Я не человек

      Когда они просыпаются, песочные часы плавятся на солнце, а воздух дрожит жарким маревом. Он падает из ледяной пустоты, из далекого космоса, где время — такая же мера длины, как шаг, а путешествие от звезды до звезды столь долгое, что звезды эти успевают погаснуть, а он и вовсе забывает, куда шел. Здешняя звезда еще горит, и горит так жарко, что изнеженный, исчерпавший себя мир на голубой планете сгорает с ней вместе. Стоны страждущих слышно еще с орбиты, ведь он знает, к чему прислушиваться. Он знает, к чему приглядываться, и смерть глядит на него в ответ глазами — черными дырами, с проворотом накрывает часть планеты прохладным плащом и кивает ему, приглашая вниз.       Он соглашается, ведь ему, признаться, любопытно вблизи посмотреть на то, что раньше видел издалека, да и смерти отказывать не принято — даже таким, как он. Особенно таким. Время — всего лишь мера длины, и все случается, когда голубая планета еще не теряет свой цвет, мировой океан не скуднеет, а зелень не напоминает ржавчину; из мрака и холода он обрушивается на этот пылающий мир в огне метеоритного дождя. Люди, живущие здесь, еще не знают, чего ожидать от завтра, но дыхание смерти уже опаляет их жаром, и им так страшно, так сладостно, весело-жутко, что он с жадностью пьет их страх и поет, и смеется.       Он находит тело на берегу реки. Тело зовут Биллом, оно долговязое и неловкое, но мозг пока что не сгнил, глаза и язык целы, а нейронные связи с некоторыми усилиями чинятся достаточно, чтобы обрести контроль. Он надевает Билла, как костюм, примеряет на себя его имя, речевой аппарат, конечности и нервную систему. Ему не нравится, но он вполне может управляться с ним, так что не утруждает себя дальнейшими поисками. Ему еще не доводилось быть человеком. Это… вполне любопытный опыт. Не самый захватывающий на его памяти, стоит признать. Но являться органической формой жизни посреди очередного конца света все еще уморительно, даже если возможности ограничены. Его так редко зовут в гости, что ему интересно, зачем позвали сейчас. ***       Смерть улыбается ему разными лицами. Раньше видевший ее лишь со стороны, он рад познакомиться ближе. Днем она — солнце. Огонь, радиация, пузыри ожогов и земля, плавящаяся под стопами. Билл обваривает горло, когда пьет из реки, а потом прячется в тень и с любопытством принюхивается к аромату жареного мяса от покойника, который лежит неподалеку в полосе света. Смерть — это сочные, сладкие раковые опухоли, крохотные тромбы, дуло ружья во рту, горсти горьких таблеток. Люди убивают друг друга и сами себя даже быстрее, чем это делает солнце. Апокалипсис не успел развернуться во всей красе, а кладбища уже переполнены, хоронить новых мертвецов негде — да и некогда, некому и, в сущности, незачем. Билл находит новое лицо смерти ночью, когда вскрывает очередное тело, чтобы добраться до внутренностей, а то вдруг хрипит и конвульсивно дергается у него в руках, как живое, хотя ничего живого там нет уже много дней. Опарыши — и те запеклись до румяной корочки. Билл берет лицо мертвеца в ладони и смотрит в глаза. Бледные губы улыбаются ему, обнажая зубы, язык неповоротлив и сух, но голос звучит чисто и нежно:       — Смерть сказала: «Встань», — говорит покойник и глядит на него с такой глубокой любовью. — И мы встанем. Не для нее, но по воле ее, для Жизни, чтобы стать ей дорогими гостями.       Смерть — это бактерии. Это собаки, одуревшие от голода, сердечный приступ, грибница, и Билл здесь не дома, у него нет дома, но, оказывается, для него припасено местечко во главе стола.       Смерть — начало, конец жизни. Смерть дает ему мертвых, жизнь — ключи от входной двери, и теперь он сам может приглашать гостей.       О, ему подходят не все. Билл ищет в них что-то, что сам понимает не до конца. Некоторые не встают вовсе, некоторые — всего лишь мешки гниющего мяса, а некоторые напоминают дырявый сосуд, в который, сколько ни вливай жизнь, не удержишь ни капли. Но Билл упрямый, и он поднимает новых и новых мертвых, и вот их уже семеро, они хороши, очень хороши, они злы, голодны, живы и мертвы одновременно. Солнце горит все жарче. Их уже три десятка.       Билл запрещает им пожирать мертвых и входить в дома без приглашения. Быть хорошим гостем — значит следовать правилам. Правила он, конечно, придумывает для них, не для себя, ведь следовать указаниям так нестерпимо скучно, но сам он скорее любитель заглядывать в окна, чем переступать порог. Жизнь — конец и начало смерти. Они стремятся к балансу, а баланс противен самой природе Билла, так что он доверяет гостям выбор: кому умереть, кому возвратиться. Жизнь — ребенок, плачущий на руках у матери. Глоток воды, липкие от пота тела, вплетшиеся друг в друга на кровати, слепые щенки, холодный погреб в раскаленный докрасна полдень. Билл предпочел бы хаос гармонии, но кто его спрашивает? Жизнь жжет больнее, чем солнце, и это страшно, очень страшно, и тогда он зовет новых гостей, и каждый из них получается лучше прочих.       Их уже сотня, когда жизнь подбирается совсем близко.       Новенького зовут Диппер. Он был совсем ребенком, когда скончался, юным и нелепым. Волосы — кудри, родинки-созвездия, не успевшие сформироваться до конца лобные доли. Диппер был одним из немногих, кого семья сподобилась похоронить, так что его появление занимает некоторое время, отчего Билл едва не теряет терпение. Он успевает пригласить еще двоих гостей, когда мальчик все-таки выкарабкивается к нему: растерянно озирается, сплевывает могильную землю.       — И как же ты умер? — интересуется Билл, разглядывая нескладную фигуру подростка. Видимых повреждений нет, славно. Его гости сильные, намного крепче людей, так что юный возраст — скорее преимущество. Человечество склонно защищать и жалеть детей, на уровне животных инстинктов видеть в них свой шанс на спасение. Чушь собачья. Знай они, что жизни в них и так слишком много, что это смерти им настала пора целовать пятки, ведь Билл потому и пришел, перерезали бы собственных младенцев в колыбелях, всех до единого. Сделали бы что угодно ради баланса. Испортили бы ему все веселье.       — Я… не помню, — мальчик говорит это так тихо, что почти шепчет. — Как я могу быть мертвым? В этом нет никакого смысла, я жив, я бы запомнил, если бы умирал!       О, разумеется. Гости могут не помнить собственных имен, лица любимых, любые детали существования, но собственная гибель — знание всегда неотрывное, полное до последней секунды. Билл хватает Диппера за подбородок. Погружение в разум гостей — все равно что ковыряние в рыхлом мозге, поиск иголки в стоге сена, но Билл чертовски в этом хорош, и он входит в чужое сознание, как нож в горячее масло.       Такая короткая жизнь. Смех, книги, теплая ладонь сестры у него в руке. Мама и папа — уютное одеяло на плечах. Шатер из подушек и простыней, мерцающий светлячок на щеке, «A+» по математике, знакомый и незнакомый дедушка в сиянии непосредственного детского восторга. Бескрайнее море любви, еще не познавшей ни обид, ни разочарования.       И ничего, ни слова о смерти. Будто он умер еще до начала конца, но не знал этого. В нем — только жизнь, бурлящая в венах, но ни следа разложения, ни тени сомнений. Билл не знал, что ищет именно его, пока не увидел. Лучше бы не искал. ***       Все это враз перестает быть забавным. В слепом протесте Билл приглашает так много гостей, как может, затем отменяет любые правила. Гости больше не нуждаются в разрешении хозяев дома, любой дом нынче принадлежит им. Любое тело — еда, любая жизнь — болезненный, уродливый недостаток, который им надлежит исправить. Смерть пирует там, где люди пытались победить ее, и складывает новое жилище из их обглоданных костей.       Вошедший во вкус, Билл мог покончить с этой планетой так просто. Если бы только ему позволили…       Диппер не отстает от него ни на шаг, и это похоже на пытку, которую едва может вынести его разум, ограниченный сейчас клеткой органики. Билл переводит свой легион мертвецов через иссохшую реку, и Дипперу достаточно зайти в русло, чтобы растрескавшаяся земля увлажнилась, чтобы река ожила из могилы грунтовых вод.       Жизнь — это птица, снова запевшая в сгоревшем лесу. Это любопытные взгляды меж досок в заколоченных окнах, когда Диппер приветственно машет им рукой. Это надежда, которая сгущается в воздухе так плотно, что Биллу становится нечем дышать.       Билл знает, он здесь, чтобы уравновесить чаши весов, но ему так сильно хочется одержать победу. Смерть познакомила его с тысячей своих лиц, но у жизни только лицо, детское, в обрамлении каштановых кудрей, и он не видит в этом ни малейшего смысла. Человечество мыслит примитивными категориями, их мораль односложна, но даже в призме их мышления Билл не считает себя жестоким. Однако, когда на семью, растерзанную гостями, приходится целый город, восставший из пепла, ему хочется быть таковым. Из чистого упрямства. Ему хочется убить Диппера, растерзать его и саму жизнь, что преследует его в детском обличье, но дается в руки, потому что он проделал великолепную работу, но не успел насладиться ее плодами, потому что гости больше не встают на его зов, а проклятый мальчишка смотрит не с ненавистью, как было в первые дни, а с чем-то, что отвратительно напоминает жалость.       Вскоре Билл уже не слышит гостей, разошедшихся по миру. Существовавший вечность в пустоте космоса, без их покорных голосов он вдруг ощущает одиночество так остро, что на глазах выступают слезы. Под ногами — редкая зелень, едва различимая посреди выжженой травы. Солнце не ошпаривает его кожу, хотя солнце поднялось высоко над линией горизонта. Жизнь приходит к гармонии со своим концом и началом. Билл ненавидит это, ненавидит быть человеком, ненавидит проигрывать и ненавидит себя за то, что сделал все правильно.       Он так ничему и не научился. Теперь, наверное, уже поздно.       Диппер, помедлив, берет его за руку. Жизнь — ребенок, не знающий ничего о смерти, но, когда Билл оставляет себя, едва обретенного, и возвращается к дальним звездам, он умирает впервые в жизни. И тепло детской ладони все равно остается с ним.