесь все шло. Знал. И был хотя бы немного готов, понимаешь? Шейн сидит в отеле на пожарной лестнице, Илья гуляет где-то в Москве. Говорит, что какой-то парк. Шейн надеется, что не тот, в котором водятся маньяки — ему попадались очень странные документалки, когда он начинал интересоваться, чем там Илья мог заниматься в межсезонье. — Не хочу быть бесчувственным, но я рад, что все закончилось, и ты… сможешь поставить точку, что ли. — Пожалуй. — Тебе ведь необязательно больше туда возвращаться? — Учитывая, что я буквально подрался с братом на поминках, думаю, нет. — Господи, Илья. Илья смеется — невесело, но… без вселенской тяжести, которая будто давила на него так долго. Шейн вспоминает одну из выкладок своей милой мамы, которая давно считает, что вот так шнырять по отелям, как они — это дурость несусветная, и думает: Пора, черт возьми. Он тоже хочет того, что есть у Хейдена и Джеки, и хочет, чтобы в этот раз Илья это помнил. — Илья. Что ты все-таки думаешь насчет канадского гражданства? 15. [Илья] Бостон играет с Монреалем. Белл Центр вопит. Шейн подъезжает к Илье, когда он тянется, говорит, что ждет его у себя после игры. Хочет представить родителям, подробнее обсудить план. Оттавская команда — это чертова дыра, но Илья скорее удавится, чем перейдет куда-нибудь типа Торонто, где играют сраные мудаки, а Монреаль не может его себе позволить. В Бостоне Илье нравится, но он все время недо-отношений с Холландером ходит по охуенно тонкому льду. Гражданство Штатов он вполне может не получить никогда, а если его раскроют, и он потеряет рабочую визу… Он сомневается, что его распнут на родине за сам факт связи с мужчиной (это папа бы попытался Тараса Бульбу изображать), но это только пока. Да и проверять не очень хочется. — Я буду тебя ждать, — улыбается Шейн, прежде чем свалить к своей скамейке. А потом на первом вбрасывании что-то идет не так. Они улыбаются, немного дерутся клюшками… Шейн распахивает глаза. Резко вдыхает, будто вынырнув из воды, где пробыл слишком долго. А на его открытом предплечье слепящим фосфором вспыхивает обратный отсчет. Шейна трясет, жуткое фосфорное свечение добирается до его глаз, и он падает на лед. — Всем отойти! — Что у него за способность? — Где медики?! Шейна продолжает трясти, у него из носа течет кровь. Илья роняет клюшку и сбрасывает правую перчатку. Он знает, что у него, как и у Шейна сейчас, светятся глаза, только не фосфорным неоново-голубым, а болотно-зеленым. Он не заносил в реестр свою способность. Бесполезная, в общем вещь. Илья управляет травмами: может отдавать свои и забирать чужие. Свои он не отдает, потому что у него нет рядом таких мудней, которых он хотел бы использовать подобным образом. У других не забирает… в последний раз он пытался с мамой, когда было уже слишком поздно. Да и потом, он же не святой мученик, помогать людям в ущерб себе. Но он может оттянуть немного повреждений у Шейна, чем бы они ни были вызваны, чтобы… Шейн ловит его за запястье. Его больше не трясет. Он улыбается окровавленными губами. — Я же просил не исцелять меня без моего разрешения. — Шейн, — Илья моргает и собирает пальцы в кулак, погашая способность. — Ты мне этого не говорил. Ты вообще не должен знать, что у меня за сила. Хотя может, теперь знает: на нем чертовски долгий обратный отсчет. — Холландер, вы знаете, где вы находитесь? — спрашивает один из высыпавших на лед медиков. — Что мне город, ты год скажи, — вздыхает Шейн. Монреальские парни начинают тихо материться: они понимают, что по договору с Лигой за их команду Холландер играть уже не сможет. 16. Шейн применял свою способность во время матча только один раз, когда Марлоу неудачно его сбил, сломав ключицу и обеспечив сотряс. До Шейна не успели добраться медики: он очнулся, когда Илья применил на нем свою способность, забрав травмы, и рухнул на лед вместо него. Шейн тогда не понял, что случилось, и отмотал время к первому вбросу. На первые пять минут его, естественно, усадили на скамейку, пока не истаял обратный отсчет. Тем же вечером он взял Илью за шкирку и потребовал объяснений. Управлять травмами, исключительно за свой счет, что за дурная способность. Шейн тогда же потребовал у Ильи не исцелять его больше без разрешения. Про Марлоу и единственный раз, когда Шейна усадили на скамейку за применение способностей во время матча больше никто не помнит. Теперь же рука сверкает обратным отсчетом аж до плеча. Четыре года. Шейн не планировал отматывать так много, просто он никогда в своей жизни так ни о чем не сожалел. Его уводят со льда, потому что он, блин, бился в припадке, и у него кровь лилась из носа. И потом, все видят следы силы у него на предплечье: играть за команду, в которой он когда-то планировал играть до завершения карьеры, он больше не может, потому что видел каждый их матч. Кому какое дело, что матчей за четыре года было до черта, и Шейн большую их часть вообще не помнит. Он потенциальный обладатель инсайдерской информации. Так было бы нечестно. Матч играют без него. Когда Шейн выходит из медпункта, кровь у него уже не идет, но глаза все еще светятся фосфором. Его ждут игроки, репортеры, тренерские составы, родители Шейна — все, кто хотел знать, что, черт возьми, произошло, и имел доступ к служебным помещениям. Шейн знает, что от него ждут объяснений. И знает, что жалеть больше ни о чем не хочет, потому что самое страшное один раз уже случилось. Все остальное, о чем он волновался… такая суета сует. — Вы знаете, что я редко применяю свою способность, и знаете, что она может повлиять на ход игры. Также вы знаете, что во время матчей я никогда ее не применял. Когда я о чем-то сожалею, я отматываю время. — Шейн слышал гул вопросов, но смотрел не на репортеров, камеры и микрофоны. Он смотрел только на Илью. — В январе двадцать первого года потерпел крушение самолет Оттавских Кентавров. Мой любимый человек был на борту. Я знаю, что комиссар НХЛ захочет распять меня за то, что я сейчас сделаю — за четыре года, которые помню только я, он уже не раз мне угрожал. Я знаю, что многие фанаты от меня отвернутся. Но теперь мне наплевать. Пропустите-ка. Шейн шел к Илье, и люди перед ним расступались, как Красное море перед Моисеем. У Ильи было нарочито нейтральное выражение лица, только глаза по мере того, как Шейн к нему подходил, распахивались все шире. Они встали нос к носу. У Ильи явно спирало дыхание. Шейн был спокоен. Я чуть тебя не потерял. — Мы ждали слишком долго, и я больше не хочу тратить зря ни минуты. — Шейн откашлялся и перешел на русский: — Я тебя люблю. Выйдешь за меня? — Охренеть! — совершенно неромантично сказал Илья, и его вечно жесткий, стоический голос дал петуха. — Не порть момент, скотина, да или нет? — Блядь. — На лице Ильи солнцем засияла улыбка. — Да. — Он коротко глянул на окружавших их людей и фыркнул: — Если не хотите шоу категории «восемнадцать плюс», отвернитесь. 17. Шейн решил, что жалеть ему больше не о чем, и что он больше никогда не будет применять свою способность. Но еще раз отмотать время ему все же пришлось. — Каково это — быть первым открытым геем в НХЛ? — спросили у него, когда Шейн выпустил наконец Илью из койки, подвез до аэропорта и, естественно, на обратном пути попался папарацци. — Чего? — искренне не понял Шейн. — Какой первый, все типа забыли про Скотта Хантера и его засосяо с бойфрендом у кубка Стэнли? — Скотт Хантер?! — …бля. Мир покачнулся. В последний раз.