Двадцать девять лепестков

Мать умерла, когда Дей впервые увидел брата. Ей было двадцать три, ему — почти шесть, а Озон только что появился на свет в той же квартире, где Дей сейчас доживал свои последние дни. "Роды в домашних условиях" — так это называлось в протоколе. На деле — скорая, которая приехала слишком поздно, и отец, который с тех пор пил не переставая, пока не присоединился к матери через четыре года. Дей всегда считал, что это его вина. Двадцать девятое февраля. В этот день мир сходил с ума. Озон был особенным. Не в том смысле, в каком говорят "особенный ребенок" на детских площадках, косясь и перешептываясь. Он был просто Озоном — замкнутым в своем собственном мире, где всё имело порядок, где вещи лежали строго по местам, а чужие прикосновения вызывали дрожь. Математика давалась ему легко, люди — нет. Дей вырастил его. Дей был для него и матерью, и отцом, и защитой от мира, слишком громкого, слишком быстрого, слишком непредсказуемого. И вот теперь Дей умирал. Всё началось двадцать девятого февраля. Дей проснулся в своей комнате в старой двушке, которую они делили с Озоном, и понял, что мир выцвел. Не в переносном смысле, в котором он жил последние лет пять, а в буквальном. Обои в коридоре, которые Озон требовал менять каждые три года строго одного и того же оттенка бежевого, стали просто серыми. Любимый плед Озона, синий, как море на картинке из его детской энциклопедии, превратился в бесформенное пятно пепла. Даже собственные руки, лежащие поверх одеяла, казались фотоснимками из старой газеты. А потом он закашлялся. Первый лепесток упал на ладонь. Маленький, неестественно яркий, пронзительно-голубой, как кусочек неба, которого Дей не видел уже много лет. Лепесток был единственным цветным пятном в этом новом, обескровленном мире. Дей зажал рот рукой, пытаясь подавить кашель, чтобы не разбудить Озона. Брат спал в соседней комнате, и его режим нельзя было нарушать — иначе истерика, иначе день насмарку, иначе весь выстроенный мир рухнет. Лепестки сыпались сквозь пальцы, падали на пол, на подушку. Голубые. Как проклятие. Он сгреб их в кулак, зажал так сильно, что они хрустнули, и смыл в унитаз, пока Озон не проснулся и не увидел. Озон не любил ничего нового. Озон не любил изменений. А цветы из горла брата были самым страшным изменением из всех возможных. Двадцать девять лет. Вернее, семь лет, если считать по-человечески. Семь дней рождения, и каждый раз смерть. Отец — в его шесть лет (первый раз, когда праздник запомнился). Собака, единственное живое существо, которое любило его просто так, кроме Озона, — в четырнадцать. Друг детства, который пытался вытащить его из раковины, — в восемнадцать. Бабушка, иногда бравшая Озона к себе, чтобы Дей мог выдохнуть, — в двадцать два. И два года назад, когда ему было двадцать шесть, — девушка, которая, кажется, могла бы его спасти. Она просто уснула в его постели после того, как они задули свечи на дешевом коржике, и не проснулась. Оставался только Озон. И теперь проклятие пришло за ним самим. Дей не пошел к врачу. Куда идти? Сказать: "Доктор, у меня из горла цветочки лезут и мир стал черно-белым"? Его бы упекли в дурку быстрее, чем он успел бы чихнуть во второй раз. А Озон остался бы один. Этого нельзя было допустить. Вместо этого он продолжил жить. Вставал раньше Озона, чтобы смыть ночные лепестки. Готовил завтрак — строго по расписанию, строго те же продукты, что и всегда. Провожал брата взглядом, когда тот уходил на свою работу в библиотеку — единственное место, где Озон чувствовал себя в безопасности среди стеллажей, где всё разложено по полочкам, по алфавиту, по жанрам. А вечером, когда Озон засыпал под звуки старого вентилятора (белый шум успокаивал его), Дей садился на кухне и кашлял в темноту. Лепестки падали на линолеум. Голубые. Бесконечные. Он не заметил, когда именно начал задыхаться по-настоящему. Наверное, где-то на второй неделе. Цветов стало больше. Они уже не просто щекотали горло — они росли внутри, корнями впиваясь в легкие, расправляя бутоны где-то за грудиной. Дей понял, что это конец, когда в очередное утро не смог встать с кровати. Озон зашел к нему сам — нарушив все свои правила, все ритуалы, все табу. Посмотрел на брата своими светлыми, почти прозрачными глазами и сказал: — Ты болеешь. Это был не вопрос. Озон не задавал вопросов, когда знал ответ. — Немного, — соврал Дей, вытирая губы рукавом. Лепестки прилипли к ткани. Озон смотрел на них долго, очень долго, обрабатывая информацию. — Это не нормально, — наконец сказал он. — Люди не кашляют цветами. — Оз, иди завтракать, я сейчас приду. — Нет. — Озон покачал головой. — Ты не придешь. Ты слабый. Я измерю твою температуру. Он принес градусник, записал показания в свой блокнот (всегда записывал, всегда систематизировал), потом принес воды, потом сел на стул у кровати и уставился в стену. Это был его способ быть рядом — молча, не прикасаясь, просто существуя в одном пространстве. Дей смотрел на брата и чувствовал, как внутри всё разрывается от боли, не имеющей отношения к цветам. Кто позаботится об Озоне, когда его не станет? Кто будет следить за тем, чтобы продукты покупались строго по списку? Кто будет гасить свет ровно в двадцать три ноль-ноль? Кто будет принимать эту его странную, невысказанную любовь, которая проявлялась только в блокнотах и идеально сложенных вещах? Никто. Останется один. В мире, который для него и так слишком сложен. Дей заплакал впервые за много лет. Беззвучно, чтобы не напугать брата. Слезы смешались с лепестками, и Озон, увидев это, вдруг встал, подошел и — впервые за долгое время — дотронулся до его руки. Быстро, на секунду, словно обжегся. И отошел обратно к стене. — Не умирай, — сказал он ровно, глядя в пустоту. — Я не справлюсь один. Дей не ответил. Он не мог обещать того, что не в его власти. Они столкнулись у круглосуточного магазина, куда Дей выполз за хлебом, потому что Озон не ел ничего другого уже три дня, а запасы кончились. Дизель вылетел из своего черного автомобиля, как пуля, злой, взвинченный, с трясущимися руками. Очередная сделка пошла не по плану, очередной поставщик кинул, очередная доза кончилась раньше времени. Ему нужно было курить, пить, трахаться, убивать — неважно, просто выпустить пар. Он влетел в магазин, едва не сбив с ног тощего бледного типа в старом пуховике. Тот замер, уставившись на него, как на привидение. Глаза у типа горели. Буквально. В них плескался какой-то неестественный голубой свет. — Че вылупился? — рявкнул Дизель. Дей не мог отвести взгляд. Потому что этот человек был цветным. Самым настоящим, ярким до рези в глазах. Его кожаная куртка была черной, но такой черной, какой Дей не видел никогда — глубокой, насыщенной. Его глаза — стальными, с искрой. А главное — всё вокруг него словно подсвечивалось изнутри. Он был живым цветным пятном в этом мертвом мире. — Ты… цветной, — выдохнул Дей. Дизель моргнул. Потом медленно, угрожающе улыбнулся. — Слышь, работяга, ты обдолбался, что ли? Иди проспись. Он купил сигареты, кинул купюру и вышел. А Дей так и остался стоять, прижимая к груди батон хлеба и чувствуя, как внутри поднимается новый приступ кашля. Он зажал рот рукой, но лепестки просочились сквозь пальцы. Голубые. Как глаза того мужика. Как его собственные глаза, которые он теперь прятал за темными очками даже в помещении. Они встретились снова через неделю. Дей возвращался домой, когда увидел знакомую черную машину, припаркованную прямо у их подъезда. Сердце упало куда-то в район желудка. Район был не тот, чтобы такие тачки тут оставляли. Либо бандиты, либо идиот. Оказалось — и то, и другое. Дизель сидел на капоте, курил и мрачно смотрел на облупленную стену дома. Увидев Дея, он соскочил и направился к нему. — А вот и мой цветной приятель, — сказал он без тени улыбки. — Я тебя искал. — Зачем? — Затем, что мне не спится по ночам. Затем, что я думаю о твоих глазах. Затем, что у меня глюки, может быть, а может, и нет. Садись в машину. — Мне к брату надо. — Посадим и брата. Где он? Дей хотел отказаться, послать его, уйти. Но в этот момент дверь подъезда открылась и вышел Озон. Вышел ровно в то же время, в которое выходил каждый день — семнадцать тридцать. Вышел, увидел незнакомого человека рядом с братом, и замер. Озон смотрел на Дизеля долго, очень долго. Считывал информацию. Анализировал. Дизель, почувствовав этот взгляд, обернулся и встретился с ним глазами. — Это мой брат, — быстро сказал Дей, вставая между ними. — Озон, иди домой, я сейчас приду. — Нет, — сказал Озон. — Он не опасен. — С чего ты взял? — удивился Дизель. — Твои микродвижения. Поза. Дыхание. Ты зол, но не агрессивен. Ты ищешь помощи. — Озон говорил ровно, без эмоций, констатируя факты. — Ты пришел к нему. — Он кивнул на брата. — Значит, ты ему нужен. Дизель опешил. Он смотрел на этого странного парня с пустым лицом и безумно умными глазами и не знал, что сказать. — Он аутист, — тихо пояснил Дей. — Он… видит то, чего не видят другие. — Вижу, — подтвердил Озон. — Он цветной. Как и ты. Для меня все цветные, но ты ярче всех. — Он посмотрел на Дизеля. — Ты умрешь, если не изменишься. Скоро. Дизель побледнел под загаром. — Слышь, мелкий, это уже не смешно. — Я не шучу. — Озон развернулся и пошел обратно в подъезд, ровно тем же шагом, каким вышел. Дверь за ним закрылась. Дизель смотрел ему вслед, потом перевел взгляд на Дея. — Что за херня тут происходит? Вы два придурка с особой магией? Кто вы вообще такие? Дей вздохнул. И рассказал всё. Про день рождения, про смерти, про цветы, про серый мир. Про Озона, который останется один, когда он умрет. Рассказывал и кашлял, и лепестки летели на асфальт, голубые и хрупкие. Дизель слушал молча. А потом, когда Дей закончил, сделал то, чего никто не ожидал. Он открыл дверь машины и сказал: — Живите у меня. У меня хата большая, места хватит. И охрана, и врачи, если что. И этому твоему… — он кивнул на подъезд, — будет где развернуться со своей математикой. — Ты с ума сошел? — выдохнул Дей. — Давно, — согласился Дизель. — Но в психушке мне сказали, что я здоров. Так что выбирай — или ты дохнешь здесь в обнимку с панельными стенами, или попробуешь пожить по-человечески, пока не завянешь окончательно. И брата тащи. Дей колебался ровно секунду. Потом кивнул и пошел собирать вещи. Переезд оказался испытанием. Озон не любил новые места. Первые три дня он сидел в углу выделенной ему комнаты, лицом к стене, и раскачивался. Дизель, к удивлению Дея, не лез. Просто оставлял еду у двери и уходил. На четвертый день Озон вышел. Осмотрел комнату, коридор, кухню. Нашел книжный шкаф с идеально ровными рядами. Подошел к Дизелю, который варил кофе, и сказал: — У тебя хорошая библиотека. Но порядок нарушен. Детективы должны быть слева, классика справа. Я исправлю. Исправил. Дизель только головой покачал. А Дей тем временем угасал. Цветов становилось всё больше. Он уже не мог спать лежа — задыхался. Сидел в кресле, обложенный подушками, и смотрел, как за окном проплывает ночной город. Свет фар, огни окон — всё это было для него серым, тусклым, неживым. Только Дизель, входящий в комнату, приносил с собой цвет. Синий. Яркий. Живой. — Ты как? — спрашивал Дизель, садясь напротив. — Дышу пока, — хрипел Дей. Дизель молчал. А потом, в одну из ночей, когда приступ был особенно сильным, он сделал то, чего Дей от него не ожидал. Подошел, сел рядом на пол и взял его за руку. — Не смей, — сказал он тихо. — Не смей умирать, понял? Я тебя нашел. Я тебя не отпущу. — Ты меня не знаешь, — прошептал Дей. — Знаю. Ты тот, кто видит меня цветным. Ты тот, у кого брат аутист, и ты ради него горы свернул. Ты тот, кто умирает, но не жалуется. Этого достаточно. Дей смотрел на него, и впервые за долгое время внутри что-то дрогнуло. Не цветы. Другое. За два дня до роковой даты Озон заявил: — Я посчитал. Вероятность того, что проклятие передается через кровь, — 97.8%. Если Дей умрет в свой день рождения, я умру следующим. В ту же секунду. В ту же минуту. Статистика смертей за семь циклов подтверждает — всегда умирает кто-то из близких. Я — единственный близкий, кто остался. Значит, моя смерть неизбежна, если он умрет. — Заткнись, — рявкнул Дизель. — Я не боюсь, — ровно ответил Озон. — Я боюсь только одного. Что он умрет, а я останусь. Я не смогу без него. Дей слушал это из соседней комнаты и плакал. Лепестки летели в подушку, пропитывая ее голубизной. В ночь на двадцать восьмое Дизель не ложился. Сидел рядом с Деем, держал за руку, смотрел, как тот задыхается. Под утро Дей прошептал: — Если я не выживу… забери Озона. Не бросай. Он справится, если ему помочь. Он гений, просто другой. Обещай. — Заткнись, — зло сказал Дизель. — Сам будешь за ним следить. Я не нянька. — Обещай. Дизель молчал долго. Потом кивнул. — Обещаю. Но ты все равно не сдохнешь. Потому что я не дам. Он ушел на кухню, а когда вернулся, в руках у него был маленький пакетик с белым порошком. — Что это? — спросил Дей. — То, что может снять боль. То, что может дать тебе сил. Ты не умрешь сегодня. Я тебя вытащу. — Наркотики? — Лекарство, — жестко поправил Дизель. — Для тебя. Если ты будещь в отключке, цветам будет труднее тебя душить. Расслабься. Дей хотел отказаться, но новый приступ скрутил его так, что он потерял сознание от боли. Очнулся уже под утро, с сухим ртом и странным ощущением покоя. В груди было пусто. Впервые за долгое время — пусто. Дизель спал в кресле рядом, сбросив куртку на пол. Дей смотрел на него и чувствовал что-то, чему не мог подобрать названия. Двадцать девятое февраля наступило тихо. Озон с утра разложил на столе свои записи, графики, расчеты. Он сидел и ждал. Дизель не отходил от Дея ни на шаг. К вечеру Дей начал задыхаться по-настоящему. Цветы выходили уже не лепестками, а целыми бутонами. Голубые, нежные, они падали на пол, на колени, на руки. Озон подошел и сел рядом, вопреки всем своим правилам, вопреки нелюбви к прикосновениям. — Я здесь, — сказал он. — Я не уйду. — Уйди, — прохрипел Дей. — Ты умрешь. — Это мой выбор. Дизель смотрел на них и чувствовал, как внутри закипает что-то чужое, незнакомое. Страх. Настоящий, липкий страх потерять этих двух уродов, которые ворвались в его жизнь и перевернули всё вверх дном. — Слушайте, — сказал он, садясь на корточки перед Деем. — Ты, садовод хренов. Ты сказал, что я цветной. Что я единственный цветной. Значит, я — исключение. Если я — исключение, то и правила могут не работать. Я буду рядом. Всю ночь. И если твое проклятие попробует тебя забрать, пусть сначала меня возьмет. Я не боюсь. — Ты дурак, — выдохнул Дей. — Знаю. Они сидели втроем на полу роскошной квартиры, заваленной голубыми цветами, и ждали полночь. Озон считал секунды вслух. Дизель сжимал руку Дея так, что кости хрустели. Пять... четыре... три... две... одна... Взрыв. Дей закричал, выгибаясь дугой. Изо рта хлынул фонтан цветов — настоящий водопад из голубизны, они летели во все стороны, засыпая всё вокруг. Казалось, этому не будет конца. А потом всё стихло. Дей открыл глаза. Он лежал на спине, глядя в потолок. Рядом, вцепившись в его руку, сидел Дизель, бледный как мел. А с другой стороны — Озон, неподвижный, смотрящий в одну точку. — Жив? — спросил Дизель севшим голосом. Дей попробовал вдохнуть. Воздух вошел легко, без боли, без хрипа. Он сел, осмотрелся. Комната была завалена цветами по колено. Голубыми, нежными, живыми. — Я… — начал он и замер. Потому что мир вокруг больше не был серым. Ковер под цветами оказался бордовым. Стены — кремовыми. Лицо Озона — бледно-розовым, с голубыми, как у него самого, глазами. А Дизель… Дизель сидел напротив, и в его стальных глазах плескалось столько всего, что Дей не мог отвести взгляд. — Цветной, — выдохнул он. — Сам ты цветной, — автоматически огрызнулся Дизель, но голос дрогнул. Он подал руку, помогая Дею встать. Цветы хрустели под ногами, разлетаясь голубыми брызгами. Дей пошатнулся, и Дизель поймал его, прижал к себе, не отпуская. — Больше никогда, — прошептал он куда-то в макушку. — Понял? Никогда. — Я не обещаю, — тихо ответил Дей. — Но сегодня я жив. Они стояли так, обнявшись, посреди комнаты, заваленной цветами. Озон смотрел на них, и на его лице впервые появилось что-то похожее на улыбку. Кривую, неумелую, но настоящую. — Ты теперь с нами, — сказал он Дизелю. — Навсегда. Я посчитал. Вероятность того, что ты уйдешь — 0%. Дизель хмыкнул, но рук не разжал. — Гений, блин. Ладно, пошли завтракать. Я голодный как волк. Они пошли на кухню, оставляя за собой голубые следы. И когда Дизель, проходя мимо, на секунду прижался губами к виску Дея, тот не стал отстраняться. Только улыбнулся — впервые за долгие месяцы. Впереди была целая жизнь. Цветная, настоящая, живая.