Между пигментом и геномом

Илья шел ко входу на основную экспозицию, чтобы встретить очередную экскурсионную группу. На сегодня это была бы уже шестая группа. И честно говоря, он уже устал. Редко бывало такое, чтобы в обычную среду посреди февраля было так много групп. Аншлаг бывал в школьные каникулы или летом, перед праздниками, когда люди старались съездить в столицу и развеяться, или в выходные. Группа уже ждала его у входа, билеты в руках, одинаковые бейджики на шеях. Илья тяжело вздохнул, он знал такие группы — усталые командировочные, которые пришли в галерею по программе конференции, а не по велению души. Человек десять в плохо сидящих костюмах и с синими бейджиками топтались у входа в первый зал, лениво листая ленту на телефонах. Илья окинул их профессиональным взглядом и мысленно вздохнул. Ученые. Что ж, бывало и хуже. Эти хотя бы уставшие взрослые и им не особо интересно, так что есть шанс просто отговорить все, что нужно отговорить, и уйти обедать. О кофе Илья мечтал уже три экскурсии подряд. А после последней он мечтал о госпитализации в психушку — двадцать шесть пятиклассников привели его в состояние нервно дергающегося глаза еще в первые пять минут экскурсии. — Добрый день, — кивнул Илья, подходя к группе ученых. Голос у него был поставленный, профессиональный. — Меня зовут Илья, и сегодня я попробую сделать так, чтобы вы влюбились. Не друг в друга, — он поднял палец вверх, — а в русскую живопись. Шутка успеха не обрела. Абсолютно непроницаемые лица смотрели на Илью. Только один, высокий, с темными волосами до плеч и видом человека, который пришел сюда исключительно из необходимости, убрал телефон в карман и посмотрел на Илью с вежливым скептицизмом. Вот и вся реакция. Илья тяжело вздохнул и двинулся в первый зал. У «Утра в сосновом лесу» Илья остановился и замолчал на несколько секунд. Это был один из его любимых приемов, когда прежде, чем начать говорить об авторе и картине, он давал людям самим почувствовать полотно. — Шишкин написал раннее утро в диком лесу. Рассвет знаменует собой начало нового дня и продолжение жизни. — произнес Илья. — Присутствие медвежат, которые резвятся на обломках сосны, только усиливает ощущение торжества жизни. Для Шишкина ... — Технически, — раздался голос сзади, который прервал Илью на середине фразы. — Медведей написал не Шишкин, а Савицкий. Это задокументировано. Илья обернулся. Тот высокий ученый стоит с телефоном руках. Видимо только что проверил. — Я знаю, — сказал Илья ровно. — Тогда зачем говорить «Шишкин написал», если это фактически неточно? — Потому что я говорю об ощущении, а не о ... — Ощущение не отменяет авторство. — Савицкий сам попросил убрать его подпись, — сказал Илья, — и Шишкин согласился. Если хотите, это тоже история про начало чего-то нового. — Илья поправил очки, подняв их повыше по переносице. Это был его способ успокоиться и не считать до десяти. — Как вас зовут? — Петр. Петя. — Петя, — повторил Илья тоном педагога, который любит свою работу, но прямо сейчас любит ее чуть меньше обычного. — Замечательно. У Врубеля все стало еще хуже. Илья стоял перед «Демоном сидящим» и говорил тихо, почти для себя. Что на полотне изображен юноша с тонкими чертами лица и меланхоличным взглядом, сидящий в причудливой позе, его руки сложены в жесте, выражающем как напряжение, так и замкнутость, взгляд устремлен вдаль, отражая одиночество и бессилие перед жизненными обстоятельствами; что фигуру Демона окружают цветы в насыщенных сине-фиолетовых оттенках, которые не кажутся живыми: они как будто застыли во времени; что цветовая гамма картины варьируется от холодных до ярких, экспрессивных тонов, что только подчеркивает внутреннюю драму персонажа; что образ Демона символизирует внутренние страдания и поиск выхода из своего состояния, так как картина показывает вечную борьбу героя с самим собой; что Врубель писал эту картину в состоянии, которое сам не мог объяснить; что Демон получился не злым и не добрым, а невыносимо одиноким; и что, может быть, это единственный портрет тоски, который Илья знает. — Интересно, — сказал Петя медленно, немного растягивая слова, — что психиатрический диагноз Врубеля сейчас классифицировали бы как биполярное расстройство с психотическими эпизодами. А если точнее, то нарушение настроения с психотическими симптомами вследствие третичного сифилиса. По сути, картина — это симптом. Илья медленно повернулся к Петру. — Симптом? — Ну, измененное нейрохимическое состояние, связанное с повышенным уровнем дофамина или нарушением серотониновых путей. Это не умаляет ... — Это именно что умаляет, — резко перебил его Илья, и в голосе у него появилось что-то острое, живое. Как бывает, когда намеренно или нет задевают что-то важное для человека. — Вы только что взяли одно из самых пронзительных произведений русской живописи и положили его на предметное стекло под микроскоп! — Я просто добавил контекст. — Контекст? — Илья снял очки, протер стекло краем свитера; это еще один его жест вместо счета до десяти. — Петя, когда Вы последний раз смотрели на что-нибудь просто так? Без контекста? Петя скосил взгляд в сторону. — Это не очень научный вопрос, — сказал он наконец. — Боже мой, — тихо сказал Илья, пытаясь справится с непроизвольным закатыванием глаз. Коллеги Пети с интересом смотрели то на одного, то на другого. Кажется им хоть что-то стало интересно в этих залах с дубовым паркетом и тяжелыми золочеными рамами. К Левитану группа добралась уже разделившись — большинство шли за Ильей, Петя шел чуть сбоку, как спутник на нестандартной орбите. — «Над вечным покоем», — объявил Илья и остановился. — Это не просто пейзаж, это глубокое философское размышление, переданное через язык природы. Название картины уже подсказывает нам о главной теме произведения. «Вечный покой» часто ассоциируется с идеей смерти и жизни после нее. На картине нет людей, только природа в ее первозданной красоте. Это может символизировать человеческое одиночество перед лицом вечности или идею того, что природа и вечность существуют независимо от человеческой жизни. Отсутствие ярких и насыщенных цветов подчеркивает серьезность и глубину затронутой темы. Исаак Левитан страдал приступами депрессии и меланхолии, дважды пытался свести счеты с жизнью. Депрессии для него наступали без всякой причины и владели живописцем по нескольку дней. Оттого выбранные художником холодные серо-лиловые и коричневые оттенки усиливают драматизм и передают ощущение промозглой непогоды, сырости и полного одиночества. — Илья чуточку отдышался и продолжил. — Художник строит эмоциональную драму на контрасте холодных и приглушенных тонов. Озеро и небо написаны близкими по цвету, что подчеркивает единство стихий и их непрерывность. А наше знание о его ментальном состоянии делает полотно поистине драматичным и пронзительным. Среди группы воцарилось молчание. Настоящее молчание, то, в котором видна работа мысли и души. Такое включение в искусство — то, ради чего Илья и шел на работу каждое утро. — Серое на сером, — тихо сказал Петя, наклонив голову к плечу и рассматривая полотно. Илья набрал воздух в легкие, чтобы резко ответить на очередной обесценивающий искусство выпад. — Но это работает, — добавил Петя. Илья шумно выдохнул. — Что? — Серое на сером. — Петя смотрел на картину, и в первый раз за экскурсию он не держал в руках телефон, то есть не перепроверял факты, а верил тому, что говорил Илья. — Это должно быть скучно. Монотонно. Но это... не скучно. Почему? Илья посмотрел на Петра. Потом на картину. Потом снова на него. — Потому что внутри этого серого — более пятидесяти оттенков, — сказал Илья, уже без надрыва в голосе. — От жемчужно-пепельного до серебристо-стального. И потому что Левитан писал не цвет, он писал воздух, писал покой. — Воздух, — повторил Петя задумчиво. — Это Вас не раздражает? Ненаучное объяснение? — подколол Илья. — Когда я работаю с последовательностями ДНК, — сказал Петя медленно, — иногда в данных есть что-то, что я не могу объяснить сразу. Паттерн, который не вписывается в общую модель. И это... — он чуть прищурился, — это не раздражает. Это интересно для исследования и размышления. Илья смотрел на него несколько секунд, будто проверял точно ли это тот самый человек, который откровенно нахамил ему, Илье, и всему искусству в целом, у полотна Шишкина. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я бы даже сказал отлично. Группа заканчивала экскурсию у сувенирного киоска. Кто-то покупал магниты с известными полотнами, кто-то выбирал открытки, невысокий мужчина в возрасте вместе с девушкой консультантом даже выбирал альбом с репродукциями. Петя же стоял в дверях зала и смотрел на Левитановское небо в последний раз. — У вас следующая группа через сколько? — спросил он, когда Илья проходил мимо со стопкой буклетов временной выставки «Хрупкое искусство. Пастель из фондов графики XVIII – начала XX века». — Через час. — Здесь есть кафе? Илья смотрел на Петю снизу вверх через линзы своих очков. И не знал, что он сейчас чувствует и о чем думает. — Есть. — Я хотел бы понять про воздух, — сказал Петя совершенно серьезно. — Если Вы готовы объяснить ненаучно. Илья затягивал с ответом. Он смотрел в эти серьезные темные глаза и чувствовал, как что-то внутри него медленно и незримо меняется. Что-то вдруг сдвинулось, и он смотрел на Петю не как на человека, который всю экскурсию злил его замечаниями великому искусству, а как на очень симпатичного молодого ученого, который просит его, Илью, объяснить ему искусство. Да, Илья был падок на признание своего интеллектуального величия. — Я попробую, — ответил он, улыбаясь. — Но вы не перебивайте со своими фактами каждые две минуты. — Не обещаю. — Ну конечно, — покачал он головой. Они пошли в сторону кафе: невысокий светловолосый экскурсовод и высокий генетик с темными волосами. И со стороны это выглядело, как притяжение противоположностей. Что в действительности так и было. Кафе при Третьяковке было небольшим и в этот час почти пустым. Несколько молодых людей с ноутбуками и пожилая дама у окна, листающая каталог. Илья взял латте с карамельным сиропом, Петя чай. Что Илью почему-то не то, что не удивило, а даже порадовало, потому что он так и предполагал. Сели за столик у окна. За стеклом шел противный мелкий дождь, который создавал абсолютно упадническое настроение. — Итак, — сказал Петя и сложил руки на столе так, будто он готов записывать. — Воздух. — Вы серьезно сейчас как на лекции сидите, — сказал Илья, делая глоток из чашки. — Я всегда так сижу. — Это немного пугает, знаете? — Вы тоже немного пугаете, — спокойно ответил Петя. — Вы три раза чуть не закричали на меня в галерее. — Я не чуть не закричал, — парировал Илья, поправляя очки в тонкой металлической оправе. — Я эмоционально акцентировал! Петя смотрел на него как-то по-другому, словно он не человек напротив с чашкой кофе в руках, а предмет для изучения. — Хорошо, — кивнул Петя. — Объясните про воздух. Я Вас внимательно слушаю. Илья обхватил чашку ладонями, грея о керамические бока ладони и глядя на портрет Бакунина работы Кипренского на одном из буклетов их новой временной выставки. — Когда художник-реалист пишет пейзаж, — начал он медленно, — технически его задача перенести на холст то, что он видит. Форму, свет, очертания, цвет. И в картинах Левитана мы видим обстановку: небо, реку, холм, дорогу, но при этом мы еще и чувствуем. Тяжелое небо, влажность, тишину, пронзительное одиночество. Петя молчал, ничего не отвечал. Думал. — Это похоже на сжатие данных, — сказал он наконец. Илья моргнул, удивлено приподнял брови. — Что? — В геномных исследованиях, нам не нужна абсолютно вся информация, которая заложена в ДНК. Нам нужна только та, которая несет необходимый для конкретного исследования смысл. Остальное — фоновый шум. Левитан убирал шум и оставлял сигнал. Илья открыл рот. Закрыл. Быстро-быстро моргнул. — Это, — сказал он медленно, подбирая слова, — самое странное и самое точное описание импрессионизма, которое я слышал. — Левитан — не импрессионизм, вы сами сказали в галерее, что это реалистический пейзаж. — Поздний Левитан — это пограничье! Там ... — Вы снова эмоционально акцентируете. — Потому что это важно! Женщина с каталогом подняла голову и посмотрела на них нахмурившись. Илья поднял руки в извинительном жесте и понизил голос. Они просидели сорок минут. Потом пятьдесят. Петя спрашивал про «пейзаж настроения» и про передвижников, и как Третьяков выбирал картины для своей галереи, почему им не показали Айвазовского. Илья рассказывал, эмоционировал, активно жестикулировал и объяснял объяснял, объяснял. Опомнился он только тогда, когда увидел краем глаза, что перед входом в галерею уже стоит новая группа в ожидании экскурсовода. — Мне надо, — он спешно встал, собирая со стола буклеты, и указывая рукой на людей позади, — у меня группа. — Да, конечно. — Петя тоже встал, и движение это было чуть более поспешное, чем требовала ситуация. — Конференция заканчивается послезавтра. Я улетаю в пятницу вечером. — Понятно, — кивнул Илья, не зная что еще добавить. Спрашивать номер телефона было неловко. — Здесь еще есть, что смотреть, — добавил Петя. — Что вы не показали сегодня? — Третьяковка большая, — улыбнулся Илья. — Тут и нескольких дней не всегда хватает. — У меня завтра утром доклад. — Задумался Петя. — Но после обеда я свободен. Илья посмотрел на него, не зная что ответить. Петя же смотрел на Илью прямо, без кокетства. — Завтра у меня выходной, — сказал Илья. — Жаль. — Но я могу прийти. — Поспешно исправился Илья. — Не как экскурсовод. Просто так! Петя помолчал ровно секунду. В уголках его губ зародилась маленькая, теплая улыбка. — Это было бы логично, — кивнул он, наклонив голову к плечу. — Боже, — Илья прижал ладонь ко лбу, — Вы всегда так романтичны? — Я не уверен, что понимаю, как можно иначе. И это было сказано так просто и так честно, что у Ильи не нашлось ничего острого и колкого в ответ. Он так и держал в руках буклеты временной выставки. — Завтра в два у главного входа. Вам удобно? — уточнил Илья. — Да. Я буду. Спасибо, Илья. Илья молча кивнул и отправился к новой группе, которая его уже заждалась. На следующий день Петя стоял у входа в Третьяковскую галерею ровно в два часа дня. Илья заметил это, потому что сам пришел в четырнадцать ноль две и немного запыхался, потому что от метро почти бежал. — Вы опоздали, — сказал Петя. — На две минуты. — Две минуты — это две минуты. — Петя, — сказал Илья, — если Вы будете такой весь день, я уйду. — Не уйдете. — Откуда такая уверенность? — Вы уже пришли. Илья поправил очки. — Ладно, — сказал Илья. — Идем. Илья смотрел на него несколько секунд, будто снова сверял один и тот же ли это человек. Который то крайне погружен в желание понять искусство, то ведет себя вот так. Дуальность, как она есть. И это завораживало. Без группы и без обязательной программы Илья водил по галерее совсем иначе. Они петляли по залам, останавливались, где хотели, возвращались к интересному. Илья показывал то, что любил сам, а не то, что положено по маршруту. Петя задавал вопросы: странные, неоднозначные, неожиданно точные. У Репина Петя долго стоял перед Иваном Грозным. — Это неправда, что здесь изображено, — сказал он наконец. — В смысле? — Историки сомневаются, что Иван убил сына. Это, возможно, миф. — Петя. — Что? — Посмотрите на руки. Петя посмотрел. — Отец зажимает рану на голове одной рукой, второй же он нанес этот смертельный удар. Репину было важно, чтобы в одном жесте было и то, и другое. Убийство и раскаяние одновременно. Петя молчал дольше обычного. Внимательно смотрел на картину. Изредка наклоняясь чуть ближе, в попытке рассмотреть что-то понятное лишь ему одному. — Это ведь про каждого человека, — сказал он медленно, поворачиваясь к Илье. — Да, — кивнул Илья с грустной улыбкой. — Все мы делаем что-то и одновременно осознаем, что не надо было. — Да, Петя. Вы правы. — Это неприятно осознавать, — сказал Петя совершенно серьезно. — Это искусство, — кивнул Илья. — Оно не обязано быть приятным. Вышли они из галереи уже поздним вечером, когда в залах было уже немноголюдно. На улице было темно и промозгло. — Здесь рядом есть место, где очень хорошо готовят, — сказал Илья. — Буквально за углом. Если Вы не торопитесь. — Я не тороплюсь, — чуть улыбнулся Петя. И добавил, чуть помолчав. — Завтра у меня еще есть время до вечернего рейса. — Это вы сейчас к чему? — покосился на него Илья. — Ни к чему, — сказал Петя. — Просто факт. Илья внимательно на него посмотрел. Фонарь рядом с галереей светил сзади и в Петиных волосах ярко горели подсвеченные желтым капли дождя. И весь этот образ с длинными волосами, высокими скулами и красиво очерченными губами вызывал в Илье какой-то непонятный трепет любителя прекрасного. — Знаете, — сказал Илья, — когда я говорил, что Вы пугаете, я имел в виду несколько другое. — Что другое? — Что Вы смотрите на картины и сразу видите, как они устроены и о чем они. Это... — он чуть запнулся, — это впечатляет. Петя смотрел на него. Светлого, кудрявого, в очках в тонкой оправе, который мог бесконечно говорить об искусстве. — Вы меня только что похвалили? — уточнил он, пытаясь скрыть улыбку в уголках губ. — Не делайте вид, что это так удивительно. — Удивительно, — сказал Петя просто. — Вы весь день мне возражали. — Я и сейчас готов. Хотите, начнем снова про Шишкина? — Не хочу. — Тогда идемте есть. Они пошли по переулку. Илья чуть быстрее, задавая направление, Петя не отставал. Разговор не прекращался ни на минуту: про Репина и про геномные паттерны, про важность спектрального анализа в генетике и искусстве, про то, где заканчивается воздух на холсте и начинается тот, которым дышат. Сейчас у них был один воздух на двоих. А в пятницу вечером, когда Петя уже стоял на посадке, телефон издал звук нового сообщения от контакта, подписанного как «Илья (галерея)». «Нашел статью про нейробиологию эстетического восприятия. Это, наверное, то, что вам понравится. Хотя вы скажете, что это редукционизм». Петя улыбнулся — тихо, так, что никто вокруг не заметил. Напечатал: «Пришлите. И это не редукционизм. Это сжатие данных». Потом, после паузы, добавил: «Я буду в Москве в июне. Конференция по эпигенетике». Ответ пришел раньше, чем он убрал телефон. «Третьяковка работает каждый день, кроме понедельника».