Точка невозврата

Минхо никогда не верил в любовь с первого взгляда. Он верил в порядок, в чёткие планы, в жизнь, где каждый день расписан по минутам, а эмоции — это нечто неудобное, что лучше держать в узде. Он был сухой равниной, где давно не было дождей, и его это устраивало. Засуха была безопасна. Всё изменилось в тот день, когда он увидел Джисона. Это произошло в маленькой кофейне, куда Минхо зашёл только потому, что любимая кофемашина сломалась, а без кофе его утро теряло смысл. Джисон сидел за столиком у окна, болтая ногой под столом и что-то быстро печатая в телефоне, и на его лице сменялись эмоции с пугающей скоростью. А потом он поднял взгляд. И улыбнулся. Не Минхо. Кому-то в телефоне. Но этот свет, эта мгновенная вспышка тепла на его лице ударили Минхо под дых с такой силой, что он едва не выронил заказ. Ты — дождь, который идёт там, где давно ничего не росло. Они встретились снова через неделю. И ещё через три дня. Минхо начал заходить в ту кофейню каждое утро, хотя его кофемашина уже давно была починена. Он садился так, чтобы видеть Джисона, наблюдал за ним исподтишка и чувствовал, как внутри него что-то медленно, неумолимо трескается. Джисон подошёл к нему сам. — Ты всегда смотришь на меня, — сказал он, без спроса усаживаясь напротив. В его голосе не было осуждения, только любопытство. — Почему? Минхо мог бы солгать. Мог бы пожать плечами и сказать что-то про удобное место у окна. Но вместо этого он услышал собственный голос: — Потому что ты похож на солнце. А я давно не видел солнца. Джисон моргнул. А потом рассмеялся — громко, заразительно, запрокидывая голову. — Это самое странное признание в моей жизни, — сказал он, вытирая выступившие слёзы. — Меня зовут Джисон. — Минхо. — Ну что, Минхо, — Джисон наклонил голову, и в его глазах заплясали чертики. — Покажешь мне что-то более интересное, чем твой чёрный кофе без сахара? Так началось то, что Минхо позже назовёт «извержением». Отношения с Джисоном не были спокойными. Они вообще не были похожи ни на что, что Минхо знал раньше. Джисон был взрывным, импульсивным, он мог быть нежным до головокружения, а в следующую секунду — язвительным и колючим. Он звонил в три часа ночи, чтобы прочитать случайно услышанное стихотворение, и исчезал на два дня, потому что «ему нужно было побыть одному». Он смеялся до слёз над глупыми шутками и плакал над рекламными роликами, в которых спасали бездомных животных. Он был хаосом. И Минхо, который всю жизнь стремился к порядку, понял, что падает. — Ты слишком много позволяешь мне, — сказал Джисон однажды вечером, когда они сидели на крыше его дома, свесив ноги вниз. Было холодно, но Джисон, как всегда, отказался надеть куртку, и Минхо отдал ему свою. — Я не умею быть удобным. Я ломаю людей. — Я не сломаюсь, — ответил Минхо. — Ты не знаешь, — Джисон усмехнулся, но в его голосе не было веселья. — Я как вулкан, Минхо. Я выгляжу спокойным, пока внутри всё кипит. А когда извергаюсь, то сжигаю всё вокруг. — Тогда сжигай, — сказал Минхо, глядя ему прямо в глаза. — Ты можешь сжечь меня дотла. Мне всё равно. Джисон замер. В его взгляде мелькнуло что-то — испуг, недоверие, надежда. — Ты не понимаешь, что говоришь. — Понимаю, — Минхо взял его за руку. Его пальцы были ледяными, и Минхо сжал их, пытаясь согреть. — Я был пустым местом до тебя. Я не знал, что можно чувствовать вот так — так, что хочется кричать. И если за это придётся платить болью, я заплачу. Я уже плачу. И мне всё равно. Он не рассказывал Джисону о тех ночах, когда не мог уснуть, потому что ждал сообщения, которое могло не прийти. О тех минутах, когда внутри всё сжималось от страха, что Джисон очередной раз уйдёт в себя и не вернётся. О том, как он научился читать настроение Джисона по едва заметным движениям его бровей, по тому, как он сжимает челюсть, по тому, как его голос становится чуть тише. Он принимал всё. Удары, молчание, исчезновения, возвращения. Потому что моменты, когда Джисон смотрел на него так, будто он — единственное, что имеет значение, стоили всей боли. Они ссорились. Часто. Джисон мог вспыхнуть из-за ничего — Минхо слишком поздно ответил на сообщение, Минхо не так посмотрел, Минхо сказал что-то, что Джисон истолковал по-своему. В такие моменты из него вырывалась лава — обжигающая, несправедливая, и Минхо просто стоял под этим огнём, не пытаясь защититься. — Почему ты не споришь? — кричал Джисон, мечась по комнате. — Почему ты просто молчишь?! — Потому что я не хочу делать тебе больно в ответ, — спокойно отвечал Минхо. — Но я делаю больно тебе! — Значит, на одного больного в этих отношениях достаточно. Джисон замирал. Смотрел на него так, будто видел впервые. А потом бросался на шею, прятал лицо у него на плече и шептал «прости» снова и снова. Минхо гладил его по спине и думал о том, что готов прощать бесконечно. — Я не понимаю тебя, — сказал Джисон однажды ночью. Они лежали в темноте, Джисон — на своей половине кровати, свернувшись клубком, Минхо — на своей, но с протянутой рукой, чтобы касаться кончиками пальцев его спины. — Ты знаешь, что я тебя уничтожу. Почему ты остаёшься? — Потому что ты — единственный, — ответил Минхо тихо. — Единственный, кто заставил меня почувствовать хоть что-то. — Это нездорово. — Возможно, — согласился Минхо. — Но я не хочу быть здоровым. Я хочу быть твоим. Джисон повернулся. В темноте его глаза блестели, и Минхо не мог понять, от слёз или от чего-то ещё. — А если я уйду? — спросил Джисон, и в его голосе впервые за долгое время не было вызова. Был только страх. — Ты не уйдёшь, — сказал Минхо. — Откуда ты знаешь? — Потому что я твоя земля, Джисон. Ты можешь гореть, можешь извергаться, можешь уничтожать всё вокруг, но в конце концов ты всегда возвращаешься на землю. Это твой дом. Джисон всхлипнул. Переполз через разделяющую их границу и уткнулся лицом в грудь Минхо. — Ты невозможный, — пробормотал он, и его голос дрожал. — Я просто люблю тебя, — ответил Минхо, обнимая его крепче. Это не было историей с хэппи-эндом. У них впереди было ещё много ссор, много ночей, когда Джисон будет молчать, а Минхо — ждать, много моментов, когда они будут проверять друг друга на прочность. Но теперь, когда Джисон срывался, он знал, что есть место, куда можно вернуться. А Минхо знал, что Джисон всегда возвращается. Потому что они стали друг для друга тем, без чего невозможно существовать. Джисон был дождём, который оросил пустыню. Джисон был стихотворением, которое превратило чистый лист в нечто прекрасное. Джисон был вулканом, который извергался снова и снова, и Минхо стоял в самом центре этого извержения, позволяя лаве обжигать его, превращать в пепел и возрождать заново. — Сколько бы раз я ни перерождался, — сказал Минхо однажды утром, глядя на спящего Джисона, на его разметавшиеся по подушке волосы, на безмятежное лицо, которое во сне наконец переставало быть защитной маской. — Я всегда найду тебя. Он не знал, верит ли в перерождение. Но он верил в Джисона. И этого было достаточно. Они сидели на балконе, когда начался дождь. Джисон, который всегда мёрз, на этот раз не попытался уйти внутрь. Он просто откинул голову назад, подставляя лицо каплям, и улыбнулся. — Знаешь, — сказал он, не открывая глаз. — Я думал, что вулканы только разрушают. Но ты показал мне, что на пепле может вырасти что-то новое. Минхо смотрел на него — на этого человека, который перевернул его мир, который разбил его и собрал заново, который научил его чувствовать так остро, что иногда хотелось умереть от переизбытка эмоций. — И что выросло? — спросил он. Джисон открыл глаза. Повернул голову. Улыбнулся той самой улыбкой, ради которой Минхо был готов сгорать каждый день. — Я, — сказал Джисон. — Настоящий я. Благодаря тебе. Минхо потянулся к нему. Поцелуй был солёным от дождя и тёплым от дыхания. Внутри него больше не было пустоты. Там был вулкан — их общий вулкан, который дышал, горел и жил. И это было страшно. И это было прекрасно. И это было навсегда.