Дорога из битого стекла

Дизель ненавидел свою семью. Это было не то чувство, которое гложет изнутри, требуя примирения или хотя бы объяснения. Это была холодная, кристально чистая, как алмаз, уверенность. Его отец, основатель империи «Дизель Индастриз», видел в сыне лишь инструмент для продолжения рода и приумножения капитала. Мать — украшение интерьера, которое после сорока перестало соответствовать каталогу. Брат и сестра — конкуренты в гонке за наследством, готовые перегрызть глотку за любой актив. Поэтому в свои тридцать два года Дизель жил один в стерильно-чистом пентхаусе на Манхэттене, общался с миром через помощников и юристов, а единственными живыми существами, которым он позволял приближаться к себе, были рыбы в огромном аквариуме. Они молчали, не требовали любви и умирали ровно тогда, когда этого требовал биологический цикл. Никаких сюрпризов. Никакой боли. Вселенная, однако, любила подкидывать Дизелю сюрпризы. И однажды утром она подкинула ему Дей. В офисе пахло деньгами и дорогим кофе. Дизель, как обычно, изучал отчеты, когда секретарь, запинаясь, сообщила, что его хочет видеть… человек. Без запроса, без предварительной записи, без страха в глазах. Это было чертовски раздражающе. — Вы Дизель? — спросил парень, вошедший в кабинет. Он был худой, одет в потертые джинсы и растянутый свитер, который, казалось, помнил времена расцвета панк-рока. Но дело было не в одежде. Взгляд. У Дей (а это был именно он) были глаза человека, который заглянул в бездну, и бездна, испугавшись, отступила. В них плескалась усталость, граничащая с вечностью. — Допустим. У вас две минуты, пока охрана не выставила вас вон, — отрезал Дизель, не поднимая головы. — Мне нужны деньги. Много, — голос у парня был тихий, но твердый. — Сто пятьдесят тысяч. Дизель наконец поднял глаза и усмехнулся. Смех был похож на лай. — Прекрасно. И что вы можете предложить взамен, мистер…? — Дей. Просто Дей. Я могу предложить вам услугу. Через четыре дня мой брат умрет. Тишина в кабинете стала абсолютной. Дизель медленно отложил ручку. — Либо вы сумасшедший, либо очень плохой шутник. Я вызову охрану. — Мое проклятие, — Дей говорил так, словно обсуждал погоду. — Я родился 29 февраля. Високосный ребенок. Сглаз. В этот день, в мой день, умирают все, кого я люблю. Мои родители умерли, когда мне исполнилось четыре. Моя девушка — в двадцать. Лучший друг — в шестнадцать. Остался только Озон. Мой младший брат. У него аутизм. Он живет в своем мире, в музыке и цифрах. Он единственный, кого я люблю. И поэтому через четыре дня, в мой день рождения, он умрет. Дизель почувствовал что-то, чего не чувствовал давно. Не интерес. Не жалость. Любопытство. История была настолько абсурдной, настолько невероятной, что в ней не могло не быть правды. — И при чем тут я? — Вы богаты, — Дей сделал шаг вперед. — У вас есть ресурсы, о которых я могу только мечтать. Вы можете забрать Озона. Увезти его далеко. Спрятать так, что даже сама смерть не сможет найти его в этот день. А если проклятие сработает… — голос Дей дрогнул впервые за весь разговор. — То ему будет хотя бы комфортно. Он не заслуживает умирать в нищете. Я не заслуживаю видеть, как он умирает. — А вы? — Дизель прищурился. — Вы останетесь здесь, чтобы стать приманкой? — Я останусь здесь, потому что это мой крест, — кивнул Дей. — Мне плевать на себя. Спасите Озона. Заплатите за лучших врачей, за терапию, за его безопасность. А взамен… — он глубоко вздохнул. — Взамен вы получите меня. Навсегда. Я буду делать все, что вы скажете. Работать там, где прикажете. Стану вашей тенью. Согласен на любые условия. Моя жизнь в обмен на его. Дизель молчал долго. Он смотрел на этого странного человека, предлагавшего сделку с дьяволом, где в роли дьявола выступал он сам. Это было завораживающе. В этой истории не было места сантиментам, была чистая, неприкрытая жертвенность. А Дизель уважал расчет. — Я не спасаю людей, Дей, — наконец сказал он. — Я покупаю и продаю. Вы предлагаете мне себя. За сто пятьдесят тысяч. Это дешево. Вы либо никчемный товар, либо сильно недооцениваете цену своей свободы. — Свобода не нужна мне без него, — просто ответил Дей. Этот ответ что-то надломил в ледяной корке, покрывавшей сердце Дизеля. Появилась микроскопическая трещина. — Хорошо. Я выделю вам деньги. Но условия другие. Я не буду покупать вас, как раба. Завтра вы покажете мне Озона. Я хочу увидеть своими глазами, во что вкладываюсь. А пока… садитесь. Они проговорили до вечера. Дизель, сам того не желая, слушал рассказы о парне, который всю жизнь хоронил любимых. О маленьком Озоне, который зациклен на дожде и может часами складывать из спичек геометрические фигуры. О том, как Дей перебивался случайными заработками, лишь бы у брата была тишина и покой. В Дей не было ни грамма жалости к себе. Была только стальная решимость и какая-то пугающая, обреченная нежность. На следующий день Дизель увидел Озона. Худой мальчик с отсутствующим взглядом сидел на полу в их крошечной, но идеально чистой квартире и водил пальцем по полу, словно рисуя невидимые линии. Он не обратил на вошедшего мужчину в пальто за тысячу долларов никакого внимания. — Он не говорит, — тихо пояснил Дей. — Иногда мычит, если голоден. Но он чувствует. Он хороший. Самый лучший. В этот момент Озон поднял голову и посмотрел прямо на Дизеля. Взгляд был чистым, как у младенца, и пронзительным, как у старца. Мальчик протянул руку в его сторону, словно указывая. Дей вздрогнул. — Он… никогда так не делал. Никогда не тянется к чужим. Дизелю стало не по себе. Казалось, этот ребенок видит его насквозь, видит всю ту гниль, которой он окружил себя, всю ту пустоту, которую он так тщательно оберегал. — Я распоряжусь, — сухо сказал Дизель, отворачиваясь. — Завтра его заберут в мой загородный дом. Там тихо, персонал, охрана. Никто не войдет и не выйдет без моего ведома. — Спасибо, — выдохнул Дей. — Не благодарите. Это бизнес. День Х. Дизель настоял на том, чтобы Дей остался в городе, в своей квартире. Сам же он, вопреки всякой логике, уехал в загородный дом. Он сказал себе, что должен лично проконтролировать актив. Но когда часы пробили полночь, и календарь показал 29 февраля, он понял, что врет себе. Он сидел в кресле напротив комнаты Озона, где за толстым стеклом спал мальчик, окруженный датчиками и тишиной. Дизель ждал. Он не верил в проклятия. Он ждал научного объяснения. Остановки сердца. Аневризмы. Чего угодно. Но ничего не происходило. А в это время в душной квартире на окраине города Дей сидел на полу, обхватив голову руками, и ждал звонка. Того самого звонка, который раздавался каждый високосный год. Телефон молчал. Минута шла за минутой. Рассвет окрасил небо в серый цвет. Телефон зазвонил в 6:07 утра. Дей зажмурился, готовясь услышать голос Дизеля с приговором. — Алло, — голос Дизеля был хриплым, незнакомым. — Он жив. Он проснулся и требует… требует «Дыма». Я так понимаю, это ты. Дей выронил телефон. Сквозь слезы, которых он не позволял себе годами, он услышал далекий голос Дизеля: — Алло? Дей? Черт возьми, ты меня слышишь? Приезжай. Я сказал, приезжай. Живо. После того дня все изменилось. Дей переехал в дом Дизеля. Формально — как человек, присматривающий за братом. Фактически — как тень. Но тень эта с каждым днем обретала все более четкие очертания. Дизель, привыкший к одиночеству, ловил себя на том, что ищет Дей глазами. Ему нравилось наблюдать, как тот возится с Озоном, как терпеливо объясняет персоналу его особенности, как иногда садится за старое пианино в углу гостиной и играет что-то грустное. Дей, в свою очередь, видел, как Дизель, этот надменный богач, меняется рядом с Озоном. Он не сюсюкал с мальчиком, но как-то раз Дизель привез из деловой поездки не очередной контракт, а старинную музыкальную шкатулку, услышав, что Озон любит слушать «музыку из коробочек». Он поставил её рядом с кроватью мальчика и ушел, не сказав ни слова. Они почти не говорили о том дне. Но напряжение между ними росло. Оно чувствовалось в случайных касаниях, когда Дей передавал Дизелю чашку кофе. Во взглядах, которые задерживались на секунду дольше положенного. Однажды вечером разразилась гроза. Озон, испугавшись грома, забился в угол. Дей бросился к нему, а Дизель, вместо того чтобы вызвать врача, сел на пол рядом с ними. Он не знал, что делать, но остался. Просто остался. Дей, укачивая брата, посмотрел на Дизеля. В его глазах больше не было обреченности. Там была благодарность и что-то еще, чему он боялся дать название. — Спасибо, что остался, — прошептал Дей, когда Озон уснул. — Я никуда не уходил, — ответил Дизель, и это прозвучало как обещание. В ту ночь они впервые поцеловались. Под шум дождя и тихое дыхание спящего Озона. Это было неуклюже, отчаянно и нежно. Год пролетел незаметно. Озон расцвел. Он по-прежнему не говорил, но научился выражать эмоции. Он тянулся к Дизелю, садился рядом, когда тот работал за ноутбуком, и клал голову ему на колено. Дизель, корпоративный хищник, замирал и позволял мальчику гладить свою руку. Но приближалось 29 февраля. Следующий високосный год. За месяц до роковой даты Дей стал сам не свой. Он снова замкнулся, ночи напролет сидел у окна и смотрел на луну. — Дей, хватит, — как-то вечером Дизель застал его в зимнем саду, дрожащего от холода, но не желающего уходить. — Мы справились один раз. Справимся снова. Увезем Озона на Луну, если надо. — Ты не понимаешь! — вскрикнул Дей, впервые повышая голос. — В прошлый раз я отдал тебе самое дорогое — брата. А теперь… теперь я боюсь не за него. Дизель замер. — А за кого? — За тебя, идиот! — Дей закрыл лицо руками. — Ты же видишь, я люблю тебя. И если проклятие работает иначе… что, если теперь оно заберет не кровь, а того, кто стал мне дороже крови? Я не переживу этого, Диз. Я не хочу снова хоронить. Дизель подошел к нему и положил руки на плечи. Его голос, обычно стальной, звучал мягко: — Послушай меня. Я не верю в твое проклятие. Я верю в факты. Тот факт, что мы вместе. Тот факт, что я… — он запнулся, слово «люблю» застряло в горле, но он выдавил его. — Что я люблю тебя. И если твое проклятие существует, то я брошу ему вызов. Мы бросим. Мы запримся в бункере, улетим на необитаемый остров, зароемся в землю. Мы переживем этот день. А потом еще один. И еще. Ты понял меня? Дей поднял на него заплаканные глаза и кивнул. 29 февраля. Они были в том же загородном доме. Только теперь Озон спал не один, а в комнате, смежной с их спальней. Дизель и Дей не сомкнули глаз всю ночь. Они сидели, обнявшись, на диване, пили вино и говорили. Обо всем. О том, кем хотели стать в детстве. О том, чего боятся. О том, что будет, когда они станут старыми и седыми. — Ты будешь самым красивым стариком, — шептал Дизель, целуя его в висок. — А ты самым ворчливым, — улыбался Дей. Часы пробили полночь. Первое марта вступило в свои права. Несколько секунд они сидели неподвижно. Потом Дей перевел дыхание и рассмеялся. Смех был нервный, истеричный, но счастливый. — Получилось? — прошептал он. Дизель притянул его к себе и поцеловал. Крепко, властно, не оставляя сомнений. В этот момент дверь в комнату тихо скрипнула. На пороге стоял Озон в пижаме, с растрепанными волосами. Он смотрел на них, склонив голову набок. — Озон? — Дей вскочил. — Ты как? Что случилось? Мальчик сделал шаг вперед. Потом еще один. Он подошел вплотную к дивану, где они сидели, и протянул руки. Одной рукой он взял ладонь Дея, другой — ладонь Дизеля. Он соединил их вместе, накрыл сверху своими маленькими ладошками и замер. Потом поднял глаза. В них не было пустоты. В них было осознание. И принятие. — Хо-ро-шо, — вдруг отчетливо произнес он. Первое слово в своей жизни. — До-ма. Дей разрыдался. Дизель, который не плакал с пяти лет, почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Они просидели так до утра. Втроем. Впервые в жизни каждый из них чувствовал себя не проклятым, не лишним, не сломленным, а частью чего-то настоящего. Проклятие ли это было, или просто череда страшных совпадений — никто не знал. Но в то утро, когда взошло солнце первого марта, Дизель, черствый богач, ненавидевший свою семью, понял, что только что создал новую. Ту, за которую будет драться. Ту, которую будет любить. Ту, которую, наконец, обрел. Дей, сидя рядом с ним и глядя на брата, заснувшего у них на коленях, впервые за долгие годы подумал о будущем. Не о следующем дне, не о следующей минуте, а о долгом, счастливом, их общем будущем. Дорога из битого стекла наконец-то привела их домой.